Заводной Оливьён

            Студия телевизионного шоу.             Камера была направлена к месту кулинарного преступления: белая кухня, стол впереди, а сзади полки, столешница справа, а слева холодильник и окно без стёкол с видом на белее белого, как снег, снега пустоту (явно снега выпало слишком много, вот такой эффект и придавало сей пустоте). И ни единого украшения. Возможно, украшение было нечто другое, нечто удивительное или… нечто на первый взгляд…              …Обычное?             Скорее всего обычное, но поживём — увидим, а увидим мы (если не поживём) прямо сейчас! Автор точно не знает (вообще не знает), как это должно выглядеть со стороны работника телевизионного, но попытается представить. Ну, итак уж: сцена, кухня, белый свет, аптека… Ах, нет-нет!.. Что за аптека тут ещё?! Причём тут Блок?! Откуда взялся?! Почему в хорее я пишу?! Возможно, магия всё это. Может быть-то… Ладно. Дубль пусть №2, восстань у графомана!             Всё, итак уж: сцена, кухня, белый свет и полный холодильник, граммофон тут из крыла, иголка что, запчастей какого-то тут красно-чёрного большого робота и так ж с пластинкой из покрашенной в червона-чёрный здесь лопаткой фирмы «Shadow», повар, оператор, камера — всё на месте. Вот!             Раз;             Два;             Три;             Мотор!             Экран телевизора с изображением камеры и с небольшими шумами и помехами включился, показавши сцену. В своей белой, как снег, даже белее, чем белейший из белых белейших снегов, подобно снегу, форме и в длинном, как авторское самомнение, колпаке стоял спиной к камере сам шеф-повар. Койот.             Из граммофона начала звучать дребезжащая шмелём трель аккордеона на повышенной тональности, и вот, с резким свистом, как крик испуганной аристократки, прозвучала финальная нота, и с вместе с этим — поворот; щелчок пальцев правой руки, устремившаяся вверх, и тело за рукой, а левый глаз (один единственный глаз, ибо его синеокий синий брат-близнец был выколот и скрывался за чернее чёрной смли смольной, словно угольней темнейшего тёмного угля, цветом с чернеющую чёрную и тёмную, как смоль иль уголь, ночь, с повязкой, как у типичного типа пирата), синий синеокий, глядел искрою весь смотрел прямо в объектив.             Шоу началось.             — Добри́й день мои любимиё кулинарии́, — начал койот своё шоу приветствием на ломаном из-за французского акцента русском, — эти́ спецтальни́й випу́ск шоу́…             И на экране согласна следующим словам повара появилась надпись: 𝓖𝓞𝓣𝓞𝓥𝓘𝓜 𝓢       Μ                               «П             |В            Α                               Э             |Е            Έ                   ДикуллеТ!!!             |Л            Σ                                Ч             |И            Τ                               Е             |К            Ρ             АНТУАНОМ»             |И            Ο             |М            Σ                                                                          ~МСЬЁ~                          Тем же временем из граммофона играла немного задорная фоновая французская музыка. Легко, но странно, как креветка, двигаясь, он продолжил, пока надпись с экрана ушла:             — И мы буде́м готови́ть блюди́ к новогодни́й стол. Начнём, пожалу́й, с оливьи́-и.             Он провёл рукой рядом со своим лицо, будто вдыхая некий блаженный аромат, а затем начал наматывать свой накладной завитушный усик, шикоро улыбаясь.             Из закрытого окна из окрасом белее белого, как снежный снег, снежной пустоты вылез верхней частью тела лис в красном пиджаке, двумя хвостами и серой от седины выглаженной (или зализанной) чёлкой бледно-жёлтый лис (по-правде, лисёнок ещё, но он себе паспорт променял — вот он и лис).             — Новый Год давно прошёл! — воскликнул осуждающе Малыш… МАЙЛЗ! Лиса (лисёнка) звали не Малышом, а Майлзом, да.             Маэстро тут же начал подбежать к окну за Майлзом с более осуждающим взглядом и выражением лица:             — Ах ты канти́но-бамби́но!             Майлз уже хотел убежать, но его тут же схватила правая рука шеф-повара, который, высовываясь из окна телом, перекинув левую свою руку через спину, чтобы взять половник с удерживающего вместе с ножами его магнита.             — Помогай готови́ть, — вытянув, как язя (Это язь! Я-я-я-зь!!!), лиса, он начал ругать Тей… Майлза! Он начал ругать Майлза: — А ни то тук-тук головёшка́ (он ударил со звуком колоколов по башке Майлза половником, показывая пример), капут голова!             А в это же время на самом столе…             Построенные в шеренгу как солдаты огурцы слушали своего колючего, как тенрек, командира, ступнёй ступая и вкривь и вскользь, как у Гоголя поэме, запрокидывая высоко руками, словно перед ними была не командирша, а не какая-то неряха. Та огурчиха солёная им не говорила, а будто вырачивала:             — Вы все — фрукты! Толпа желтоцветиков! Огурцами вас назвать невозможно! Ты, рядовой! — она подошла и указала на какого-то огурца-ястреба, вроде, звать Джетом-джедом, и ему с таким же тоном вырачила:             — Покажи мне свой кухонный оскал!             Тот сразу, улыбаясь, выкрикнул, подняв крылья и дрыгая ими:             — Огурчик кри-И-И-ик!             Майлз теперь сидел на столе у окна как барыга синего метамфетамина, весь в блёстках, блеске и какого-то чёрта в блестящем облегающем костюме для стриптиза. Можно подумать: Ох, какой пошляк это Малы… МАЙЛЗ, но мы не будем об этом, хотя и нельзя было не сказать, что сам лис-лисёнок был против. Лис-лисёнок тихоньким голосёнком тихо припевал:             — А зачем вообще, чтобы отмывалось?             Ведь можно жить-             В БЛЕСКЕ!             Как пиратское сокровище сиять!             И зажигать, и просто жить             В БЛЕСКЕ!             Драгоценности с любого можно снять             (Так сказать~)!             Лис чуть усмехнулся, видимо, находя в своём ху… ПЛОХОМ состоянии какие-то даже плюсы. Рассматривая свою руку в блёстках, он продолжал подпевать себе:             — Но, конечно же, ты всё еще красив!             В татуировках и мышцах!             И я такой же — бесподобен и учтив,             Я — просто принц, ведь я живу             В БЛЕСКЕ!             И сверкаю, как безумный изумруд,             Там и тут, я — плут, и я             В БЛЕСКЕ!             Ваши хитрости меня не проведут!             Я слишком крут!             Приподняв раздвинутые чуть ноги чуть-чуть вверх, а также раскинув по обе свои стороны ладонями, и с улыбкой полного удовольствия, будто под синим метамфетамином он был, и закончил, смотря своим наркоманским взглядом в небо (думал, что небо, но там был потолок):             — Зачем же жить, коль не живёшь ты             — Правую ладонь вверх он вздёрнул —             В БЛЕСКЕ?             — Левую ладонь вверх он вздёрнул —             В БЛЕСКЕ?!             — И двумя руками он взмахнул как птица, подкинув блёстки над собой, и те начали падать вниз, как медленно падающие снежинки под светом или падающие звёзды на ночном небе —             В БЛЕСКЕ!!!             Разобравшись с Майлзом, Маэстро Пэтч достал из-под стола железный таз (главный ингредиент оливье), потом подошёл к граммофону и ударил по его красно-чёрному металлическому телу, и тот с характерным звуком «шмыгм!» переключился, и из него начала играть некая музыка, но, как только Пэтч собирался вернуться к готовке, как тот начал резко делать перебивки и тормозить. Это прекратилось, когда его во второй раз ударили кулаком, и повар снова пошёл но тот:             Фоновая музыка —             Туру-туру-туру-туру-туру-туру-туру-туру…             Мужской хриплый голос —             Муха-му-ХА, Цокоту-ХА,             Позоло-ЧЕнное брю-ХО!             Муха по полю пошла,             Муха денежку нашла.             Пошла Муха на базар             И купила самовар:             Женский голос —             «Приходите, тараканы, я вас чаем угощу-У!»             Фоновая музыка —             Туру-туру-туру-туру-туру-туру-туру-туру…             БАМ!!! — удар прошёлся в третий раз по граммофону со звуком резко хлопка с небольшой долькой звука протирания фольги (напоминала именно её), и снова «шмыгм!», и граммофон переключился. В этот раз он начал играть нечто на манер ближневосточной музыки, как будто некий малый ростом в синей одежде усатый и чуть бородатый карлик-торговец в тюрбане и с одним единственным верблюдом у себя со всем товаром идёт по пустыне, посреди арабской ночи. Было непонятно, какого пола и характера был голос пения, то ли женский, то ли мужской, то глубокие бас с баритоном или контральтой, то ли высокий и звучный тенор, сопрано или меццо-сопрано. Ну, какой голос вы себе хотите представить, то и представляйте, читатель будет в этом вопросе во всех случаях и делах по части голоса прав.             Граммофон --                         Каждый раз в Новый Год             Отправляюсь в поход             В магазин, чтобы сделать его.             Солёный огурчик один,             Четыре-пять картошин,             Майонез (Ну куда ж без него!).             Свежей зелени вдох,             Яйца, ну и горох,             А начинки выбор велик:             Докторской колбасы,             Мясо или грибы,             Можно рыбку, а можно язык!             Салат Оливье!             Он король на столе!             Теперь, можно было продолжать готовить оливье, но теперь под песню.             Поставиви таз в сторону от себя, повар говорил:             — Начинаём готови́ть оливьян с огурчико́в!             И он потянулся выбирать нужные огурчики.             — А!!! Руки!!! — крикнул всем огурец Клатч, пока другие огурцы начали бежать из стороны в сторону, крича, как потерпевшие, и интенсивно махая, словно центрифуга, руками.             — Руки! — крикнул большой огурчик Вектор, пытаясь спастись от рук шеф-повара, но это могло было помочь, если бы все они, а не только Вектор, не бегали по кухонной доске по кругу, а именно это они, огурчики и делали: бежали, кричали, бежали, кричали и снова бежа-кричали, кроме невозмутимой остренькой огурки Сёрдж             И огурчинесса и шакальша Мэгани за Вектором всем:             — Руки! Руки везде!             Т-34 огурцов проехался по полю будущей резни, миную паникующих огурцов             — Руки! Руки!                          — Стреляйте!!! — крикнул джед Джет огурцам.             Одного солёного огурчика, Клатча, держащего в своих косматых от буржуйской жизни лапках автомат калашникова, уже взяли руки Маэстро.             — Рядовой Джет, не паникуйся, помогай! — с яростно вращающимися на все 360° и больше 360-ти° глазами.             — Ах! — держа его в руке, другой закрылся рукой от брызгов сока, который тем не менее успел попасть на щеку одноглазого койота, — Уи! Хе-хе, как не хорошо! Берицэ огурчик аккуратно: он любит брызгаться, ха-ха!             Испуганный взгляд полный полнейшего в своей полнейшей полной полноте испуга был в испуганных глазах испуганно пугающихся от испуга огурчиков, которые все лежали на кухонной доске, напротив чуть ржавого, но массивного и заострённого ножа, коим можно было бы спокойно зарезать свинью, счистить кожу, как просто верхний слой с волосами, так и подпаленную чуть более нижний слой эпидермиса, ну а потом и разделать абсолютно очищенную от всего свинью.             — А-а-а! — кричал огурец-опоссум, которого положили поближе к краю, чтоб резать было удобней, и над ним со всей опасной опасностью опасно был занесён нож, что собирался отрезать его нижнюю часть солёного тела.             И вот остриё приблизилось ещё ближе. И тут — хрусть! Нож вонзился в кислотную и гладкую нижнюю кожиц… КОЖУРУ буржуйского огурца Клатча.             — А-а-а, он меня отчленяет, Джонни! Джонни!             Крик огурчика заглушал звуки резки ножа, что со хрустом сломанного позвоночника просто надавливал на почти ни в чем невинного огурца — шаг первый (не шаг на деле, но принято уж так); потом со звуком слизи и жидкости, а вместе с ней, значится, и внутренности: семена там, мякоть, солёнее соли солёной и кислее лимона лимона-кислого, и мутная от кислого рассола вода начала стекать живо и размазываться и по ножу, что из-за своих заржавевших наростов причинял не просто дополнительную адскую, а даже дополнительную райскую боль, которая, правда, куда значительней превышало первую, и — шаг второй (не шаг на деле, но принято уж так); и вот, и снова хруст, и боль молнией прошлась, и огурчик тот солёный и буржуйский перестал чувствовать свою жо…             — А-а-а, Джонни! — Клатч стал ползти без своего таза, крича от боли, — Джонни, я не чувствую Жозефину Павловну, свою Жозефину Павловну! Я думал, что меня пощадят, когда я продал этому хурмовому серому коту свою шубу из того двухвостого лиса-пирата, а эта хурма меня меня отправила на «подработку» к этому конченому Пэтчу! А-а-а-а!!!             — К чёрту тебя и твою Жозефину Павловну: МЕНЯ РЕЖУТ ВДОЛЬ!!! — с неимоверным ором кричала колючка-огурка Сёрдж, пока нож половинчивал её сильное, но мягкое тело от таза до лба и от зада до затылка. Её глаза катились по своим орбитам на все возможные градусы, и будто даже хотели выпрыгнуть и покатиться теперь по кунной доске а затем на доску.             — АААААААААА!!! — И это всё, что она могла произнести.             — Хм, — повар задумался, когда рассматривал разрезанные на круглые ломтики огурцы, приложив руку задумчиво к задумчивому лицу, задумавшись, — не хватае́т одньёгоо́ огу-гурчика́.             Стал рассматривать стол в своих поисках.             Увидел он недостающий, такой ма-а-а-аленький огурчик, с ноготок прям, который был будто прижат к большой фиолетовой луковице фиолетового лука.             — Ква, — это всё, что успел проквакать маленький огурчик Фрогги, перед тем, как его порезали.             Лук оказался без огурца.             Дальше он порезал какую-то инопланетную огурчиху, которую тянула на подсолнечное масло Тейлза, а так же Пэтч порезал маленький огурчик Бин и зелёного брата метамфетаминового ежа Мэника. Гам, ор, вахканалия — стекало всё из их уст во время ихней резки.             Взяв доску и ножом скидывая с неё круглые ломтики огурцов в таз.             Дикий, полосатый немного, в боевой раскраске и в маске-енотке от грязи с ботинками и поясом из листьев лисёнок подошёл на четвереньках, достал из своих карманов зелёную с тремя царапообразными углублениями по серёдке картошку и своей правой лапо-рукой с забинтованным предплечьем и подал её ВЕЛИКОМУ повару.                          Автор объяснит, почему рука лиса была забинтована: один раз нужна была рука для бульона, вот её тогда и отрезали, а как суп съёли и отдали обглоданную до кости руку, то наросли на ней магией обратно мясо и плоть и пришили руку обратно к лисёнку, забинтовав, чтобы та не отвалилась.             — Рьяв! Ррррр-рьяв! — вывалив язык, и присев, прорычал радостно дикий двухвостый лисёнок с красными усиками и ирокезом.             — О, бонжур, Манжи́. Спасибо́. Получи́шь за картошку́ парочку́ сверхзвукови́х ежей цвета́ метамфетамина́ себе в мисочку́!             Пэтч взял зелёный картофель.             — Ман-жи — еле выговорил лисёнок.             — О мой Хао́с, ты научился́ говорить?             — Ман-жи… у… чить… как… язык… д… двигать… без ШШШШШШШШ и… КХХХХХХХХП и… ГРРРРРРРРРР.             Пэтч залохматил макушку Манжи, от чего тот смутился. Маэстро ответил:             — Понятно́.                          Маэстро отошёл от дикого лисёнка повернулся к камере, и в неё сказал:             — Теперь нам нужён фермерски́й картошка́, И! — он положил картофель на очищенную от огурчёвой войны кухонную доску, — ну а пока что Манжи нам сделает МАЗЬ.             Манжи кивнул. И пошёл за всем необходимым.             Ну а пока вернёмся к картошке.             Граммофон — Целый тазик готов —             Это пища Богов;             Спонсор жирных боков!             О, дивный салат.             В него яблоки трут.             В Новый Год не доешь —             Утром взял, помешал             И на завтрак сожрал.             Видимо, та летучая мышь была хорошей певицей, раз такой красивый голос был у граммофона, ну, или аудио того робота имел женскую звуковую дорожку (ни в коем случае не виниловая пластинка фирмы «Shadow», ибо тот, из кого она была сделана — ху. ПЛОХОЙ был певец).             Опасно нож шеф-повара опасный, как кружащейся в воде вокруг своей жертвы акула, лавировал над зелёным картофелем Скорджем.             Глаза картофеля расширились, и расширялись в разы, как только опасной опасности нож в который раз «пролетал» над крахмаловым телом больного цвета и с тремя шрамами на груди.             — Срезаём с картофе́ль её нежни́й кожи́ц! — сказал в камеру Пэтч.             Сердце дробью било дико дробно тактом в ритме слышном из груди, когда тут нож тот остриём своим-то прямо начал приближаться вниз-то. Тук-тук-тук — не дин-дон-дин — звучало сердце у картошки Скорджа цвета гнили.             И тут…                    — А-А-А-А-А-А-А-А!!! — вскричал Скордж, когда под его кожурой прошёлся ржавый метал сначала справа, а затем и справа: картофельный сок медленно начал стекать в наружу и растекаться по ражвавому металлу из Метала ножа.             — Продукт, разрезанным или раздавленным — мой, — металлическим голосом, холодным как нож, бездушно высказал без капли души нож Метал Соник.             Вычистив кожуру с трёх шрамообразных углублений             — Интересни́й факт: если́ на картофель ёсть щётка́ и он чуть гнилой, то это́ киви́, --, Пэтч сказал, и после кожуроснятия он добавил:             — А теперь самоё времья́ вырезать глазки́!             И он остриём ножа начал выковыривать глазные «картошечки» (ибо глазными яблаками назвать их было бы слишком неправильно).             Скордж тем временем дальше кричал, зная, что это прям как когда-то он сам лишил Пэтча одного глаза, когда решил, чтобы койоту надо бы перестать носить свою наглазную повязку для красоты. Да, когда он был ещё в земле, то в сентябре на копании картошки, корень с этим клубнем-Скорджем влетел в правый глаз Пэтча, тогда это соправождалось словами картофеля по типу: «Харе не дал мне спать, ублюдок?!». Ну, и вот — пришёл ответ, пришла месть.             — Так, — ВЕЛИКИЙ мсьё Маэстро Антуан «Пэтч» ДиКуллет поднял свой взгляд на камеру, разобравшись с картошкой, — а теперь мы…             Дзинь-дзинь-дзинь!!! — прозвучал красный будильник рядом, остановив все кухонные процессы.             БАМ! — и будильник перестал дить, сделавшись шестерёнковой лепёшкой.       Оттряхивая свою руку, чтобы утихомирить ту боль, которая начала немного побаливать от удара по будильнику, Пэтч со вздохом сказал:             — Что ж, времья́ у нас обед.             А потом он убрал свою руку и повернулся экрану, щёлкнув пальцами. как он это делал в начале шоу.             — Увидимсья́ послё небольшой реклами́!             Он улыбнулся и помахал своей синей и опухшей от прошлой боли рукой в камеру.             — А, ой!..             Он резко опустил ту руку, и, нервно улыбаясь, теперь стал махать камеру уже другой — здоровой рукой.             — Удачи́!             Затемнение, будто самая тёмная ночь, как тёмный уголь или угольная цветом смоль, тёмным туманом опустилась на телевизионный экран.             И тут вспышка розового, почти что наркоманского цвета — началась реклама.