Безопасность

      — Хван, ты ведь уже всё решил. Не понимаю зачем тебе, спустя месяц, ещё один невнятный разговор? — Банчан складывает руки в замке, облокачивается на свой стол и серьёзно смотрит на прекрасного, но измученного человека напротив.       Хёнджин сидит расслабленно, но весь его вид кричит о том, что он не досыпает, одежда мятая, а обычно уложенные волосы небрежно распущены и поблёскивают, вряд-ли из-за модного блеска.       Он чуть прокручивается на стуле, смотря на незаполненные отчёты на столе. Вздыхает тяжело, думая, что ответить.       — Чан, — всё же начинает говорить Хван, — а вдруг он и правда что-то сделает с собой? — нервно закусывает губу, вспоминая сбивчивое дыхание в трубке телефона и полные слёз слова, которые по-настоящему испугали.       — Послушай. Это просто манипуляция, — отсекает Чан уставше, — зачем ты вообще ответил на его звонок? Сказал же, что заблокировал?       — Я блокировал, правда, но ведь месяц прошёл уже и, я подумал, что… — Хёнджин замолкает, снова прикусывая губу, закрывает глаза, глубоко вздыхая. — Я не знаю зачем. — отвечает он, чуть подумав, всё ещё с закрытыми глазами.       Они погружаются в тягостное молчание. Банчан раздражён, а Хёнджин растерян. Тишину кабинета разбивает только приглушённый дверьми коридорный топот. Сейчас конец рабочего дня — все постепенно покидают участок, спеша домой.       — Чан, ты прав, — вдруг встряхивается Хван, вставая с нагретого стула. Он поправляет помятую одежду, осознавая, что помочь ей может только качественная глажка. Берёт в руки пальто, которое выглядит не более лучше, чем рабочая форма и снова тяжело вздыхает.       — Чан-хён, я рубашку одолжу твою? — смотрит извиняющимся взглядом Хёнджин, зная, что тот не откажет.       Банчан на это просто машет рукой в сторону небольшого шкафчика, отвечая ещё более раздражённым взглядом:       — Только постирай потом.       — Верну в лучшем виде. — отзывается Хван, открывая шкафчик и сразу же беря в руки чёрную рубашку.       Быстро переодев, хотя бы верх, он всё же одевает пальто — на улице осень.              — Хён, спасибо.       Чан снова машет рукой и недовольно говорит:       — Не за что.

-//-

      Метро не заполнено и толкучки нет, но гнетущее ощущение полупустых вагонов нервирует. Жуткое граффити напротив ещё больше усугубляет ситуацию. Всё мрачное, тусклое и грязное.       Самое неприятное, что и Хёнджин чувствует себя так же. Рубашка Банчана, пусть и чистая, но неприятно липнет к потному телу. Немытые волосы лоснятся, и привычка поправлять их, каждый раз напоминает, как неопрятно он сейчас выглядит.       После недолгой, но неприятной поездки, он проходит ещё пару слабо освещённых улиц, наконец доходя до некогда общей квартиры.       Хёнджин, не до конца обдумав свои действия, останавливается, глядя на старый обшарпанный дом, вглядываясь в тускло освящённый подъезд. Он морщится — никогда раньше здешняя затхлость не бросалась ему так ярко в глаза.       На доли секунды проносится мысль, что его пребывание здесь бессмысленно, сразу же стираясь тревогой за парня, пусть и бывшего.       Хван боязливо заходит в подъезд, и почти на ощупь, по памяти, добирается до заветной двери. Стоит перед ней, будто пойманный зверь, не решаясь не уйти, не сделать шаг вперёд.       «Всё нормально. Всё будет хорошо. Мы просто поговорим», — он убеждает себя, пытаясь отогнать мрачные мысли и картинки, которые так живо рисует богатое воображение.       Переступая с ноги на ногу, вновь, поправляя безнадёжно мятое пальто, он стучит в дверь, за которой слышит шаркающие шаги.       Он собран, уверен в себе и готов к сложному разговору.       Так он думает, пока не видит взгляд Минги из-за открывшейся двери.

-//-

      «Абсолютно невменяемый», — вот что успевает подумать Хёнджин в своём быстро паникующем сознании. А причина паники была явная.       Не успев сказать и слова, его резко втянули в квартиру и прижали к закрытой двери.       Кажется, на периферии сознания, он услышал неприятный хруст рубашки Чана. А так же, явно почувствовал, твёрдость двери своей спиной и затылком.       Слишком быстро. Молниеносно. Паника захлёстывает, и он, по профессиональной привычке, ставит блок руками, который тут же разбивают, как у неумелого школьника.       Кислород вдруг покидает лёгкие, и только сейчас, Хёнджин осознаёт, что его душат.       Он уже не разбирая, просто «барахтается», пытаясь попасть руками хоть куда-нибудь, а когда понимает, что не может вздохнуть, руки сами тянутся к чужим крепко сжатым. Он сипит, не может даже закричать. Его бешено бегающие глаза вдруг встречаются с другими — неадекватно выпученными, почти на выкате. Страх, следом за паникой, расползается молниеносно.       И следующее движение, что потом он будет прокручивать почти год, он делает из последних сил и совершенно неосознанно. Хван бросается вперёд и отчаянно целует человека напротив.

-//-

      Время словно остановилось. Спасительный глоток воздуха ярым потоком ворвался в лёгкие. Перед глазами заплясали разноцветные пятна. И почти осмысленный взгляд Минги. Который, как в замедленной съёмке, превращался в оскал.       Руки на горле, которые на мгновение ослабли, вновь схватили и резко дёрнули в сторону. Так обычно выкидывают мусор, ненужные вещи.       Он почти летит, встречаясь с холодным паркетом, но не чувствуя боли — сейчас важнее дышать. Хёнджин словно младенец, у которого только что раскрылись лёгкие.       — Дрянь! — разрезает бас Минги не до конца чёткую картинку.       Следующее что он видит, как его бывший парень опрокидывает винтажный комод. Как гардеробный шкаф летит следом.       В его мыслях проносится запоздалое: «Если бы я так далеко не отлетел, был бы погребён под старой мебелью».       Минги что-то рычит, кричит и крушит всё вокруг, медленно продвигаясь к нему.       А он усиленно дышит, чувствуя бешенную пульсацию вен, стук сердца, что отдаётся в висках. Он не встаёт, наблюдает свою медленную и сокрушительную смерть. В этом Хёнджин не сомневается. И почему-то первое о чём он сожалеет, это рубашка своего друга.

-//-

      Теперь уже без сомнений — нежная ткань рубашки рвётся, как только сильные руки хватают и тянут на себя, заставляя голову Хвана оказаться в невесомости.       — Шлюха! — рычит Минги, брызгая горячей и липкой слюной. Кажется, пахнет соджу. — На меня смотри! — низкий бас разрывает прихожую, резкий толчок, и он снова ударяется затылком о пол.       Он чувствует пару пинков по ногам, а потом растворяется в ненависти и злобе некогда любимого человека. Он не сопротивляясь тонет, не чувствуя никакой боли, только разочарование и стыд.       Несуразные мысли врываются в его голову, что-то вроде: «Ты же полицейский! Просто вдарь ему с ноги!» или «Как я возмещу рубашку, зарплата только через месяц».       Хёнджин не слышит ни не прекращающегося потока ругани Минги, ни громкие хлопки кулаками, которые прилетают то по стенам, то по уже лежащей мебели, то по нему самому, не слышит он и взволнованных криков соседей за замкнутой дверью.       Хёнджин будто здесь и нигде одновременно.       Позже, психолог расскажет ему, что это был «приступ» острой дереализации. Но сейчас он не тут и не там. Просто лежит, пытаясь дышать, изредка ловя до жути знакомый, но отталкивающий образ взбешённого человека.

-//-

      Время в его распавшемся мире текло густым, липким мёдом. Звуки доносились как из-под толстого стекла: приглушённые, искажённые, лишённые смысла. Даже новый звук — оглушительный, сухой удар в дверь — отозвался где-то далеко, как стук в соседней квартире.       Удар повторился. И ещё. Древесина затрещала жалобно и громко.       В тусклом поле зрения Хёнджина, уставленном в потолок, что-то изменилось. Тень Минги метнулась от него, превратилась в размазанное пятно ярости, устремившееся к источнику шума.       Потом был новый голос. Не низкий, хриплый бас Минги, который рвал и метал. А другой. Твёрдый. Чёткий. Прорезавший вату в его ушах, как лезвие.       «ПОЛИЦИЯ! НА ПОЛ!»       Команда прозвучала не криком, а холодным, неоспоримым приказом. В этом голосе не было безумия. В нём был порядок. То, чего в этом аду не было уже целую вечность.       И что-то внутри Хёнджина, глубоко в том месте, где ещё теплилось сознание, отозвалось. Не мыслью, а чистым, животным инстинктом: «Спасение».       Он медленно, с трудом, словно сквозь слои льда, повернул голову набок. Из глаз текли слёзы — он не плакал, это текло само.       Сквозь мутную пелену он увидел мелькание полицейской формы. Белые волосы, яркие, как вспышка в тусклой квартире. Движение — быстрое, профессиональное, без единого лишнего жеста.       Потом был грохот, звук борьбы, приглушённые ругательства Минги, резко оборвавшиеся. Но Хёнджин уже не следил за этим. Он следил за ним. За человеком в форме, который, скрутив его личного агрессора, на секунду обернулся, и его взгляд упал на Хёнджина, лежащего на полу в клочьях разорванной чужой рубашки.       В этом взгляде не было ни ужаса, ни жалости. В нём было решение кажется всех его проблем.       Следующее, что Хёнджин почувствовал, — это не прикосновение рук. Сначала на него пахнуло холодом с улицы. Потом на его плечи, спину, на всю его сжавшуюся от стыда и боли фигуру, легла тяжесть грубой ткани. Куртка. Она накрыла его, как щит, как баррикада, отсекая весь ужас, весь этот кошмарный мир.       И тогда тот же голос, но уже без стали, тихий и настойчивый, прозвучал прямо над ухом:       — Всё. Всё закончилось. Вы в безопасности.       Хёнджин не видел лица говорившего. Он уткнулся носом в рукав куртки, втягивая запах. Дождь. Холодный ноябрьский асфальт. И что-то ещё… неуловимое, может запах дома, которого у него не было уже очень давно.?       Он не помнил, как тот же голос спросил его имя. Не помнил, как его подняли и вывели из квартиры, где соседи в ужасе жались у дверей. Он зато помнил это. Запах куртки. И звук этого голоса, который стал первым твёрдым островком в океане его рухнувшей реальности.       И именно с этого островка, через несколько часов, начался его первый спокойный сон за много месяцев.