Жопе не прикажешь

Тихо звенят мотыльки, стукаясь лапками и крылышками. В неровном, колыхающемся свете единственной лампочки в сортире, которую облюбовали насекомыши, Вадим стоит на вытяжку перед командиром. Не своим, этот из другого отряда (то ли Звонарь, то ли Звукарь, хер упомнишь позывной), но в поле кому какое дело: погоны видишь — соблюдай субординацию. — Дракон, какого хуя не в палатке? Комендантский час когда начался? — Звините, тащ командир, — Вадим придурковато улыбается, прижимает к животу футболку. — Живот прихватило, сами понимаете… — Мало тебя дрючили, Дракон, срать надо по расписанию, — рявкает командир, но уже не так строго. Вадим виновато кивает: — Жопе не прикажешь, что ж поделать. Лучше перед вами конфузиться, чем перед пацанами: «мокрожопиком» не отделаюсь. В подтверждение тому, что такое прозвище он заслужил, Вадим поворачивается к командиру спиной и демонстрирует обтянутую боксерами крепкую задницу. Ткань трусов между ягодиц темная, мокрая, липкая. Командир брезгливо морщится: — Бля, Дракон, убери свое говно от меня. Иди… это… вытрись, в порядок приведи себя. В медпункт сходи, что ли, урод. И чтоб через полчаса спал как младенец, понял? — Так точно! — Вадим радостно вытягивается перед командиром. Шаги командира стихают: берцы проваливаются в рыхлый песок. Вадим выжидает еще немного и идет в дальнюю кабинку, где дверь слегка прикрыта. Тянет дверцу на себя и сладко мурлычет: — Олежек, ну как ты тут? Не заскучал? — Иди ты нахуй, извращенец конченый, — хрипит в ответ Олежек. Какой же красивый. Вадик дает себе немного полюбоваться: широко расставленные напряженные ноги, спущенные до щиколоток штаны, связанные за сливным баком руки напряглись, мышцы на предплечьях перекатываются сладко, так бы и цапнуть, лицо раскрасневшееся, глаза бешеные. Ну и кто из нас адреналиновый наркоман? — Сейчас пойду, — ухмыляется Вадим, жадно разглядывая крепкий, блестящий смазкой член. — От извращенца слышу: у тебя даже не упал, пока я хвостиком вилял перед чужим командиром. Не ревнуй, детка, перед своим я уже навилялся, он мне теперь под хвостик присовывает. Избавиться от мокрых боксер — секундное дело. Вадик собирает вытекшую из задницы смазку с ткани, размазывает по олеговому члену, ловит судорожные вдохи — ну какой же ахуенный. — Сейчас, сейчас, Волчик, почти дотерпел, — шепчет он, забираясь коленями на сиденье унитаза по бокам от олеговых острых коленок. Когда Олег внутри — ахуенно. Всё наконец встает на свои места: ночью на небе должны быть звезды, днем — солнце, вода жидкая, песок горячий, член Олега внутри — тоже горячий, но твердый, растягивает, когда насаживаешься, давит куда надо, заполняет так правильно, что аж выть охота. Вадик и воет. Тихонько. — Тише, тише, блять, — шипит Олег, но сам теряет ритм, становится резче, жаднее. Вадим прижимается лбом, кусает кожу над ключицей, слизывая соленый вкус пота. Всё плывет, лампочка с мотыльками раскачивается все быстрее, длинные тени прыгают по стенам. Еще немного, еще чуть-чуть… Олег кончает первым, так вбивается в задницу, что Вадик зажмуривается, пережидает. Если б Олежек застонал хрипотцой своей как обычно, Вадик бы спустил моментально. Но сейчас нельзя, приходиться сдерживаться, поэтому Олег молчит, только губы кусает и дергается как припадочный. Ладно, бывает, додрочим. Вадик коротко целует Олега в губы, выпрямляется, укладывая ладонь на свой член. — Стой, — голос у Олега низкий, жадный, ух, хоть в порно-озвучку иди. — Развяжи меня. — Попроси лучше, Волчик, и тогда я подумаю, — ухмыляется Вадим. Олег скалится, клацает зубами: — Развяжи, мразь, хочу твой член по самые гланды, чтоб на языке тяжело, а губы саднило. Блядь. Вадика аж передергивает, сжимается невольно на члене и шипит сквозь зубы. Вот же гнида нахальная. Попросил так попросил, аж искры из глаз. Приходится приподняться, член выскальзывает изнутри, Вадик глухо стонет в плечо, но до веревки дотягивается. Олег коротко разминает запястья, хватает вадимину задницу — нетерпеливый, тащит на себя. Вадим стонет сквозь зубы, упираясь костяшками кулаков в стену. Сосет Волков феерически хорошо, с каждым контрактом всё лучше и лучше. Прокатывает уздечку на языке, обсасывает головку, заглатывает глубоко, жадно. — Слышь, командир, — сглатывая слюну, шепчет. — Шлюха из тебя была бы знатная, каждый увал вся рота к тебе бы ходила. Олег сверкает снизу глазами — ой как страшно, с членом-то во рту. Ой, думает Вадим, когда Олег раздвигает ягодицы и по смазке и сперме погружает в растянутое, горячее два пальца левой руки и два пальца правой руки. Погружает, надавливет, растягивает, массирует чувствительные стенки, раскрывает шире, а между пальцев течет… Ой, думает Вадим, а вслух получается только «О-о-о-о» и кончить в потрясающий олежин рот. — Какой же ты невозможный, Волчик, — хрипит. Олег снизу шепотом смеется. — Слезай, давай. Пять минут на постирушки и мытье морды. Слезай, говорю, а то еще раз тебя выебу. Тоже мне страшная угроза. Вадик довольно лыбится в треснувшее зеркальце над раковиной, застирывая трусы огрызком мыла. Готов был удариться в ислам и молиться Аллаху семь раз на дню, когда услышал приказ о переводе из пыльной жаркой Пальмиры, где, чтобы посрать, надо было выкапывать себе ямку в песке, на нормальную базу под Хмеймимом. Можно было наконец не просто облизывать Волкова с ног до головы взглядом, а строить глубокие и хитровыебанные планы на проникновение в частную территорию. Вадик натягивает обратно мокрые свежевыстиранные трусы (ну а че, на себе быстрее высохнут), выходит из пристройки и гасит свет. К лагерю идет в темноте и тишине. Но не один. Краем глаза видел тень, бесшумно выскользнувшую из двери следом за ним. Волчик, дай ему только шанс, опять выебывается своими ниндзя-навыками. Звезды видно плохо — тускнеют под блеклым маревом прожекторов по периметру, так что вместо них — такие же тусклые желтые прямоугольники окон в жилых модулях. Дорогу к своему блоку Вадим знает с закрытыми глазами: мимо штабного вагончика, где еще горит свет, мимо черного силуэта водонапорной башни, мимо вечно пахнущего жареным луком и тушенкой входа в столовку. Воздух уже не дневной, раскаленный, а прохладный и густой, пахнет пылью, соляркой и далеким морем. Из открытой двери медпункта доносится приглушенный спор — наверное, опять кто-то с похмелья магнезию капает. Вадим ускоряет шаг в тень между модульными блоками. Не хватало еще медикам в лапы попасться. Дверь блока тихо скрипит. Модуль рассчитан на четверых, но сейчас в нем только два разбросанных спальника. Один принадлежит Вадиму, а второй — Егерю, бугаю с кривым носом. Егеря отправили на вылазку дня на три, поэтому когда Вадим видит темную фигуру на спальнике, матерится. Потом узнает, матерится снова. Карие глаза в полумраке кажутся совсем черными, бездонными. — Поварешкин, ты ахуел? — спрашивает ласково, но бровь таки дергается. — Или рассказать, как быстро можно в землю закопать меня и тебя вместе с твоим командирским статусом? А если этот мудозвон раньше времени вернется? А если кто в гости заглянуть решит с проверочкой? А если… — Похуй, — глаза Олега лихорадочно блестят. — Иди сюда. Хочу полежать с тобой. Вот же ж срань, восхищается Вадим. Ладно, что у Волкова крышу напрочь сорвало, но у него-то самого хотя бы с мозгами всё в порядке — так нет же, плюнул на всё, стоило Волчику похлопать ладонью по матрасу, плюнул, пришел и лег. Ладно, думает Вадим, поудобнее устраиваясь под теплой тяжелой рукой, пусть хоть одна мразь попробует к ним сунуться. Хоть свой, хоть чужой, хоть зам, хоть сам главный. Послужит с честью, а вернется грузом двести.