in your room

– Ну как ты его так потащишь? – Жопой об косяк, Смирнова, сдрисни. – Тебя бы самого кто потащил, ишак, на. Бяшин гогот резонирует от стен катиной хаты. Ну что за наказание. Сегодня Смирновой исполнилось 18 – на неделю раньше, чем Роме. От мысли о том, чтобы пить вторые выходные подряд, тошнить начинает еще сильнее. На свои именины Смирнова позвала пол поселка, скупила весь местный алкомаркет и запрягла деда весь прошлый месяц гнать самогонку. На шишках, на малине, на лимонке, да на всем. «На шишках – тема», - сказал сначала Рома. Как же он был глуп. Его убило за первых пару стаканов, потом просто продолжило медленно накрывать. Придурошный Петров решил, что у него терпимость к алкоголю, и решил влить в себя все, что попадалось на глаза. Дай ему кто незамерзайку, он бы и ту выпил. Антон накидался за первый час, став настоящей звездой вечеринки. Видеть его таким было дико. Сейчас от Петрова осталось одно тело, которое медленно стекало по дверному косяку на пол. У Кати дома остались только они вчетвером, даже Полинка еще до двенадцати ночи свалила домой проспаться. Петров и так собирался ночевать у Ромы, но не в таком же, сука, состоянии. Как Рома донесет две пьяных туши, включая свою, до дому? Загадка. – Нехуй ему было подливать, Смирнова. – Ага, может еще табличку на шее повесить: «Закодирован», - фыркнул Бяша. Одному ему было весело. Ну, конечно, хитрый уродец ночует у Катюхи. И точно неспроста. Катя выглядела правда смущенной. – Да ладно, Катюха, доковыляем. – У самого Ромы коридор вертится в трех перспективах. Антон окончательно свалился и полностью лежит на полу. Господи. – Деду твоему респект. Лютое пойло. Бяша поднимает Антона, закидывая его руку на плечи, пока Рома наспех одевается. Голову кружит и от резких движений накатывает рвотные позывы. Ромка вообще-то не из хлюпиков. Он с двенадцати лет гасился так, аж закачаешься – даже сложно поверить, как он остался жив. Но Катин дед, правда, что-то убийственное. Катя неловко одевает Антона в его пижонскую курточку, шапочку, даже шнурует ему ботинки. Представить Смирнову, возящуюся с кем-то как с ребенком, всегда было чем-то из разряда фантастики. Но и палка стреляет раз в год. Слишком много шаблонов за один вечер разорвалось у Пятифанова. – Ну, пойдем, пьянчужка. – Рома перехватывает Антова, крепко придерживая за бок. Антон либо совсем в отключке, либо ему просто сложно говорить. – Еще раз с ДР, Катюха. – Отпишись мне в ВК, как придете, хорошо? – Что-то именинница совсем раскисла. Неужели в восемнадцать лет люди начинают испытывать такие чувства, которые не испытывали всю жизнь: волнение, стыд или вину? – Да все нормально, Кать. Я напишу. Не скучайте, ребятишки. – Ромка подмигивает Бяше, а тот лишь скалится назубными железяками. Катя даже немного краснеет. Везет же некоторым. Они выходят в холодный ноябрь, вечером как назло снова все замело и придется заново протаптывать путь. До дома Пятифановых идти всего пятнадцать минут, но с таким грузом Рома будет влачиться примерную вечность. Петров ежится от ночной прохлады, его пальцы дергаются. «Ничего», - думает Рома, - «на морозе быстро протрезвеешь». На первой трети пути, Петров разлепляет глаза. Его трясет от холода, а от катиной неловкой шнуровки ботинки почти сползли со щиколотки. Рома решает передохнуть. – Где… мы? – Глаза Антона даже в очках ничего не могут различить. Он несмело пытается встать на ноги полностью. – На пути к трезвой жизни, Петров. Давай реще, – Ромка наблюдает за жалкими попытками Петрова зашнуровать свои сапоги, не перевернувшись башкой в сугроб. – Нахуя столько выдул, если пить не умеешь? – Умею я все, – как-то слишком трезво огрызается Антон и резко поднимает туловище, – просто самогон не пробовал. – Ну и че, напробовался? Антон лишь закатывает глаза. Он вжимает шею в воротник своей куртки и насилует карманы кулаками. Что за идиот. – Давай дома попиздим, холодно – пиздец. – И Петров реально бежит домой. Перепрыгивая сугробы, огибая кусты и оставляя Ромку стоять с открытым ртом. – А «спасибо»? – Гаркает Пятифанов на весь лес. Но Антон уже далеко. Рома нагоняет его за пять минут. Петров скачет под его крыльцом, перепрыгивая с ноги на ногу. Хочется из вредности постоять на улице подольше, покурить, полюбоваться луной. – Ты щас зайдешь в тепло, и тебя опять размажет, синявка. – Рома знает, о чем говорит, он не первый раз пьет зимой и не единожды пил на улице. Он открывает входную дверь, ее нужно сильно боднуть плечом, иначе ключ не войдет. Антон ломится внутрь как бронепоезд, наспех бросает свои ботинки где-то в коридоре и несется в комнату Пятифанова. Рома лишь успевает встать как вкопанный и проводить взглядом чужую спину. Пиздец. Он вешает на крючок свои вещи, поправляет наспех скинутую куртку Петрова. Она мягкая и вельветовая на ощупь, и пахнет какими-то галимыми духами. Рома принюхивается, а потом резко одергивает сам себя. «Трогать чужие вещи – это странно». Рома идет на кухню, затапливает печку, ополаскивается водой из-под крана. Ну и видок. Окна быстро начинают запотевать то ли от жара старенькой буржуйки, то ли от его перегара. Рома моет руки, снимает с себя фирменный свитшотик адидаса – Антошкин подгон. Тот аж батю просил из Москвы привезти на Новый год. Рома трет с мылом шею, руки, лицо. Хочется хоть немного походить на человека. Дома быстро становится тепло, а скоро станет совсем жарко. Мама сегодня в ночь - в их глуши решили поставить круглосуточную Пятерочку, и теперь все бомжи и малолетки тусуются там. Он пишет Кате, что они дома и все норм. Быстро скролит ленту – ничего важного. На часах 3:27. Сука. Он идет в свою комнату, по пути бросая свитшотик в стирку, оставаясь в одной борцовке. В его комнате Петров залез на его кровать под его одеяло. В какие аспекты его жизни еще не успел пробраться Антон Петров? – Ты не охуел? – Ромка шлепает его по выглядывающей из-под одеяла голени. – А что мне остается? Или ты хотел постелить мне на полу? – Антон лишь сильнее зарывается в одеяло. Ромка даже на расстоянии метра чувствует весь этот алкогольный микс от Петрова. Господи, как он будет с ним спать. – Двигайся, давай, бухарик, я не помещаюсь. – Рома задирает край одеяла, неловко ложась в тесную полуторку. Спать под одним одеялом для него перебор. Дом Пятифанова как будто слишком маленький, слишком не по размеру для самого Ромы. Он чувствует себя медведем, пытающимся уместиться в барсучьей норе. Комната его тоже маленькая да скудненькая: пара плакатов на стенах, уставший рабочий стол и захудалый комп. Комп тоже Петрова – подгон на днюху в десятом классе. Старый и с каким-то не отклеивающимися Олиными наклейками, но хороший, американский. Рома лежит в штанах и майке, замечая, что Петров тоже не раздет. Рома косится на него и задушенно хмыкает. – Че, хуево тебе? – он зачем-то говорит это тише, чем мог бы. Антон лишь мотает головой. Его глаза снова поплыли, превращая их в какие-то полупрозрачные капельки. Он внезапно смотрит очень сосредоточено и вдумчиво, как будто полчаса назад его не мазало по всему полу. – Мне нравится этот вечер, - отвечает почти неслышно, как будто только шелестит губами. И Роме кажется, что Петров кристально трезв. Становится жарко. Даже немножко страшно. Ромка лежит, пялясь в потолок, вытянув руки по швам как в гробу. Он же у себя дома, он тут хозяин, почему же ему так неуютно. В голове снова начинает жужжать осиный рой, просыпающийся только по ночам. В темноте не получается разглядеть антошино лицо. Кажется, что он спит, но в темноте вообще много чего кажется. – Почему ты не играл в бутылочку? – Вопрос слетает с языка быстрее, чем Пятифанов успевает сообразить. «Ну, блять», - думает Рома. «Ну, кто тебя просил». От кого эта затея понеслась уже и не понятно, главное, что все как-то слишком резво ее поддержали. Не участвовали только Антон, Ромка да какая-то девчонка с герпесом. Рома сказал, что не будет участвовать, потому что у него уже есть человек, который ему нравится. Пьяная Смирнова пыталась его подоебывать, но быстро сдалась. Он никогда об этом никому не скажет. Но почему же Антон? Смотреть за ними было уморительно. Бяша, который больше всех надеялся, что ему что-то перепадет, все три круга сосался с парнями. Рома косился на Петрова, как будто проверяя его реакцию, но так ничего и не понял. «Что происходит в твоей голове?» – У меня тоже есть человек, который мне нравится. Кажется, будто грохот роминого сердца слышно на весь мир. – Он в нашем классе? – Ромка чувствует, что дышать становится трудно. Нужно вырубить ебучую печку. – Ага. – Антон шелестит безучастным вялым голосом. Роме не видно его лица в углу кровати. Почему-то кажется, очень важным посмотреть Антону в лицо. Антон что-то шуршит руками под одеялом. Ромка крупно вздрагивает, когда холодная антонова рука трогает его за палец. Окей. Ладно. – Он знает? – Не-а. А у тебя? – Тоже нет. – Голос Антона тихий и как будто скучающий. Он обхватывает своими тонкими пальцами ромину ладонь. Гладит мягкими пальцами шершавые костяшки. Проводит меж пальцев. Прикосновение такое аккуратное, будто и не существует вовсе. Ромка почти не дышит, даже почти убеждает себя, что ему это кажется. Что он не пидор и что с пацанами он за ручки не держится. Что ему мерещится, что у него белка или что у Антона на крайняк белка. Чем больше он думает, тем больше его начинает мутить, но прикосновение не исчезает. – А у тебя, правда, с Полиной че-то было? Рома аж давится воздухом. Прикосновение исчезает. Их разговор течет в какое-то сюрреалистичное русло. – А че сам не спросишь у нее? – Я ж не дебил у девочки такое спрашивать. Ну? Холодная ладонь Антона обхватывает Ромино запястье. Рома отстраненно думает, какой же длины у Петрова пальцы, что он так легко схватил его руку. – Ну, в том году на новогодней дискотеке. Это по пьяни было. Мы с ней сосались, потом она пыталась мне подрочить, и потом ее стошнило. – Рома слышит, как с угла начинают хихикать. – Да не ржи ты, блять. – А… то самое у тебя было? – Было. Холодная ладонь ползет вверх. Кожа покрывается мурашками, хочется счесать с себя прикосновения. – С девушками? – Нет, блять, с мужиками! – Ромка рявкает так, что у самого в ушах звенит. – Конечно, с девушками, Петров. Я же не педик. «Не педик», - соглашается голос в его голове. «Но будь добр, тогда убрать свою руку». Пальцы оглаживают локоть, перебираясь вверх по предплечью. – И как оно? – Голос Петрова тихий и безучастный, идущий врозь с его руками и с его медленно подползающим к Роме телом. Ладонь оглаживает трицепс, царапая ногтями мягкую кожу. – Жарко. И влажно. Антон пододвигается достаточно близко, чтобы Рома мог посмотреть в его лицо. Глаза Антона блестят, но весь его вид расслаблен, как будто ничего не происходит. Как будто он знатно перебрал и теперь его медленно отпускает. Он улыбается мягко и немного хитро, и ничего нельзя понять по его лицу. «О чем ты думаешь, Антон Петров?» «Что ты со мной делаешь?» Одеяло сбивается в комок между ними, Роме становится очень душно. Он убеждает себя каждую минуту, что сейчас он встанет и уйдет, встанет и выгонит Петрова спать на кухню. Рука Антона выползает из-под одеяла, оглаживая твердые мышцы роминого плеча. Рома косится на свое плечо, на эту руку, на тонкие белые пальцы. Длинную узкую ладонь. Он переводит тяжелый взгляд на Антона, но тот лишь лежит с закрытыми глазами, как будто дремлет. – …А не с девушками? Рома дергается, почти вскакивает со сраной кровати. Но мягкая ладонь Антона внезапно клещами впивается ему в плечо. Рома смотрит на сраную руку Петрова, схаватившую так, что Роме становится даже больно. Смотрит на сраного Петрова – тот лишь лежит, щуря глаза, как будто пытаясь сфокусироваться в темноте. Ничего его лицо не выражает, ничего нельзя понять по нему. Рома сжимает кулаки. По одному лишь злобному роминому дыханию Антону следовало бы засунуть свои культяпки себе подальше в жопу и не доебывать его с пидорскими вопросиками. Но Антон же всегда был контуженный – он лишь тянет руку на себя, чтобы Рома лег обратно. Уже без намерения оторвать от него кусок мяса, просто… чтобы Рома вернулся. «Что ты позволяешь с собой делать?», - думает Пятифанов, укладываясь обратно. Рука поощрительно мнет его мышцы, аккуратно поглаживая кожу. Он смотрит на Петрова, тот лишь легко улыбается, упираясь щекой в подушку. «Кому ты это позволяешь?». – Нет. – Почти рычит Пятифанов, но отвечает. – Только с Бяшей сосался на спор. Я по девкам, Петров. Антон лишь хмыкает и Роме хочется выдать какую-нибудь гадость, спросить, «Что же, сука, в этом смешного?». Нормальных пацанов это не парит. Ладонь оглаживает горячее ромино плечо, царапает торчащую ключицу, Рома опять покрывается мурашками. Антон снова выглядит как нахальный уебок, в которого он иногда превращается в школе, или когда он спорит, будучи уверен в своей правоте, или когда он напивается в слюни. Делает вид, будто один знает что-то, чего вы, простые смертные, не узнаете никогда. – А ты? Пацаны тебе нравятся? – Рома хмурится, скалится, но спрашивает. Антон лишь приподнимает брови и улыбается, показывая Роме ряд белых крепких зубов. Твою мать. Рому снова окунает в горячий контрастный душ. Ладонь ползет по ключице вверх, проваливается пальцем в яремную впадину. Отмеривает ромин пульс. – Раньше не нравились. Рома хмурится, кадык под чужими пальцами нервно дергается. – Раньше?... – В Москве не нравились. – Петров улыбается, увлеченный разглядыванием роминой шеи. – Только как переехал, понравился один… Голова начинает кружиться. Антонова ладонь оглаживает кадык, немного надавливая на него пальцами. Дышать становится труднее, но Рома молчит, терпит зачем-то. Он чувствует свое красное лицо, свое напряженное тело, как будто и ничего не может с этим поделать. Словно у него нет больше контроля над собой, теперь он просто тело, мякоть, ощущение. Ноготь царапает длинную линию от ключиц до подбородка, Рома выдыхает через рот, жмурится, жмет кулаки. Вытягивает шею. Рома чувствует, как нога Антона медленно ложиться на его ногу. Сука. Ну что это такое. – И он знает? – Нет. Твой ведь тоже не знает. Сердце проваливается куда-то в желудок. Рома поднимается на локти, чтобы посмотреть Петрову в лицо. Рука скатывается ему на грудь. – Кто «мой»? – Как же?… – удивляется Антон. – Человек, который тебе нравится. Рома чувствует, что его развели как ребенка. Антон улыбается так довольно, что хочется дать ему по роже. Рома лежит на локтях, сверля лицо Петрова убийственным взглядом. Нога Антона сжимает ромину коленку. Сука. – И почему ты не признаешься? – Спрашивает Антон. Роме кажется, что сердце из грудной клетки хочет выпрыгнуть прямо Петрову в руку. – Я никогда не признаюсь. – Потому что ты очкошник, Ромка. Ромины болты округляются так, будто сейчас выкатятся из глазниц. – Я-то очкошник?! Сам пойди, признайся, еблан, если дохуя смелый! – Рома резко садится на постели, выдергивая свою ногу из-под антоновой ляжки. Его кулаки жмут одеяло, злость бурлит в нем, и куда бы это все выплеснуть. Но Петров выглядит лишь задумчивым, он даже не попытался второй раз схватить его. Антон сначала гладит взглядом стены, потом пялится в потолок, потом впивается в Пятифанова взглядом. И вся злость улетучивается, сменяясь страхом. Первобытным животным ужасом. Петров открывает рот, и Рома почти дергается, чтобы зажать ему пасть. Он не хочет слышать, что этот рот сейчас ему скажет. – Ты мне нравишься, Рома. С девятого класса. – Роме кажется, что Антон бледнеет. Он сам чувствует, как кровь отливает с лица, собираясь где-то в груди. Во рту резко становится сухо, как с бодуна. Теперь Рома уверен, что белобрысый абсолютно трезв. – Я признался, Рома. Я не ссыкло. – Антон как-то судорожно усмехается, натягивая на себя одеяло. – Зачем?... – Рома так и сидит на кровати, таращась во все глаза. Он никогда не жаловался на сердце, но сейчас почему-то в груди колит. По-плохому колит. – Не знаю, – Антон устало трет глаза, - может, доказать тебе, что я не очкошник. Да и просто, чтобы ты знал. Я устал носить это в себе несколько лет. – Петров смотрит на Пятифанова и усмехается. – Даже если ты мне сейчас руки переломаешь, или зарежешь, или выгонишь, мне все равно. Либо ты можешь сделать вид, что ничего не было. Завтра утром я вряд ли вспомню это. Антон лежит на его кровати – сраный Иисус на распятье. Это больше не человек, а концентрированное принятие. Бледное лицо Петрова в темноте кажется мертвым. Рома смотрит на свои ноги, разжимает и сжимает руки в кулаки. В голове просто каша, сраное месиво. Уши горят, лицо горит, грудь горит. Антон смотрит в потолок, обессиленно бросив руки вдаль туловища. Он правильно сказал, надо сломать ему руку, надо хотя бы выгнать его из своей постели. Выгнать из своего дома, выгнать из своей жизни. Ромка же не такой. Батя его не учил быть пидорасом, он учил его быть смелым и отвечать за базар. «Я разочаровал тебя, батя». Он учил его быть мужиком. – А другие… – Голос подводит и срывается. Рома прокашливается, – а другие пацаны были? – Нет, Рома, только ты. Лунный свет пробивается сквозь занавески и падает Антону на лицо. Он кажется старше своего возраста, Роме становится от этого странно. Ему от всего тут, блять, странно. Рома скользит взглядом по Антону, но тот на него даже не смотрит, лишь бездумно пялится в потолок. Спокойно ждет своей участи, принимая любое ромино решение заранее. От этой мысли лицо нагревается ещё сильней. Но Пятифанов скидывает одеяло и встает с кровати. Молча уходит на кухню. Тушит ебучую буржуйку. Ополаскивает свое горящее лицо водой, надеется, что это приведет его хоть в какое-то чувство. Заставит собрать себя в кучу, перестать прогибаться под этого человека. Рома воровато косится на свое отражение: ну и пиздец. Волосы растрепаны, ебло краснющее с неровными пятнами румянца. Красный порез саднит на шее. Он упирается дрожащими руками в столешницу, поласкает рот водой из-под крана. Сплевывает в раковину так гневно, будто хочет ее проплюнуть насквозь. Хочется кричать, хочется свалить куда-нибудь подальше из собственного дома. Рома шарится по полкам, находит мамкину полупустую бутылку конины, в которой сам половину и выхлебал. Рома выдыхает и пьет с горла: коньяк дерет глотку, мгновенно ударяя в голову. Хорошо. Ладно. Петров влюблен в него. Рома делает еще глоток. Прогоняет эту мысль еще пару раз в голове. Коньячный жар течет от горла прямо в желудок, помогая немного расслабиться. Петров влюблен в него, хорошо. Просто отлично. Рома опирается спиной на холодильник, медленно съезжая на пол. Петров влюблен в него. Твою мать. Он накрывает лицо руками. Рома считает Петрова лучшим человеком в своей жизни. Самым добрым, самым умным, самым справедливым. Они слишком многое прошли, и слишком много от него натерпелся сам Антон. Рома будет заглаживать свою вину перед ним до конца жизни. В том году ему начало казаться, что его благодарность, его преданность Антону начали принимать какие-то… гипертрофированные черты. Почему-то все слишком резко, слишком неправильно начало ощущаться в отношении Антона Петрова. Греческого полубога. Лучшего человека в скудной ромкиной жизни. «Я снова подвел тебя, батя», - думает Рома, поднимаясь на ноги и беря с собой коньяк. Он заходит обратно в комнату, Антон не спит, но никак не реагирует. Так же незаинтересованно таращится в потолок, как и полчаса назад. Рома становится в упор перед кроватью, Антон даже голову в его сторону не поворачивает. Рома протягивает ему бутылку. – Пей. – Что?.. – Антон подслеповато хмурится. Рома снова начинает злиться. – Ну, пей, твою мать. – Он пихает ему бутылку в руки. Антон делает пару глотков и заходится кашлем, вытирая рукой заслезившиеся глаза. – Еще пей. Каким послушным, однако, бывает Петров Антон. Рома отбирает у него коньяк, и ложится в кровать. Ежится от холодных перин, но лежит. Ждет. «Что ты делаешь со своей жизнью?» – Почему с девятого класса? – Рома пытается аккуратно залезть своей рукой под одеяло. Его ладони потные, он весь потный, превратившийся в один оголенный нерв. – Потому что с шестого по седьмой я думал, что ты конченный, – Антон улыбается и даже Рома нервно усмехается. Его рука находит горячую ладонь Петрова, аккуратно обхватив его большой палец. – В восьмом я не хотел в это верить. Пытался встречаться с девочками, у нас даже почти был секс, – Пятифанов удивленно выдыхает: «Ого», переплетаясь с ним пальцами, – а потом сдался. Смирился. Я хотел признаться на выпускном, но ты в том году решил, что будешь поступать со мной в Москву, и уже как-то не хорошо бы получилось. Антон улыбается и Роме хочется прикоснуться к его лицу. Коньяк делает его мягким и податливым, превращая в пластилин, в пастилу, в безвольное желе. Петров приподнимается на локтях, нависая своим лицом над Пятифановым. Сердце снова заходится судорогой. – А я тебе когда? – Лицо Антона в лунном свете почти блестит. – В седьмом, - выдыхает Пятифанов, не веря, что он правда это говорит. – Я поэтому тебя и задирал сильно, было слишком страшно, что ты что-то поймешь. – Его спокойные глаза медленно скользят по Роминому лицу, сканируют, словно чип. Опять становится слишком жарко. – Не хотелось самому в это верить. Я же… не такой. Всегда по девочкам был. Наверное, поэтому и с Полинкой так вышло глупо. Антон всматривается в его лицо, какие-то шестеренки вертятся, крутятся в его голове. Он свешивается с кровати, чтобы подцепить рукой коньяк. Ромка почти не дышит. Петров пьет коньяк, запрокидывая горло назад, подставляясь белым лунным лучам. Разве может быть хоть один изъян в этом человеке? – Пей, - говорит Антон. Что-то властное в его голосе заставляет Рому замолчать, подчиниться, согласиться. Пить, конечно. Почему бы и нет. Коньяк уже не жжется, только голова сразу наливается свинцом. Петров отбирает у него бутылку и ставит обратно на пол. А потом целует его. Пробует Ромку как какое-то вкусное блюдо. Оглаживает трясущимися пальцами его скулы, его челюсть, его лоб так, словно он представлял, как делает это последние несколько лет. Во рту Петрова оказывается горячо и мокро, и горько от коньяка. Рома рычит, кусает его за язык, перетаскивая Антона на себя. И если это не пидорство, то тогда, блять, что? Они скидывают одеяло, комкают все простыни. От поцелуев тут мало что осталось - лишь пьяная, звериная лизня. Ромин член упирается в тощую антонову жопу и это кажется каким-то дурным сном, трипом под спайсом. Чем-то ненастоящим. Антон зарывается холодными руками Роме в волосы, тянет, запрокидывая его бошку наверх. Открывая себе доступ к горячей шее, кусая его за сонную артерию. Что-то совсем не мужественное вырывается из Роминого горла, но он не обращает на это внимание. Он ничего не слышит кроме шума крови в своей голове. Антон трется об него всем телом, вылизывает его шею, присасываясь ртом к тонкой коже. Рома чувствует, что шея будет болеть и сходить такое мясо будет с неделю, но ему все равно. Он жмет худые бедра, задирает чужую водолазку. Обжигает горячими ладонями поясницу, проводит вверх по худой спине. Рома стягивает с него лишнюю ткань, оголяя крепкие плечи и белую лебединую шею. Щеки Антона горят, а рот блестит от слюны. Под луной он кажется почти ненастоящим. Рома никогда не видел у него настолько дикого взгляда. Антон подцепляет пальцами ромину борцовку. – Сними. Снять, конечно. Без проблем. Их вещи валяются где-то на полу у кровати. Антон кажется ему чем-то неземным, почти божественным. Сраный сын Афродиты. Он оглаживает голые ромины плечи, мнет сильными руками его мышцы, делая из него глиняное месиво. Царапает ногтями вздымающуюся ромкину грудь. Глаза Антона остаются такими же спокойными, снисходительными, почти ласковыми к своим рабам. Интересно, о чем он думает? Какого человека он видит перед собой? Как Рома мог обидеть его? Он задолжал этому божеству в жертву свою жизнь. Рома переворачивает их, оказываясь сверху. Оказываясь у него между бедер, прижатым к его голой груди. Антон улыбается в поцелуй. Рома выцеловывает его острую челюсть, мажет длинным языком по тонкой шее. Спускается к ключицам, к его крепкой груди. Антон лениво гладит его по волосам, но Роме большего и не надо. Он как будто всю жизнь мечтал просто смотреть на этого человека и радоваться месту в его тени. Прижиматься к его ногам, целовать его руки. Как он мог обидеть этого человека? Рома облизывает его ребра, заставляя Петрова выгнуться в пояснице. Очень хочется сделать ему приятное, может, так Антон его простит. Разрешит ему, остаться рядом с собой подольше. Рома кусает его за живот, трется щекой о проступающие кубики пресса, опускаясь туда, где Антона можно попробовать лучше всего. Его пальцы трясутся, когда он пытается расстегнуть его брюки. Петров приподнимается на локтях, гладя его мягкой рукой по голове. Его щеки красные, а взгляд мутный, как будто он очень сильно пьян. Рома стягивает с него штаны вместе с трусами, оголяя налившийся кровью член. Белый и крепкий, почти такой же как у него. Антон оглаживает его подбородок, надавливая пальцем на нижнюю челюсть. Рома послушно открывает рот. – Не бойся, Ромка. Это же я. – Говорит Антон, надавливая на его голову. «Это же он», - бездумно проносится в роминой голове. Рома берет в рот и почти сразу начинает давиться. Он впивается в худые антоновы ляжки, медленно насаживаясь ртом. Его лобок гладкий и бритый, как будто Антон на что-то рассчитывал. Интересно, на это ли? Рома берет за щеку, неловко помогая себе рукой, это не кажется ему пидорством. Сейчас в голове Пятифана нет вообще ничего, только Антон и собственное возбуждение. Он поднимает глаза на Петрова: тот уронил голову на свое плечо, как-то слабо улыбаясь. Его холодная рука зачесывает ромины волосы назад, лениво направляя его голову вверх и вниз. Рома сосет так остервенело, как только может, проезжаясь собственным членом по чужой ноге. Эта унизительная позиция, унизительное действие, почему-то никак не унижает роминого достоинства. Он не может быть унижен своим персональным Иисусом, не может быть им наказан. Он чувствует себя так, как будто прикасаться к Антону это честь для него, и он понемногу очищается с каждым поцелуем. Антон, устав от его извращенных ласок, обхватывает ромину голову обоими руками и начинает методично вдалбливаться ему в глотку. Рома давится, кашляет, впивается поболевшими пальцами Антону в ноги, но терпит. Не в силах отстраниться, не в силах расслабиться. Антон напрягается всем телом, а потом густо кончает ему в рот. Рома отстраняется, но Антон хватает его за локоть. Что-то стальное сквозит в его взгляде. – Глотай. Глотать, конечно. Ему не сложно. Рома сглатывает и его рот обволакивает что-то вязкое и солоноватое. Антон расслабляется. Он тянет его за руку на себя. – Пойдем спать, меня мажет. Спать, конечно. Рома трясущейся рукой накрывает их одеялом. Конечно. Им надо спать.