Люди не спят – о белой неге поют.

             Константин Геннадьевич Саушкин был очень занятым Тëмным.       И это даже была самая настоящая правда, а не отговорка, как некоторые могли бы подумать — в конце концов, какие идиоты верят Темным, тем более — Московским Темным просто на слово?       Но Константин Геннадьевич предпочитал ко лжи не прибегать, просто потому, что действительно был занятым Иным, и держать в голове ложь, пытаясь не запутаться в правде, было неудобно и даже слегка раздражающе.       Занимался Темный Иной Константин Саушкин много чем. Наукой, охотой, рыбалкой, предпринимательством и популяризацией донорства — и все эти занятия ему, без всякого сомнения, нравились. Но наверное лишь потому, что всё это было лишь хобби.       Основная же деятельность Константина Геннадьевича заключалась в самой примитивной работе на Дневной Дозор Москвы. И всё было бы хорошо, если бы на этом его работа и заканчивалась — была бы куча времени на хобби. Но — нет. У Саушкина, по его мнению, была самая неблагодарная должность, которую только можно было придумать…       Он знал о чем говорил, всё-таки он был не абы кем, а главой Дневного Дозора.       Это был не самый модный, не самый яркий и не самый значительный социальный ярлык, который можно было бы повесить на Саушкина, но именно этот ярлык лучше других въелся в структуру Иного общества, поэтому Константина уже век воспринимали только так.       Никто не знал и уж точно не помнил фамилию ученого и всех его учеников, открывших группы крови, но не на рукаве, и другие исследования в этой области.       Но, возможно, и хорошо, что история не запомнила имени человека, который внушил всем, что кровопускание — это классно…       В общем, у Константина действительно было очень много дел! И Дозорных, и научных — с особой любовью Саушкин занимался, конечно, последними — всё-таки современная наука не стоит на месте, и чтобы понимать в ней хоть что-то — надо быть в ней постоянно, что затруднительно, с его основной-то работой.       Некоторые Светлые, на которых не хотелось показывать пальцем, но которых периодически хотелось упокоить в Сумраке, заявляли, что вся деятельность начальника Темных — всего-то попытка убедить самого себя, что он ещё жив и вообще не выпадает из быстро меняющегося мира.       Константин плевался. Вот ещё — будет он слушать мнения каких-то там Светлых, но всё больше посвящал себя не многоходовкам, а научным изысканиям, обещая непослушным подчиненным что, если вдруг они задумают какие-то там акции против Света и добавят тем самым ему работы, то в мгновение ока станут подопытными крысами и вся их кровь уйдет на служение делу науки, а не делу Тьмы.       Короче, Константин гнался за своей зазнобой — наукой — со всей своей вампирской прытью. Так что, возможно, один небезызвестный Светлый был даже прав в своих предположениях.       Он как раз и сидел перед Константином Геннадьевичем, умудрившись проскользнуть мимо слоёв Сумрака так, чтобы не потревожить щиты офиса Дневного Дозора и разместившись в чужом кабинете с такой вальяжностью, что хотелось его придушить.       — Поубиваю, — мрачно пообещал Саушкин.       — Тю, кого это? Меня? — удивился Антон Сергеевич Городецкий. До ужаса бесячий Светлый, глава Ночного Дозора, персонаж греческих легенд и личная заноза в вампирской жизни Саушкина уже не одно тысячелетие. Короче говоря — друг.       — Придурков на охране, которые тебя прошляпили.       — Да ладно тебе, — махнул рукой Городецкий. — Всё равно не смогли бы — уровень маленький. Ты бы по нашему примеру две охраны выставил, что ли, а то мало ли, кто к тебе кроме меня может нагрянуть, — Светлый поиграл бровями, после чего лениво потянулся. Саушкин смотрел на стул, пытаясь сдержать себя от иррационального желания растворить его в Сумраке, чтобы Антон Сергеевич полетел на пол, желательно, сильно приложившись головешкой. Может быть, так мозги на место встанут — если там вообще есть, чему вставать на место.       — А кроме тебя нет таких идиотов, которые бы без предупреждения к главе Дневного Москвы могли сунуться. Даже Инквизиторы сдержаннее будут, — наконец сообщил Костя, отводя взгляд от стула. Всё-таки, если Городецкий расшибет тут голову — Косте не отмазаться от Светлых и Инквизиторов. А у него там в центрифуге новые образцы, над которыми он корпел три месяца. Нельзя ему сейчас конфликты провоцировать.       Светлый не обратил внимание не неприкрытое оскорбление, с интересом обводя кабинет взглядом.       — Ой, какая штучка интересная. С кого снял?       — Не заглядывайся, это вампирское. Че тебе надо?       — Даже чаем не напоишь? — с преувеличенной скорбью поинтересовался Городецкий.       — Этим пусть твоя жена занимается. А у меня работа. Излагай и пиздуй отсюда.       — Ой, какие слова мы выучили! — восторженно провозгласил Антон. — А теперь пошли меня нахуй.       — Тебя когда-нибудь через вампирские тропы выкидывали? — мрачно уточнил Саушкин.       — Да, — ничуть не смутившись, кивнул Светлый. — Ты. Раз пять, если мне не изменяет память.       — Шесть.       — Пять. Последний раз не считается — я уже сам уходил, когда ты мне дороги спутал. Так что пять, — Пресветлый запнулся. Потом нахмурился: — Так, а к чему я вообще пришел-то?       — У главы Светлых теперь проблемы с деменцией? — весело уточнил Саушкин. — Дай Сумрак, ты забудешь дорогу к моему кабинету!       — Не надейся, моя клыкастая зазноба, к тебе дорогу я всегда найду. Деменция — не импотенция, жить можно! — продекламировал Городецкий, хлопая в ладоши. — Так вот. Какие планы на Новый год?       — Тебя твоя Великая головой о стену стукнула? — удивился вампир. К чему такие вопросы?       — Ага, — мечтательно выдохнул Городецкий, влюбленно прикрывая глаза. — Но это к делу не относится. Скучно мне, Костя! Скучно! Давай учудим чего-нибудь? Только не как в прошлый раз, когда ты самолично чудить отправился — Казахстан до сих пор вздрагивает, когда тебя вспоминает.       Саушкин устало вздохнул. Казахстан ему этот… всегда припоминают. Нет, чтобы чего-нибудь стоящее припомнить, но Светлые почему-то всегда про Казахстан вспоминают.       — Антон, че ты хочешь? Дай молодняку пожить спокойно, без твоих этих… — Константин помахал рукой в воздухе, но, не подобрав приличного эквивалента, сказал, как есть: — …выебонов.       — Я же и обидеться могу, вообще-то! — возмутился Светлый. — Идея следующая…       Саушкин с ровным лицом выслушал сбивчивое объяснение старого маразматика, которого лишь по ошибке Сумрака звал своим другом, и с каждой секундой всё больше крепло в нем желание то ли улететь в отпуск как можно быстрее — хоть огромной летучей мышью — то ли просто-напросто удариться головой о собственный стол до смерти.       Последнее сделать было проблематично: во-первых, не хотелось пачкать стол и документы собственной расшибленной до крови башкой, во-вторых, у него всё ещё интересные образцы в центрифугах крутятся, а в-третьих, регенерация всё равно не позволит ему так просто уйти от взбудораженного Светлого. Да и он сам не отпустит — Костя знает. Плавал.       Едва Пресветлый закончил излагать свои мысли, Костя, как хороший друг, не стал врать, и сказал, как есть:       — Хуйня идея.       — Так и знал, что ты согласишься! — вдохновленно провозгласил Городецкий, радостно хлопая в ладоши.

***

      У Кости был целый декабрь, чтобы морально подготовиться к тому, что придумал Городецкий. Но, оказалось, что даже этого времени недостаточно, чтобы смириться с некоторыми его решениями.       Саушкин моргнуть не успел, занятый экзистенциальным кризисом и новыми образцами для своей научной работы, как уже наступило тридцать первое декабря. Большие сугробы, снег, которых не бывало в Москве последние зимы, удивительно безоблачное небо и… Городецкий.       Костя, трезвенник не по выбору, а по обстоятельствам, очень пожалел, что не может напиться плохим алкоголем, как иногда делал его друг, чтобы позабыть вообще все обстоятельства, которые были непосредственно связаны с происходящим вокруг него. Поэтому достал подрагивающей рукой портсигар и нервно закурил.       — С каких пор ты куришь? — удивился Городецкий. — Дай мне тоже!       И протянул ладонь в красной варежке.       Саушкин всё-таки решился ещё раз оглядеть Светлого, но моментально об этом пожалел: вид Городецкого в гриме и облачении Деда Мороза вызывал что-то среднее между безудержным весельем, истерикой и икотой.       — Че ты, в анабиоз впал, мышь летучая? — Уточнил… Дед Мороз, весело подмигивая.       — Я тебя в наркологичку с твоими идеями сдам, — пообещал Саушкин, протягивая Светлому дорогущий портсигар.       — Да ладно! Зато ты можешь придумать изощренный план мести — в конце концов, после твоих к моим поедем!       Некоторые знакомые Косте Великие называли Пресветлого Городецкого затычкой в каждой бочке. Но, умудренный опытом и обществом именно этого Светлого, Костя знал, что это совершенно не так. Просто у Городецкого… ну, нельзя сказать, что были повернуты мозги. Это, безусловно, тоже. Просто скорее всего Антон Сергеевич где-то прочитал, что уныние — самый страшный грех, и с тех пор его модус операнди заключался в одной-единственной фразе: «Кто грустит, тот трансвестит».       А Темным Светлая радость, как красная тряпка для быка — молодняк почему-то всегда воспринимал это как личное оскорбление. Однажды на кухоньке маленькой хрущевки, где в свое время жил Пресветлый, Антон красноречиво высказался, что это поведение можно разобрать по Фрейду и, если углубиться, то выходило, что у Темных либо маленький член, либо недотрах, если их так уж сильно бесит чужая радость.       Костя, потерявший смысл происходящего ещё за полчаса до этого умозаключения просто покивал головой. Из-за чего Пресветлый последние лет дцать всем говорил, что у Московских Темных и маленький член, и недотрах — это ему подтвердил уважаемый Темнейший, между прочим!       Короче, самое страшное оружие Московского Пресветлого заключалось не в опыте и знаниях, а в радости и спонтанности. Предугадать его действия пытались многие, но получалось не у всех. Казалось, что рядом с ним даже линии вероятности сбоят, превращаясь в плохой сигнал.       — Можно я не буду присутствовать? — попросился очень несчастно Костя, докурив сигарету. Он и без всякой магии знал, что Светлый собирался сделать — знал, и до последнего оттягивал этот момент.       — Тю! А кто же меня через охрану проведет? — удивился Антон, одной этой фразой убивая все надежды Константина на спокойный вечер. — Ну уж нет — давай со мной! Позориться — так вместе!       Саушкин прикусил язык, чтобы не разразиться гневно-язвительной тирадой о том, чья была это идея и кто именно их позорит, потому что прекрасно знал: Антону будет абсолютно всё равно.       Молясь всем Богам, которых только мог вспомнить мозг, Константин Геннадьевич нацепил на свое лицо маску невозмутимости и, едва слушая притворные охи и ахи от Антона, что тащил на плече красный мешок с подарками, зашел в офис.       Саушкин кивнул охранникам и, не давая Пресветлому и рта раскрыть, потому что знал, что если позволить Городецкому перехватить инициативу, то тот доведет всех его сотрудников до истерики, приказал:       — Соберите всех в конференц-зале. Кого не будет — тому… — Костя запнулся, кинул быстрый взгляд на улыбающегося идиотом Городецкого. — Дедушка Мороз будет вручать подарок… лично.       Охранники не двинулись с места, с перекошенными от шока лицами рассматривая «Деда Мороза». Городецкий пару раз выдал звуки утробного хохота сказочного персонажа, намереваясь, наверное, что-то сказать, но Темнейший перебил, громогласно гаркнув:       — Быстро!       И то ли оборотни на охране научились обращаться в насекомых, то ли от страха просто ухнули на нижние слои — в любом случае, через секунду на ресепшене никого не было.       Закралась удивительно привлекательная мысль просто оставить Городецкого наедине с оравой Темных, а самому улететь, и будь, что будет, но все мечтания прервал всё тот же Светлый, который, подхватив Костю за локоток, мило поинтересовался:       — Может, будешь моей Снегурочкой?       — Сейчас… эта Снегурочка… — угрожающе начал Костя, чувствуя, как вокруг него бурлит Сумрак. — Своему дедушке… оторвет кое-что… и дедушка… станет бабушкой…       Антон хохотнул, ничуть не смущаясь ходящего ходуном Сумрака:       — Ишь ты, извращенец! Если хочешь подержать меня за член — так и скажи, не обязательно приплетать сюда свои инцестные фантазии, — после чего Светлый по-дружески, очень тихонько, совсем не больно, врезал Косте ладонью по спине так, что Дневной Дозор чуть не остался без начальника. — Пойдем! О, какой фикус, можно заберу?

***

      Косте было много лет. Это безусловно хорошо, когда ты высокого уровня, это безусловно отлично, когда ты глава столичного Дозора, это безусловно замечательно, когда надо участвовать в битве или разрабатывать многоходовки против Светлых и это просто охренительно, когда Городецкий начинает творить херню.       Просто потому, что за много лет хочешь не хочешь, а научишься абстрагироваться от внешнего мира, и только это сейчас держало Константина Геннадьевича от самоубийства и психоза.       — А кто расскажет мне стишок — получит дополнительные выходные на январские!       Костя закусил губу, сдерживая протяжный, мучительный то ли вой, то ли стон.       Его сотрудники сидели ни живые, ни мертвые, во все глаза рассматривая главу Ночного Дозора, который, очевидно, окончательно сошел с ума. Он ощущал и на себе взгляды собственных подчиненных, но умело делал вид, что у него тоже экзистенциальный кризис. В общем это даже не было ложью, просто смотреть на кого-либо Костя не решался — у него была очень нежная, и более того — расшатанная психика. Ему не надо было видеть, с каким лицом вещает Городецкий в костюме Деда Мороза про Новогоднее чудо, зачитывая стишки.       Это, как он сказал месяц назад, должно было поднять боевой дух (Кому? Темным? На что? На борьбу со Светлыми?), новогоднее настроение (Зачем?), укрепить коллектив (От ужаса?) и просто привнести Свет (В Дневном и без него было неплохо, вообще-то).       Спорить с Городецким было подобно кулачному бою с танком, который пер на тебя с неотвратимостью пули, поэтому Косте оставалось это просто… пережить.       — Здравствуй, Дедушка Мороз! Тут такое дело: хорошо, что ты с мешком — надо спрятать тело! — раздался чей-то насмешливый голос, и Костя еле подавил в себе желание разобрать, кто это там у него такой смешной, сука, затесался.       — Хо-хо-хо! — засмеялся Антон, будто был аниматором в детском саду, и Костя еле подавил в себе дрожь. — Мокруху на меня не вешай — иначе сам в мешке окажешься. Но стишок хороший! Держи.       Костя не видел, что там протянул Городецкий его сотруднику, но надеялся, что что-то взрывоопасное. И юмористов меньше, и Светлого можно под трибунал подвести.       — А выходные? — раздался разочарованный голос.       — А ты разве стишок рассказал? Тю, две строчки. Вот какой стишок — такой и подарок!       Где-то справа от себя Костя услышал другую версию двустишия про деда Мороза: «Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты! Подари на Новый год БМВ икс пятый!», и следом: «Добрый, сука, Дед Мороз, не еби-ка ты нам мозг». Конкретно с последним Саушкин был согласен, но так и не рискнул сказать об этом вслух. А то ещё и его заставят стишки читать… ради выходных.       — У меня есть! — подал голос кто-то из ведьмочек. Костя пожелал себе сил и здоровья, хотя бы психологического… Потому что у Донниковой — главной ведьмы Дневного — в подчинении выживали самые… ну, как это помягче… в общем, бесстрашные и лишенные всякого чувства стыда.       Миленький голосок, больше похожий на детский, ехидно, но торжественно продекламировал: — Удача задом повернулась? Воспользоваться ей спеши — Коль в пошлой позе изогнулась, Дай этой детке от души! Чтоб в Новый год она скорее Спешила всё тебе отдать! Ну а когда любовь не греет — То надо бы уже и закопать!       Костя заскрежетал зубами. Была б его воля… всех бы закопал. С Городецким в одной могиле, чтобы он всех и после смерти преследовал.       Пресветлый тем временем радостно захохотал, похлопал в ладоши.       — Умница, дочка! Возьми подарок. И на январских можешь отдыхать!       Костя вообще не понял, когда это вдруг Городецкий вместо него стал начальником Дневного Дозора, раз направо и налево выходные раздает, но решил не вмешиваться. Уж лучше так… чем хороводы вокруг ёлки.       Продолжалось это безобразие минимум час. Или больше. Костя перебирал в памяти лекцию по атомным орбиталям, вспоминая, как вообще их вывели с помощью уравнения Шрёдингера.       Об этом было думать куда приятнее, чем о том, что в данный момент Городецкий подбивал его сотрудников на «танцевальный баттл под новогодние биты». Фантасмагория.       Несколько раз Саушкин позорно пытался сбежать, но у Антона, блять, был какой-то специальный радар, который будто докладывал Светлому о желании Темнейшего съебаться. Короче, бежать было бесполезно.       Последним пристанищем ему послужила небольшая белая доска, на которой маркером иногда что-то писали во время собрания. Костя, пока все были заняты очередным конкурсом, просто задвинул за доску стул и залез туда с ногами, чтобы его уж точно не было видно невооруженным взглядом.        Так он и просидел последние полчаса, разбирая письма в электронной почте и едва сдерживаясь, чтобы не написать Светлане — жене Городецкого. Только вот… что она могла сделать? Зная её, она просто отправит в ответ стикер из дурака онлайн, тот, который с букетом.       Костя нахмурился, когда вдруг понял, что не слышал голос Городецкого уже минуту. Но выползать из своего укрытия было… страшновато.       От тяжких дум его избавил сам Городецкий, который появился, как черт из табакерки. Очень хорошо, что Костя был мертвым — иначе точно бы схлопотал инсульт от испуга.       — Ну а ты чего хочешь, клыкастый мой? — обратился Городецкий чересчур радостно, склоняясь к Саушкину. Презрев саму концепцию личного пространства, Пресветлый запрыгнул к другу на колени, обхватывая его руками за шею, чтобы не свалиться. Спросил заботливо: — А чего ты такой бледный-то? Ты это, выдохни, и привыкай. Все-таки тебе тоже Дед Мороза играть, а Светлые они полю… по-лю-бве-о-бильнее будуть, во!       Саушкин, застыв, хрипло ответил:       — Есть у меня желание…       — Внимательно слушаю!       — В следующий раз… Не ввязывай меня в свою шизофрению. А ещё лучше… вообще забудь дорогу до меня, Городецкий.       Светлый расхохотался, только сильнее прижимаясь к Косте:       — Э-э-э, нет! Ты был плохим мальчиком в этом году! Ну, не расстраивайся… — Антон отнял руку, засунул её куда-то под шубу. — Держи мандаринов! А теперь — хоровод! И не отнекивайся!       — Убью…       — Тю!

***

      Городецкий уже стянул с себя липовую белую бороду, красную шапку и теперь выглядел, как алкаш — с красным носом и седыми бровями. Он что-то радостно выговаривал про то, какие отзывчивые и миленькие в спокойной атмосфере Костины сотрудники, говорил что-то ещё.       Костя просто кивал, потирая виски и надеясь, что так головная боль, постепенно набирающая обороты всякий раз, когда Пресветлый слишком экспрессивно выдавал: «Охо-хо!», потихоньку пройдет. Конечно, надежды не оправдались, а даже наоборот — были похоронены, едва на них налетел… Артур.       Костя пустыми глазами посмотрел на своего подчиненного. Какая-то часть сознания начала посылать ему странные сигналы, как только Саушкин увидел Артура, но нейроны внутри головы сбоили, из-за чего сигналы расшифровать не удалось.       И, только увидев в чужих глазах смутно знакомые смешинки, его пробило дежавю. Или, скорее, понимание, потому что дежавю — это одно из проявлений несовершенства работы мозга, когда новое воспринимается мозгом, как забытое старое, а, следовательно, это не могло быть дежавю. Потому что человек, с точно такими же смешинками во взгляде, прямо сейчас стоял рядом.       Расшифровка импульсов произошла мгновенно: напрягся отдел памяти и заботливо подкинул Косте информацию, что Артур, вообще-то, внук Пресветлого. И совершенно не подозревает об этом интересном факте своей биографии.       Расплодились, блять.       — А ты что тут делаешь? — стараясь не сорваться на рычание, тихо спросил Костя.       Артур сначала посмотрел на начальника, потом скосил взгляд на Антона, поднял брови, кажется, забыл, как разговаривать, а потом слово взял Городецкий, который рассматривал своего внука тоже со странным интересом и более того — радостью:       — Ах! Какой хороший мальчик, Кость, смотри, шабаши Тёмный прогуливает. Молодец, Артур! — Городецкий потрепал Темного по плечу из-за чего молодой Темный выпал в осадок.       — Ага… Хор-р-роший… — с сарказмом и рычанием подтвердил Костя.       — А вы кто? — нагло спросил Артур.       Костя чуть не завыл.       Гены Городецкого то ли легко затмевали собой любую Тьму, то ли подозрительно гармонично её дополняли, вышибая из Артура любые понятия о авторитете и инстинкте самосохранения. Иначе не объяснишь, почему Темный четвертого уровня не догадался заглянуть в Сумрак перед тем, как что-то вякать незнакомому Иному.       Антон, кажется, тоже это понял, потому что удивительно радостно расхохотался.       — Ну как — кто? Дед! Ну, Мороз, — в подтверждение слов Пресветлый даже приподнял белую бороду, которую тащил в руке. — А ты где был, пока я подарки раздавал?       — Э-э-э… — Артур скосил взгляд на начальство.       — Отвечай, когда тебя… Дед спрашивает, — отрезал Костя.       Антон рядом фыркнул.       — На дежурстве, — неправдоподобно солгал Артур.       Саушкин только глаза закатил. Вот разберется со своей научной работой — точно всем по самое «небалуйся» вставит, чтобы дисциплину не нарушали. А то ужас какой-то, а не столичный Дневной!       — Правда? — разулыбался Антон. — И как?       — Нормально?       — Светлые не чудят?       — Нет?       — Правда? Удивительно! А то я приказывал чудить в последний день года, — глаза Артура расширились. И только в этот момент он догадался посмотреть на незнакомого Иного сквозь Сумрак. Дубина.       — А…       — Б! Ладно. Ты был хорошим мальчиком в этом году?       Артур похлопал глазами. И даже статус мага вне категории не остановил его от ехидства — то ли снова Антоновы гены, то ли он считал, что рядом с начальством ничего не страшно:       — Я же не псина какая-то.       — А вот это ты зря! Собаки — животные хорошие, если вообще не лучшие! Так что… никакого подарка. А даже наоборот.       Костя молчал.       — Чего?       — Не подарки, а раздарки. Ну, ладно, Артур, бывай! И не разочаровывай Дедушку — веди себя хорошо в следующем году!       И, фальшиво насвистывая, Городецкий направился прочь.       — Завтра на работу, — мрачно уведомил Артура Костя.       — Но ведь..! — попытался возмутиться Артур, но Саушкин его перебил:       — Ничего, поработаешь первого января, не сломаешься. Утром — ко мне в кабинет. Разбор полетов будет. Ещё раз я увижу, что ты хамишь Иным, которых в первый раз видишь — мерс свой до конца года не увидишь.       И, резко развернувшись, Костя пошагал в сторону выхода.       Уже стемнело. Антон сиротливо маячил на стоянке.       Саушкин закурил, подходя ближе.       — Не, а на какие шиши, позволь спросить, он себе мерс такой купил, а? Разбаловал ты своих. Или только моего? — подозрительно уточнил Антон.       Костя не ответил, молча протянул ладонь.       Городецкий удивленно на неё посмотрел, а после с улыбкой взял её в свою руку.       — Придурок, — рявкнул Костя, вырывая конечность. — Ключи отдай.       — Тю! Чего это? Мне не понравилось его грубость.       — Воспитывать надо было, — буркнул Саушкин.       — Ну вот ты этим и займись! — Хмыкнул Городецкий. — А ключи не отдам. Пока. Вот извинится — хотя бы перед тобой и потом, может быть, подумаю.       Саушкин вздохнул, запрокидывая голову. Сверху, из бездонной тьмы небосвода, летел крупный снег.       — Ты же понимаешь, что ты буквально обокрал сотрудника Дневного Дозора?       — Я произвел воспитательные меры со своим внуком, — пожал плечами Антон. — Пусть сначала башкой думает, а потом уже хамит. Ах… точно — мои гены!       — У тебя я что-то не замечаю подобного. Ты всё ещё сначала делаешь, а потом уже думаешь.       — Ну… — серьезно протянул Антон. — Я уже старый. Меня не переделать. А вот помочь молодняку моих ошибок не совершать — это дело благое.       — А как же — каждый должен сам на своих ошибках учиться и свои собственные шишки набивать? — прищурился Костя.       Городецкий почесал затылок.       — Ну, тоже верно… Тогда — без философии, от неё несварение одно! — хихикнул Антон.       — Чего?       — Чего-чего… я вредный, старый и полоумный, Костик! Какие хотите, такие из этого уроки и выносите! А теперь — ко мне! Новый год не за горами!