Утром Света улетела к свету.

пальцы лениво перебирали струны пыльной гитары. В руках она лежала мертвым грузом, как погибшая любовь, которую не желаешь отпускать так скоро. Фаланги стреляли колючей болью от давления на свежие ранки, одновременно делая легче, словно девушка делилась своей болью со старой подругой, которая всегда была готова выслушать, успокаивая мелодичным переливом нот. Незамудренная мелодия заглушала душевный вой раненого зверя, убитого внутреннего ребенка. Сегодня кончились его последние, отнюдь не счастливые деньки. Сверля хмурым взглядом точку на трескающейся бетонной стене, девушка задумалась обо всем и ни о чем одновременно. Время не щадило не то, что старенькое здание, оно не смилостивилось даже над отрешенными людскими жизнями, проживающими каждый год в страхе и отчаянии. Конечно, все пытались держать хрупкие лица, симулировать счастье и радость от рассвета нового дня и врать всем вокруг о том, как же, все таки, все у них хорошо! А девушка эта, отнюдь, лгать не привыкла, она всю душу изливает, если попросят. Матерь ее была нежнейшим существом, всегда и у всех ассоциируясь с хрупкой бабочкой, только тронь — и пострадает. Сейчас, вспоминая теплые тонкие руки, с такой аккуратностью касавшихся дочкиных светлых волос, словно трогая ценнейший, самый хрупкий бриллиант. Иногда казалось, что сделай она что-то невероятно простое, да хоть милым словом обзовет, а ощущаться это будет самым дражайшим моментом в девичьей жизни — настолько матерь была ценна для маленького ребенка. Она была домашним, добрым, заботливым человеком, не жалевшим ни себя, ни своих дрожащих пальцев, ничего из своей жизни во благо другим. Настолько ли страшной судьбы она была удостоена? Достаточно, чтобы ее ребенок, ее кровинка была настолько опечалена внезапным уходом, что и жить то больше не желала. Смотря на хладный труп некогда живой-здоровой женщины было по-настоящему тяжело. В груди сдавило так сильно, так больно было детской душе, что, казалось, сердце начало кровить, пропитывая резко потерявшую всякий цвет кожу, с треском ломающиеся ребра, проткнувшие легкие, чтобы ни вдоха сделать не смогла несчастная человечишка. Из девушки ушла вся жизнь и все живое в ней отмерло. Отмерло в то последнее мгновение, тот последний обреченный материнский вздох, который успели запечатлеть влажные наивные глаза. И теперь никто кошку уличную не покормит, ни лампу масляную перед сном не погасит, ни по головке рукой мягкой не погладит. Никаких «мое солнце», никаких «мое золотце». Только мертвая тишина. Тишина и тихий плачь расстроенной гитары, потерявшей милую изначальную владелицу. А девушка только погладит по древесному корпусу, успокоит скучающий скулеж и попрощается, вручая несчастный душевный предмет незнакомым рукам. Помашет ручкой, тоненькой, как у мамы, улыбнется кратко и отдалится. Отдалится так, что никакая живая душа ее уже не найдет, только мертвая. Вернется обратно, в теплые руки, нежный зов и милый дом в объятиях почившей, к милой маме.