Новый год, новое «мы»

Арсений лежал на полу посреди гостиной, раскинувшись так непринужденно, словно это был самый удобный диван в мире. Короткие домашние шортики — те самые, выцветшие от бесчисленных стирок — едва прикрывали бедра, а свободная футболка съехала с одного плеча, обнажая изящную ключицу и часть молочно-белой кожи. На ногах белоснежные носки, пушистые и мягкие, с забавными помпончиками на щиколотках. Он сосредоточенно склонился над листом бумаги, кончик языка высунулся в уголке рта — привычка, которую Антон давно выучил наизусть, как таблицу умножения. — Так, мандарины обязательно, — бормотал Арсений, водя ручкой по бумаге, и его голубые глаза — невозможно синие, как зимнее небо перед рассветом — сузились от старания. — Шампанское... или лучше игристое? Нет, шампанское. И гирлянды еще... Антон, как думаешь, золотые или серебряные? Антон стоял в дверном проеме, опершись плечом о косяк, и не мог оторвать взгляда. Кольца на его пальцах — серебряные, потертые, каждое со своей историей — холодили кожу, но внутри все горело. Сердце билось где-то в горле, неровно и болезненно, а в груди разливалось это знакомое, мучительное тепло. Боже, как же он прекрасен. Темные волосы Арсения растрепались, несколько прядей упали на лоб, и Антон физически ощущал желание — нет, потребность — провести по ним рукой, зарыться пальцами в эти мягкие локоны, притянуть к себе, обнять так крепко, чтобы не осталось расстояния между ними. Уткнуться носом в макушку, вдохнуть этот запах — смесь шампуня с яблоком и чего-то невыразимо арсеньевского, что сводило с ума. Хотелось сказать. Прямо сейчас. Выдохнуть все эти слова, которые давно застряли в горле, как осколки: Я влюблен в тебя. Я влюблен в каждый твой жест, в каждую секунду, когда ты рядом. Я влюблен в то, как ты морщишь нос, когда думаешь, в то, как смеешься, запрокидывая голову. Я влюблен в это чудо, которое называется Арсением. Но вместо этого Антон закусил губу — так сильно, что почувствовал металлический привкус крови — и спрятал все чувства глубже, туда, где они ломали его изнутри, медленно и методично, как ледоход весной. Делать вид, что ничего не происходит. Улыбаться. Шутить. Быть другом. Просто другом. Антон оттолкнулся от дверного косяка и направился к дивану, где валялся большой пушистый плед — темно-серый, мягкий, как облако. Взял его и развернул, подходя к Арсению. — Замерзнешь, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, и накрыл Арсения пледом, тщательно укутывая эти манящие, невозможно стройные ноги, закрывая открытые бедра, от вида которых в животе все сжималось в болезненный узел. Арсений даже не поднял головы, продолжая строчить список, но губы его растянулись в улыбке. — Заботливый, — пробормотал он с легкой насмешкой, но в голосе звучала благодарность. Потом он повернулся, и эти глаза — голубые, чистые, бездонные — посмотрели прямо на Антона. — Слушай, а мы точно не забыли про оливье? Или ты против? Можем что-то другое... Антон смотрел на него и не слышал ни слова. Губы Арсения двигались, но звуки не доходили. Существовали только эти глаза, это лицо, которое он готов был изучать всю жизнь и не наскучило бы. — Антон? — Арсений нахмурился, слегка наклонив голову. — Ты вообще слушаешь? — Что? — Антон моргнул, возвращаясь в реальность. — Да, да, конечно. Оливье. Отличная идея. Арсений подозрительно прищурился, но промолчал, снова уткнувшись в список.

***

Елка стояла в углу гостиной — высокая, пушистая, пахнущая хвоей и зимой. Коробки с игрушками были раскиданы вокруг, гирлянды лежали змеями на полу, а Арсений стоял на стремянке, пытаясь повесить звезду на верхушку. — Не достаю! — пожаловался он, встав на цыпочки, и стремянка качнулась. — Антон, подержи! Антон подошел, придерживая стремянку, и снова — снова это проклятое чувство в груди, теплое и разрушительное одновременно. Арсений тянулся вверх, футболка задралась, обнажая полоску спины, и Антон отвел взгляд, сглотнув. — Есть! — торжествующе выдохнул Арсений, водрузив звезду, и спрыгнул со стремянки — легко, грациозно, как кот. Развернулся к Антону с сияющей улыбкой. — Красиво? — Очень, — ответил Антон, и в голосе прозвучало больше, чем он хотел. Они развешивали игрушки, и Арсений дурачился — надевал на себя мишуру, строил рожицы, пытался повесить шарик на кудри Антона. Смеялся — звонко, заразительно, и этот смех разливался по комнате, как солнечный свет. Антон смотрел на него, и в груди что-то теплело, расширялось, заполняло все пространство. Вот так. Каждый год. Чтобы так было всегда. Украшать елку вместе, слушать этот смех, видеть эту улыбку. Не как друзья. Больше, чем друзья. Хотелось сказать. Так сильно хотелось. — Знаешь, — вдруг произнес Арсений, отходя от елки и глядя на нее с довольным видом, — я так рад, что мы тогда познакомились. Помнишь? На той дурацкой вечеринке, где я разлил вино на твою куртку. Антон усмехнулся, кивнув. Помнил. Конечно, помнил. Каждую секунду той встречи. — Я нашел такого хорошего друга, — продолжал Арсений, и в его голосе звучала искренность, которая резала больнее ножа. Он подошел ближе, глядя снизу вверх — Антон был выше — и улыбнулся так тепло, что сердце пропустило удар. — Я очень люблю тебя, Тош. И обнял. Крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом, уткнувшись лицом в грудь. Антон замер на мгновение, а потом обнял в ответ — осторожно, будто боялся сломать, хотя хотелось сжать так сильно, чтобы слиться воедино. Уткнулся носом в макушку, вдохнул этот запах, закрыл глаза. Друг. Внутри что-то треснуло, раскололось, рассыпалось на острые осколки. Он просто друг. Ты для него просто друг. Кольца на пальцах холодили кожу Арсения через тонкую футболку, а внутри все горело, ломалось, разваливалось на части. — Я тоже очень рад, — прошептал Антон в мягкие темные волосы, и голос прозвучал хрипло, надломленно. — Очень. Арсений не услышал этой боли. Не почувствовал, как напряглись руки, сжимающие его. Не увидел, как Антон закрыл глаза, пряча в них все то, что нельзя было показать. За окном падал снег, мягкий и тихий, укрывая мир белым покрывалом. В гостиной светилась елка, пахло хвоей и мандаринами, и все было идеально. Все, кроме одного. Антон держал в объятиях человека, которого любил больше жизни, и знал, что никогда не скажет ему об этом. Потому что дружба — это все, что у него есть. И он не мог рисковать потерять даже это. Даже если внутри все ломалось на мелкие, непоправимые кусочки.

***

31 декабря. 22:47. Антон сидел на диване, уставившись в телефон. Экран светился холодным светом в полутемной комнате, где только елка мигала разноцветными огоньками — слишком весело, слишком празднично для того, что творилось у него внутри. Сообщение было коротким. Простым. Обыденным. «Я задержусь, пока можешь накрывать стол. Тут Эд... ну ты понимаешь» Эд. Антон медленно выдохнул, и воздух вышел с хрипом, будто в груди не хватало места. Кольца на пальцах впились в ладонь — он сжал кулак так сильно, что побелели костяшки. Эд. Тот самый Эд с его идеальной улыбкой, дорогой машиной и уверенностью человека, который не боится сказать то, что чувствует. Антон видел эти взгляды — как Эд смотрел на Арсения, как наклонялся ближе, когда они разговаривали, как находил любой повод прикоснуться. Он знал. Он чертовски хорошо знал, что Эд чувствует то же самое. Но у Эда было преимущество. Он не был заперт в клетке под названием «просто друг». Он мог флиртовать. Приглашать на свидания. Целовать, если захочет. У него не было этих невидимых цепей, которые сковывали каждое слово, каждый жест Антона. Что-то лопнуло. Тонкая нить, на которой он держался последние недели, месяцы, годы — оборвалась с тихим, почти неслышным щелчком. Антон запрокинул голову на спинку дивана, зажмурился, борясь с волной эмоций, которая накрывала с головой — ярость, боль, отчаяние, ревность, все вместе, удушающее и всепоглощающее. Пальцы нашли кнопку питания на телефоне и зажали. Экран погас. Тишина. Он поднялся — ноги не слушались, будто чужие — и пошел на кухню. На столе стояли бутылки: шампанское, вино, что-то покрепче. Новогодний алкоголь, который они собирались пить вместе. В полночь. Загадывая желания. Антон схватил первую попавшуюся бутылку — коньяк, кажется — открутил крышку и приложился прямо к горлышку. Жидкость обожгла горло, разлилась огнем в желудке, но не принесла облегчения. Только пустоту. Он оперся о стол, смотря на диван, где еще вчера лежал Арсений с этим своим списком. На елку, которую они украшали вместе. На гирлянды, на игрушки, на всю эту новогоднюю сказку, которая оказалась ложью. Почему я молчал? Почему не сказал? Внутри все болело — физически, осязаемо, будто кто-то взял и выворачивал внутренности наизнанку. Безысходность. Ревность, едкая и горькая. Бессилие. Он пил еще. И еще. Не считая глотков, не чувствуя вкуса. Просто чтобы заглушить это. Когда бутылка опустела наполовину, Антон поставил ее на стол и пошел к окну. Руки дрожали — от алкоголя или от эмоций, он не знал — когда доставал сигареты и зажигалку. Вышел на балкон, и ледяной воздух ударил в лицо, но даже это не отрезвило. Прикурил. Затянулся глубоко, закрыв глаза, и дым обжег легкие. Больше так не может продолжаться. Я схожу с ума. Образы лезли в голову, непрошенные и жестокие: Арсений и Эд. Эд касается его руки. Эд смеется над его шуткой. Эд наклоняется ближе. Эд целует его. Эд делает то, что Антон мог только представлять в своих самых смелых, самых болезненных фантазиях. Больно. Так чертовски больно, что хотелось кричать. Вторая сигарета. Третья. Пальцы почти не слушались, когда он подносил зажигалку к четвертой. И тут он увидел. Машина подъехала к дому — знакомая, темная, дорогая. Из нее вышел Эд, обошел вокруг и открыл дверь со стороны пассажира. Арсений выбрался наружу — в своем пальто, с шарфом, небрежно намотанным на шею. Эд обнял его. Обнял. Легко, непринужденно, как будто имел на это право. И Арсений улыбнулся. Антон усмехнулся — кривая, пьяная, полная горечи усмешка. Затянулся, глядя на эту сцену пустым, выжженным взглядом, и выдохнул дым в морозный воздух. Похуй. Развернулся и вошел в квартиру. В голове пустота. Онемение. Алкоголь гудел в венах, смешиваясь с никотином и отчаянием. Через несколько минут он услышал звук ключа в замке. Дверь открылась, и в прихожую вошел Арсений — румяный от мороза, с блестящими глазами. Начал стягивать шарф, расстегивать пальто. — Тош, привет! Извини, что задержался, там... — Он дернул носом, принюхался, и лицо его изменилось. — Ты курил? Серьезно? В квартире? И почему так пахнет алкоголем? — Огляделся, заметил пустой стол. — Стол не накрыт? Я же просил... Антон не дал договорить. Три шага — и он был рядом. Схватил Арсения за плечи и впился в его губы. Арсений застыл. Глаза распахнулись — широко, шокированно, в них плескалось непонимание, страх, растерянность. Он попытался оттолкнуть — ладони уперлись в грудь Антона, пытаясь создать расстояние. Но Антон не отпускал. Сминал чужие губы — неподвижные, холодные, не отвечающие — и от этого становилось еще больнее. Будто он целовал статую. Будто Арсений был здесь, но одновременно где-то далеко, недосягаемо. Не хочет. Он не хочет. Антон отстранился, резко, и уронил голову на плечо Арсения, пряча лицо в изгибе его шеи. — Почему? — голос сорвался, хриплый и надломленный. — Почему, почему, почему? Арсений стоял неподвижно, напряженный, как струна, дыхание сбитое, сердце колотится где-то под ребрами. — Антон, ты... ты пьян, — прошептал он неуверенно. — Что ты... Антон отодвинулся, качнулся — алкоголь и эмоции делали свое дело — и посмотрел на Арсения. На эти голубые, испуганные, совершенно растерянные глаза. На припухшие от его поцелуя губы. — Почему он? — выдохнул Антон, и в голосе звучала боль, сырая и обнаженная. — Почему? Почему не я? Протянул руку — пальцы с кольцами дрожали — и коснулся губ Арсения, провел по ним медленно, завороженно. Смотрел в эти глаза, которые не понимали ничего, совсем ничего.. Наклонился и уперся лбом в лоб Арсения. Закрыл глаза. Дыхание смешалось — частое, неровное. — Почему друг я, — прошептал Антон, и каждое слово давалось с болью, — но не он? Почему ты не видишь... почему... Голос сломался окончательно. Он стоял так близко, что мог почувствовать тепло чужого тела, запах, который сводил с ума, и одновременно был бесконечно далеко. Арсений молчал. Дышал. Не двигался. И в этом молчании был ответ. Антон отодвинулся. Медленно, будто через силу, отрывая себя от Арсения, от этого тепла, от этой близости, которая была иллюзией. Посмотрел на него — безнадежно, пусто, и усмехнулся. Кривая, болезненная усмешка, в которой не было ничего похожего на радость. — Молчишь, — выдохнул он, и голос прозвучал глухо, будто издалека. — Ты просто молчишь. Еще шаг назад. Еще один. Дистанция росла — физическая и непреодолимая. Антон смотрел на эту картину, запоминая в последний раз: Арсений, стоящий посреди прихожей в расстегнутом пальто, с шарфом, небрежно свисающим с одного плеча. Растерянный, испуганный, с этими невозможными голубыми глазами, полными непонимания. Губы все еще припухшие от поцелуя — его поцелуя — но холодные. Без ответа. Это все, что у меня останется. Вкус его губ и пустота. Антон улыбнулся — широко, почти безумно, и сделал еще шаг назад, не отрывая взгляда. В его глазах плескалась боль, сырая и обнаженная, смешанная с пустотой, которая разъедала изнутри. Потом развернулся и пошел в комнату. Движения были резкими, судорожными, нескоординированными — алкоголь и эмоции делали свое дело. Он выдернул сумку из шкафа, начал бросать туда вещи: футболки, джинсы, зарядку от телефона, не разбирая, не думая. Просто хватал все, что попадалось под руку. Уйти. Надо уйти. Сейчас. Немедленно. — Антон! Голос Арсения — испуганный, сбитый — прорезал тишину. Он вбежал в комнату, так и не сняв пальто, и остановился в дверном проеме. — Что ты делаешь? — выдохнул он, и в голосе звучала паника. — Куда ты собрался? Что происходит? Антон не ответил. Продолжал запихивать вещи в сумку, пальцы не слушались, кольца цеплялись за ткань. — Антон, ты пьян! — Арсений шагнул ближе, протянул руку, но не решился коснуться. — Давай завтра поговорим, когда ты... — Завтра. Антон замер. Застыл спиной к Арсению, сжимая в руках свитер. Плечи напряглись. Усмехнулся — тихо, горько, безнадежно. Медленно развернулся и посмотрел на Арсения. Глаза пустые. Выжженные. В них не осталось ничего, кроме боли. — Думаешь, завтра случится чудо, — произнес он тихо, почти шепотом, — и я скажу, что это все пьяный бред? Шагнул вперед. Пьяная походка, неровная, но целенаправленная. Еще шаг. Арсений отступил, прижимаясь спиной к дверному косяку. Антон остановился совсем близко, глядя сверху вниз — он был выше, и сейчас эта разница казалась огромной. В его глазах плескалась боль, такая острая, что от нее хотелось отвернуться. — Нет, — выдохнул он, качнув головой. — Так не будет. Помолчал. Сглотнул. Пальцы сжались в кулаки, кольца впились в ладони. — Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе — тяжелые, окончательные. — Но для тебя я просто друг, — продолжал Антон, и голос дрожал, ломался на каждом слоге. — И я устал. Устал.. Развернулся, вернулся к сумке, застегнул молнию резким движением. Закинул ее на плечо и пошел к выходу. Проходя мимо Арсения — так близко, что их плечи почти соприкоснулись — он не посмотрел на него. Не мог. Если посмотрит, не уйдет. А он должен был уйти. Должен. — Антон, — голос Арсения сорвался, прозвучал тонко, отчаянно. — Антон, подожди... Но Антон не остановился. Арсений замер на месте. Ноги не слушались, будто приросли к полу. В груди что-то сжималось, болезненно и пугающе. Глаза защипало, и мир поплыл, затуманился. Я люблю тебя. Эти слова эхом отдавались в голове, раз за разом, каждый повтор — как удар. Для тебя я просто друг. — Нет, — прошептал Арсений, и голос дрожал. — Нет, подожди, я... Хотел догнать. Сделать шаг. Сказать что-то, что угодно, лишь бы остановить его. Но вместо этого раздался хлопок двери. Громкий. Окончательный. Как выстрел. Тишина. Арсений стоял посреди прихожей в расстегнутом пальто, с шарфом, свисающим с плеча. Дышал прерывисто, часто, будто не хватало воздуха. Слезы жгли глаза, и первая капля скатилась по щеке — горячая, соленая. Он смотрел на закрытую дверь, и внутри все рушилось, ломалось, разваливалось на части. Антон. За окном начала бить полночь. Где-то далеко взрывались салюты, люди смеялись, поздравляли друг друга с Новым годом. А в квартире было пусто. Елка мигала разноцветными огоньками, на столе стояли нетронутые бутылки, и в воздухе еще висел запах табака и алкоголя. Арсений медленно опустился на пол, прямо у двери, обхватив колени руками. Уткнулся лицом в них и впервые за много лет заплакал — беззвучно, судорожно, отчаянно. Я потерял его. Я потерял самого важного человека в своей жизни. И даже не понял этого, пока он не ушел… Арсений сидел на полу, прижавшись спиной к двери, и слезы текли сами собой — горячие, непрерывные. Дыхание сбивалось, в груди болело так, будто там образовалась зияющая дыра. Антон ушел. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но вместо тишины в голову хлынули воспоминания. Антон, смотрящий на него, когда думал, что Арсений не видит. Эти взгляды — долгие, полные чего-то невысказанного, что Арсений списывал на усталость или задумчивость. Антон, который всегда был рядом. В три ночи, когда Арсению было плохо. В моменты, когда весь мир казался враждебным. Антон, который никогда не говорил «нет», который растворялся в нем, как будто его собственная жизнь не имела значения. Как я мог не видеть? Арсений провел дрожащими пальцами по лицу, стирая слезы, но они продолжали течь. Взгляды. Жесты. То, как Антон напрягался, когда Арсений рассказывал о ком-то другом. Как закусывал губу, пряча эмоции. Как отводил взгляд, когда их глаза встречались слишком долго. Он показывал. Он пытался достучаться. А Арсений... что делал Арсений? Новая волна воспоминаний, но теперь — о себе. Как он задерживался у Антона дольше, чем нужно. Как находил любые поводы позвонить, написать, увидеться. Как его сердце пропускало удар, когда Антон улыбался — именно так, искренне... Как он боялся. Боже, как же он боялся. Боялся сказать. Боялся разрушить то, что у них было. Боялся услышать «нет» и потерять самого важного человека в своей жизни. Какой же я идиот. Арсений зажмурился, и новая волна боли накрыла его с головой. Какие мы оба идиоты. Любили. Оба любили. Но молчали. Прятали чувства за дружбой, за улыбками, за этими проклятыми словами «ты мой лучший друг». Молчание — самая большая ошибка. Они боялись потерять дружбу, не решаясь сделать шаг вперед. Но Антон его сделал. Дошел до точки невозврата, до боли, которая душила и ломала изнутри. Сделал шаг, несмотря на страх. Сказал то, что чувствовал. А Арсений... он просто не ожидал. Замер. Испугался. Промолчал. Если бы я мог отмотать время. Если бы мог сказать все слова, что на душе. Если бы... Арсений резко открыл глаза. Схватил телефон, лежавший рядом, и дрожащими пальцами нашел контакт Антона. Нажал вызов. Гудки. Длинные, бесконечные. — Возьми трубку, — прошептал Арсений, прижимая телефон к уху. — Пожалуйста, возьми... Гудки. Еще. Еще. Слезы мешали видеть. Экран расплывался. — Антон, пожалуйста... Гудки оборвались. Автоответчик. Нет. Арсений вскочил на ноги так резко, что закружилась голова. Не думая, не раздеваясь — пальто расстегнуто, шарф болтается — он рванул к двери, распахнул ее и выбежал в подъезд. Только бы успеть. Только бы успеть. Лестница пролетела в мгновение. Он выскочил на улицу, и морозный воздух ударил в лицо, обжег легкие. И увидел его. Антон стоял у подъезда, прислонившись к стене. Сумка валялась у ног. В руке тлела сигарета, и он смотрел куда-то вдаль — пустым, потерянным взглядом. — Антон! Голос Арсения прозвучал громко, отчаянно, эхом отразился от стен домов. Антон вздрогнул и повернулся — медленно, недоверчиво. Глаза расширились от удивления. Он не ожидал. Арсений подошел быстрыми шагами — злость, отчаяние и облегчение смешались в одно жгучее чувство. — Ты! — начал он, и голос дрожал от эмоций. — Ты дурак! Идиот! Как ты мог просто уйти?! Антон моргнул, не понимая. — Эд — просто друг! — выпалил Арсений, тараторя, слова сыпались одно за другим, неудержимо. — Между нами ничего нет! Совсем ничего! Он просто подвез меня, потому что у меня машина сломалась! Он сделал шаг ближе, морщa носик от злости и слез, которые все еще текли по щекам. — А ты! Ты думал, что я не чувствую? Что я не вижу? Я вижу, Антон! Я всегда видел! — Голос сорвался, стал тише, но не менее яростным. — Я тоже люблю тебя, идиот! Я люблю тебя не как друга! Я люблю тебя так, что схожу с ума! И я боялся! Боялся сказать, боялся потерять тебя! Антон стоял неподвижно, сигарета застыла на полпути ко рту. Глаза широко раскрыты, в них плескалось недоверие, надежда, шок. — Мы оба идиоты! — продолжал Арсений, размахивая руками. — Мы любили и молчали! Молчали, как два последних дурака! А надо было просто сказать! Просто... Антон сделал шаг вперед. Потом еще один. — ...и ты ушел, не дав мне даже слова сказать! Ты думаешь, тебе одному было больно? Мне тоже! Каждый раз, когда ты отводил взгляд, каждый раз, когда... Антон поймал следующий поток слов своими губами. Впился в них — уверенно, отчаянно, требовательно. И на этот раз Арсений не замер. Он ответил. Боже, он ответил. Губы Арсения задвигались в ответ — неуверенно сначала, потом все смелее, все жарче. Руки взлетели вверх, обхватили шею Антона, зарылись в кудрявые волосы. Антон улыбнулся — прямо в поцелуй, широко, безумно счастливо. Одна рука легла на затылок Арсения, пальцы зарылись в темные пряди. Другая обхватила талию, притянула ближе, так близко, что между ними не осталось расстояния. Кольца на пальцах холодили кожу, но внутри все горело. Арсений всхлипнул в поцелуй — от облегчения, от счастья, от всего сразу. Слезы все еще текли, но теперь они были другими. Антон оторвался на мгновение — только чтобы посмотреть в эти голубые глаза, полные слез и чего-то невероятного, что заставляло сердце биться быстрее. — Ты ответил, — прошептал он хрипло, недоверчиво, будто боялся, что это сон. — Идиот, — выдохнул Арсений, и в голосе звучала нежность. — Конечно, ответил. И снова потянулся к его губам. Они целовались под падающим снегом, под светом фонарей, под взрывы салютов, которые все еще раздавались где-то вдали. Целовались так, будто пытались наверстать все потерянное время, все непрожитые моменты, все несказанные слова. Когда они наконец оторвались друг от друга, Антон прижал Арсения к себе — крепко, всем телом, уткнувшись носом в его волосы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Так сильно. — Я тоже, — ответил Арсений, обхватив его руками. — Я тоже, сильно. Они стояли так, обнявшись, и впервые за долгое время все было правильно. Наконец-то правильно.

***

Арсений снова лежал на диване — в тех же белоснежных носочках с помпончиками, в коротких шортиках, что-то печатал в телефоне. Елка мигала разноцветными огоньками, за окном падал снег, и все было как вчера. Но не совсем. Антон стоял, облокотившись о дверной косяк, и смотрел. Но теперь все было иначе. Теперь в груди не было этой разрывающей боли. Не было страха. Не было отчаяния. Теперь он может. Антон медленно подошел ближе, прошел мимо пледа, который вчера использовал как щит от собственных чувств. Теперь плед не нужен. Теперь все изменилось. Опустился на пол рядом с диваном. Протянул руку и провел пальцами по щиколотке Арсения — медленно, нежно. Выше, по икре, по бедру, по спине, по шее. Зарылся в темные волосы и начал массировать, пальцы с кольцами скользили по мягким прядям. Арсений выдохнул, растаял под прикосновением, и телефон выскользнул из рук. Антон опустил руку к подбородку, приподнял лицо Арсения и поцеловал. Нежно. Тепло. Целовал уже свои губы. Своего Арсения. Своего. Арсений потянулся руками, обхватил шею, призывая ближе, и Антон улыбнулся в поцелуй. Аккуратно устроился сверху, между ног, и рука скользнула по изгибу талии, по бедру. Он может. Теперь он может. Рука поднялась выше, забралась под футболку, касаясь теплой кожи, и поймала губами тихий стон. Антон оторвался от губ и опустился к шее, целуя, покусывая нежную кожу. Вдыхал этот запах — яблочный шампунь и что-то невыразимо арсеньевское. Дорвался. Наконец-то. Руки блуждали везде — по спине, по бокам, по бедрам. Сжимал, гладил, трогал там, где раньше было недоступно. Теперь доступно. Все его. Только его. Чувств было слишком много. Они переполняли, вырывались наружу. Хотелось раствориться в этом человеке, слиться с ним воедино. Антон медленно прошелся зубами по ключице, оставляя след. Пальцы скользнули к поясу шортиков, медленно потянули вниз. Арсений не остановил. Не оттолкнул. Футболка последовала следом, и Антон замер, просто глядя. Не веря, что это реальность. Арсений открыл глаза — голубые, затуманенные — и возмущенно наморщил носик. — Ты что, просто смотреть будешь? — пробормотал он и поднял ногу в милом носочке, ткнув в грудь Антона. Это одновременно распаляло и умиляло до невозможности. Антон поймал ногу, поцеловал колено, потом ниже. Взялся зубами за край носка и медленно стянул, не отрывая взгляда от Арсения. Голубые глаза расширились — удивленные, смущенные. — Антон... — прошептал Арсений, пытаясь вырвать ногу, но Антон не отпустил. — Не дергайся, — усмехнулся он хитро и начал целовать каждый пальчик, пятку, щиколотку. Проделал то же самое со второй ногой, наслаждаясь каждым вздохом, каждым движением под его руками. Потом пошел поцелуями выше — по икрам, по коленям, по внутренней стороне бедер. Развел ноги шире и устроился между ними. Арсений вскрикнул тихо, смущенно. Антон стянул последнюю преграду — белье — и замер, любуясь смущением на лице Арсения. — Не смотри так... — пробормотал Арсений, пытаясь свести ноги, но Антон держал крепко. — Буду смотреть, — ответил он низким голосом. — Теперь буду. Поцеловал бедра, косточки, кружил вокруг, дразня. Арсений дрожал, хватался за подушки. Антон тут же накрыл губами возбужденный член, и по комнате разлились долгожданные стоны. Рука скользнула ниже, кружа, дразня вход. — Антон... — выдохнул Арсений прерывисто. Антон перешел языком еще ниже, и тело под ним задрожало сильнее. Арсений зажмурился, смущение и удовольствие смешались на его лице. — Я... я не могу... — прошептал он, но Антон не остановился. Он отдавался этому моменту полностью — каждому звуку, каждому движению, каждому вздоху своего Арсения. Наконец-то своего. Наконец-то без страха, без боли, без молчания. Антон отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Арсения — влюбленно, жадно, будто видел его впервые. Сам возбужден до предела, тело напряжено, в глазах плескалось желание, смешанное с нежностью. Арсений лежал под ним — раскрасневшийся, с растрепанными волосами, губы припухшие, глаза затуманены. Грудь вздымалась часто, и на коже проступали следы поцелуев. Вдруг Арсений обхватил ногами талию Антона и подтянул к себе — решительно, требовательно. Взял лицо в ладони и притянул в поцелуй, чувствуя на губах собственный вкус. Целовал жадно, отчаянно, отдаваясь полностью. Потом отстранился, посмотрел в зеленые глаза — возбужденно, смущенно — и облизал припухшие губы. — Продолжай, — прошептал он хрипло, и в голосе звучала мольба. — Я тоже... слишком долго ждал. Антон замер, удивленно приподняв бровь, но потом улыбнулся — медленно, хищно. — Так нетерпелив? — пробормотал он, проводя пальцами по бедру Арсения. — Хорошо... Поднялся на колени и начал стягивать штаны. Медленно, не отрывая взгляда от Арсения. Потянул футболку через голову, обнажая торс, и увидел, как голубые глаза потемнели еще больше, как Арсений сглотнул, разглядывая каждую линию, каждый изгиб. — Нравится то, что видишь? — усмехнулся Антон, и кольца на пальцах блеснули в свете гирлянд. Арсений кивнул, не в силах оторвать взгляд. Антон снова склонился над ним, провел руками по этим невозможным ногам — от щиколоток до бедер — по косточкам, по животу. Потянулся к тумбочке, достал тюбик смазки. Выдавил на пальцы и одновременно поймал губы Арсения в поцелуй — глубокий, медленный. Рука скользнула ниже, кружа, дразня, а потом осторожно ввел первый палец. Арсений вздрогнул, выгнулся, и стон утонул в поцелуе. Антон ловил каждый звук губами, двигал пальцем медленно, давая привыкнуть. — Дыши, — прошептал он в губы. — Расслабься. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Арсений хватался за плечи Антона, оставляя следы от ногтей, дышал прерывисто. — Антон... — выдохнул он, и имя прозвучало как молитва. Третий палец вошел глубже, и Арсений застонал громче, запрокинув голову. Антон целовал шею, ключицы, наслаждаясь каждой реакцией, каждым движением под собой. Наконец-то. Наконец-то он мой. Когда Арсений был готов, Антон достал защиту, надел и устроился между ног. Посмотрел в голубые глаза — затуманенные, полные доверия и желания. — Могу? — прошептал он, и в голосе звучала нежность. — Да, — выдохнул Арсений. — Пожалуйста... Антон медленно начал входить — осторожно, давая время привыкнуть. Чувствовал, как тело принимает его, как Арсений напрягается, а потом расслабляется. Вошел глубже, до конца, и замер. Арсений выгнулся, и из его губ вырвался громкий стон — долгий, протяжный, полный удовольствия и облегчения. — Боже... — прошептал он, зажмурившись, хватаясь за простыни. Антон уткнулся лбом в его плечо, борясь с желанием двигаться немедленно. Дышал тяжело, каждая клетка тела кричала о необходимости действовать, но он ждал. — Все хорошо? — хрипло спросил он. — Да, — выдохнул Арсений и обхватил его ногами крепче. — Двигайся. Пожалуйста, двигайся. Антон начал медленно — выходил почти полностью и входил снова, глубоко, полностью. Каждое движение вырывало стоны из обоих. — Ты... невероятный, — прошептал Антон, целуя губы, шею, плечо. — Так долго мечтал... так долго... — Я тоже, — ответил Арсений, обхватывая его руками, притягивая ближе. — Я тоже... Ритм ускорился, движения стали глубже, жестче. Антон держал Арсения за бедра, меняя угол, и когда попал в нужную точку, Арсений вскрикнул, выгнувшись всем телом. Антон улыбнулся, целуя его, и продолжал попадать именно туда, снова и снова. Рука скользнула между их телами, обхватила член Арсения и начала двигаться в такт толчкам. — Антон... я не... я сейчас... — Арсений не мог закончить фразу, слова терялись между стонами. Еще несколько толчков — и Арсений разлетелся на части. Кончил с громким криком, сжимаясь вокруг Антона, и это ощущение было настолько сильным, что Антон последовал за ним через мгновение, замирая глубоко внутри. Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, не в силах пошевелиться. Антон медленно вышел и избавился от защиты, потом снова прижался к Арсению, обнимая его. Арсений повернулся в его объятиях, посмотрел в зеленые глаза и улыбнулся — счастливо, открыто. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя, — ответил Антон, целуя его нежно. — Больше всего на свете. За окном продолжал падать снег, елка мигала огоньками, и в этот момент все было идеально. Они были вместе. Наконец-то вместе. И молчание больше не разделяло их.