Новый год без настроения, но с любовью

Нечаева была из тех, кто ненавидит Новый год. Тридцать первое декабря, не оотмеченное в календаре красным цветом, для Ксении Борисовны – день максимального отчуждения. Никакого новогоднего настроения, одно желание: задернуть темные шторы поплотнее, чтобы не видеть жалкие попытки людей казаться счастливыми по расписанию. Все эти фальшивые улыбки, маски на лицах людей, как будто им взаправду нравится вся праздничная суета: выбор подарков друзьям, близким родственникам, покупка и вечная готовка к новогоднему столу, а очереди на кассу – отдельное испытание. Мир словно погружался в хаос: телефон разрывается от людей, которых, слава Богу, не вспоминаешь весь год, но именно в этот проклятый день они решают о себе напомнить, пожелания «нового счастья», когда не веришь в реальность старого. Детство прошло, и волшебное восприятие праздника тоже. Ксюша никогда не принимала бурного участия в праздновании Нового года – только если заранее не купит необходимые продукты для оливье, которым она закинется до приёма фенибута, и пару чисто символических подарков. Взрослый ритуал здоровой менталки – миска оливье, съеденная махом, горький привкус таблетки, запитой водой – единственный верный способ пережить эту поганую ночь. Так было бы и в этот раз, если бы не Маша. Её «Мария Андреевна». Даже в мыслях после «Мария Андреевна» следовал смешок. Кто мог подумать, что девушка в форме изменит давно бесцветную жизнь замминистра в лучшую сторону? – Ксень, у меня к тебе просьба, поможешь? – Маша нашла Ксюшу на кухне: она распаковывала свой заказ с мака. – Смотря какого характера просьба, – ответ в стиле Нечаевой. Ксюша отложила бургер на потом, обошла барную стойку, руки ловко обвили пояс генерал-лейтенанта, подбородок устроился на плече любимой, вдыхая знакомый аромат, успокаивающий лучше всякого фенибута. – Поможешь нарядить ёлку, – Маша смотрела прямо в глаза, как-то по-особенному. В нём не было ни капли стального блеска, обращённого к подчинённым. Сейчас перед Ксюшей была не генерал-лейтенант, а девушка, которая хотела домашнего уюта и разделить его не просто с человеком, а с тем, кто ей по истине дорог. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу этот праздник и всё с ним связанное, аж тошнит, – Ксюша правда ненавидела всё это: новогоднюю готовку, наряжать ёлку, противные иголки на ковре, пытающуюся гирлянду. – Одна не справишься, что-ли? – Я хочу вместе с тобой, – такой почти умоляющий голос. Архипова развернулась, не выбираясь из кольца рук Нечаевой. Две властные девушки стояли лицом к лицу. Взгляд «Марии Андреевны», обычно для работы холодный и пронзительный, способный заставить подчинённых вмиг вытянуться по струнке, сейчас же был мягким. Ксюша обезоруживала её. Тяжёлый вздох. Замминистра прижалась лбом к её лбу. В простом движении было всё: и недовольство, и капитуляция. Против этих неземных голубых глаз у Нечаевой не было протокола защиты. – Ты невыносима, – лишь это смогла прошептать Ксения. – Знаешь же, что не могу тебе отказать, когда ты так смотришь. В ответ Маша хитро улыбнулась, сокращая последнее расстояние между ними. – Генерал-лейтенант, вы используете запрещённые приёмы. Поцелуй начался как соглашение без слов на всё, что Марии взбредёт в голову. Она сделает всё, только бы быть рядом с девушкой, чувствовать её тепло, просто ощущать присутствие родной души. Поначалу осторожный, словно Архипова прощупывала почву, невесомый, как первый снег, который Нечаева не любила. Но через мгновение он кардинально изменился, становясь не просто поцелуем, а ответом на «бесцветные» годы, что были «до». Поцелуй с привкусом свободы, действия, за который их никто не мог наказать, ведь они были на кухне, вдали от рабочей публики. Свободу, которую они могли позволить здесь, на кухне, вдали от министерских коридоров, строгих регламентов и лишних глаз. Ксюша отвечала жадно, по-собственнически, пальцы рук сильные сжимали тонкую талию Маши. С каждым соприкосновением губ сильнее въедался терпкий вкус нежности, домашнего тепла, которого Нечаевой раньше не хватало. Заваленные рабочие дни с таблицами, графиками, отчётами и ненавистными праздниками перестали существовать. Осталось мгновение счастья, которое хотелось продлить, заморозить временную ленту. Момент, когда суровая «Мария Андреевна» становилась просто Машей – единственным человеком, ради которого она была готова даже нарядить эту чёртову ёлку. Кто знает, может, в этом году ольвие и фенибут окажутся невостребованными? Когда они нехотя отстранились друг от друга, Ксения, тяжело дыша, едва слышно усмехнулась, уступая Марии: – Ладно, давай сюда свои коробки с игрушками. Но если я разобью хотя бы один шар – это будет на твоей совести.