Пока не стало слишком поздно

Jean Moreau

      Свет в столовой был тусклым, отбрасывая длинные, искаженные тени. Жан сидел за дальним столом в одиночестве, хотя обычно его место было рядом с Рико. Сегодня Рико не было, и Жан воспользовался этой редкой передышкой. Он не ел, просто смотрел на свои руки, сжимающие пустую кружку. Шрам над бровью, свежий, казался темным пятном на бледной коже.       Ты подошла тихо, не желая нарушать его хрупкое спокойствие. Он не вздрогнул, но его взгляд, обычно такой отстраненный, поднялся и встретил твой. В его глазах, цвета льда, всегда таилась марсельская тень — смесь усталости, старой боли и той дикой, загнанной злости, которую Рико так старательно пытался выбить.       — Ты не ешь. — сказала тихо, ставя перед ним тарелку с остывшим ужином, который принесла с кухни.       Жан медленно покачал головой.       — Не голоден.       — Ты должен. Ты сегодня провел на корте лишние три часа. Тэцудзи был…       — Тэцудзи был разочарован, — закончил он с горькой усмешкой, которая не коснулась его глаз. Он слегка наклонил голову, и ты увидела, как напряглись мышцы его шеи. — Рико тоже был разочарован. Но Рико предпочитает другие методы, чтобы показать свое недовольство.       Ты села напротив него, не отводя взгляда. Ты знала о методах Рико: о сломанных пальцах, о лестнице, о воде. Знала о том, что он пережил до Эвермора — о Марселе, о долгах, о крике матери и запахе пороха отцовских «дел». Ты знала, почему он пришел сюда уже сломанным и почему Рико увидел в нем идеальный объект для своего проекта.       — Жан, — ты протянула руку через стол и осторожно коснулась его запястья. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Его кожа была холодной. — Ты не его собственность. Ты не…       — Я его собственность, — перебил он, его голос был тихим, ровным, но в нем звучала абсолютная, ужасающая убежденность. — Я обязан. Моя семья обязана. Если бы не он…       Он запнулся, и в этот момент ты увидела ту самую, настоящую, уязвимую часть Жана Моро, которую он так тщательно прятал под маской безразличия. Защитник. Всегда защитник.       — Элоди в безопасности, — напомнила ты. — А ты здесь. И ты не должен…       — Я должен выжить, — его взгляд стал жестким. Он наконец взял твою руку, но не для ласки, а чтобы отстранить ее. — Ты не понимаешь. Здесь нет выбора. Есть только подчинение. И чем быстрее ты это примешь, тем меньше будет боли.       Он поднялся. Его высокая фигура казалась еще более напряженной в полумраке.       — Иди спать, — его французский акцент был тяжелым, как всегда, когда он уставал или злился. — Не жди меня. Рико вернется завтра утром. И он захочет видеть, что я готов.       Он повернулся, чтобы уйти, но ты успела схватить его за рукав черной толстовки.       — Подожди.       Ты встала, приблизилась к нему и, игнорируя его напряженное тело, обняла его. Это был быстрый, крепкий жест. Ты чувствовала, как под тканью сжались его мышцы.       — Ты не должен быть готов к этому, Жан. Ты должен быть готов выбраться.       Он не ответил сразу. Ты чувствовала его дыхание у себя на макушке. Через секунду, которая показалась вечностью, он очень слабо, почти незаметно, прижал тебя к себе. Это был не ответ, а скорее признание того, что под всей этой броней, под татуировкой «3» и под ледяным взглядом, он всё ещё оставался тем мальчиком из Марселя, который просто хотел защитить свою сестру и забыть о долгах.       — Bonne nuit, — прошептал он, отстраняясь. Его губы коснулись твоего лба. Это было прощание, но в нем, впервые за долгое время, не было горечи.

•

      Тот вечер стал незримой, но прочной нитью, связавшей вас. После этого случая ты стала чаще ловить его взгляд на себе — не злой, не пустой, а ищущий, чуть задерживающийся, прежде чем снова ускользнуть. В столовой, на корте, в общих коридорах — эти короткие, почти незаметные пересечения взглядов стали вашим секретным языком.       Ваша близость была хрупкой и опасной. Рико не терпел ничьих связей, кроме тех, что он сам контролировал и использовал. Любое подозрение, что Жан нашел утешение или, что еще хуже, сочувствие вне его сферы влияния, было бы катастрофой. Поэтому вы оба учились читать друг друга по полутонам, по мельчайшим движениям, по тихим вздохам, которые никто другой не заметил бы.       Ты стала его убежищем, его тихой гаванью посреди бушующего шторма под названием Эвермор. Подобно тому, как он позднее проявит заботу о Ниле, Жан и с тобой делился этим тихим, почти безнадежным состраданием. Он не мог открыто защищать тебя или себя, но он мог быть рядом.       Если ты слишком долго задерживалась на корте, он мог случайно пройти мимо и бросить короткое: «Иди. Поздно», — так, чтобы никто не понял, что это не просто констатация факта, а завуалированное предупреждение о Рико.       Ты стала первой, с кем он иногда позволял себе говорить на родном языке, просто тихими фразами, сказанными, когда никого не было рядом, или настолько негромко, что их можно было списать на усталость. Эти моменты были глотком свободы для вас обоих, потому что Рико не понимал французский.       Эта ментальная близость была для Жана способом выживания. Он ненавидел свою жизнь в Эвермор, но был слишком сломлен, чтобы бороться в открытую. Он не был бунтарем; он был выжившим, и ваша связь была частью его стратегии — малым, тайным утешением, которое позволяло ему продержаться еще один день. Ты понимала, что не можешь спасти его, но могла быть рядом, давая ему это крошечное, но жизненно важное напоминание, что он не совсем один.       Когда ты узнала о его интересе к Рене — его взгляде на осеннем банкете, звонках — это стало для тебя болезненным, но понятным открытием. Рене представляла собой то, чего Жан, возможно, отчаянно искал: чистоту, силу духа, возможность настоящего спасения, не запятнанного кровью и страхом. Ваша же связь, хоть и глубокая, была запятнана мраком; она была частью его выживания внутри системы, а не побегом из нее. И все же, даже когда его мысли занимала Рене, ты знала, что частичка твоего тепла, твоей тихой поддержки, навсегда отпечаталась в его марсельской душе.

•

      Пройдут недели после того, как Рене увезет Жана из Эвермора. Недели тревожного ожидания, когда ты будешь ловить редкие взгляды Кевина, выискивать новости, словно голодный хищник. Ты узнаешь о смерти Кенго Мориямы, о ярости Рико. Сердце сжималось от страха за Жана, за то, что он переживал там, в этом проклятом месте.       Когда Рене вернулась, привозя с собой Жана, ты видела его. Его глаза были черными, нос — сломан, лицо — испещрено швами, волосы — вырваны клочьями. Он был сломан, измучен, но жив. Это было главное. Его попытки вернуться в Эвермор казались безумием, но ты понимала. Понимала его страх перед неизвестностью, его глубоко укоренившуюся убежденность в том, что он — собственность, что у него нет другого выбора.       Эбби Уинфилд стала его ангелом-хранителем, а Лисы — неожиданным спасением. Разговоры Кевина с Жаном были тяжелыми, полными недосказанности и старой боли. Затем появился Нил с их ужасающим, но спасительным контрактом от Ичиро: восемьдесят процентов от их будущих профессиональных зарплат в обмен на жизнь.       Однажды вечером, после очередной физиотерапии у Эбби, ты пришла к нему. Он сидел на диване, неподвижный, как статуя, вглядываясь в никуда. Шрамы на его лице были привычными. Ты села рядом, на безопасном, как тебе казалось, расстоянии.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила, зная, насколько глупым звучит этот вопрос. Он лишь слегка пожал плечами.       — Как будто меня собрали заново. Но не совсем правильно. — он говорил с той же горькой усмешкой, которая так редко достигала его глаз.       — Я знаю, — тихо ответила ты. — Но ты здесь, Жан. В безопасности.       — Безопасность. Какое смешное слово, — он усмехнулся. — Мориямы предложили безопасность за мою свободу.       — Ты никогда не был свободен, — сказала ты, и его взгляд наконец встретил твой. В нем не было ни обиды, ни удивления. — С самого Марселя. С Элоди. С Мориямами. Ты всегда был в клетке. Просто сейчас клетка… другая.       Он долго молчал, переваривая твои слова. Ты видела, как в его глазах медленно что-то меняется: лед таял, обнажая что-то более глубокое, более человечное. Он уже говорил с Тео о Кевине, понимал, почему тот ушел. Уимак предложил ему место в команде Лисов, но он отказался, объяснив это слишком большой историей с Кевином.       — Рене… — начал он, но запнулся. Ты кивнула, понимая. Его интерес к ней был очевиден, искренен.       — Я знаю, — мягко сказала ты. — Она хорошая. Жан вздохнул.       — Мы поговорили. Она… очень сильная. И добрая. Но мы решили остаться друзьями. — в его голосе не было разочарования, скорее, признание факта.       Он, кажется, понимал, что не может дать Рене то, что она заслуживает, не сейчас, когда сам был так сломлен. Ему нужен был кто-то, кто понимал бы его мрачный мир, а не пытался вытащить из него.       Его взгляд снова задержался на тебе, но теперь в нем было не просто поиск, а нечто большее: признание, осознание. Всю ту тяжесть, что он носил в себе, ты понимала, не осуждая, не пытаясь изменить его. Ты просто была рядом.       — Ты понимала меня, — его голос был тихим, почти шёпотом. — С самого начала. Всегда.       Ты едва заметно кивнула, удерживая дыхание. Все твои долгие наблюдения, все слова поддержки, все тихие моменты, проведённые рядом, без лишних ожиданий — они вознаграждались прямо сейчас.       Жан протянул руку и осторожно коснулся твоей. Его пальцы были шершавыми от шрамов и мозолей, но движения были удивительно нежными. Он посмотрел тебе прямо в глаза, и в его черных зрачках не осталось ни льда, ни тени Рико. Только усталость и… надежда.       — Est-ce que tu veux être ma petite amie? — прошептал он, его французский акцент был тяжелым и мелодичным, как старая песня.       Твой французский был далек от идеала, но смысл этих слов был кристально чист. Твое сердце пропустило удар. Ты улыбнулась, впервые по-настоящему свободно, чувствуя, как слезы щиплют глаза.       — Oui, — твой голос дрожал. — Oui, Jean. Absolument oui.       Он сжал твою руку, и впервые за долгое время на его лице появилась настоящая, пусть и чуть грустная, улыбка. Улыбка, которая обещала что-то новое, что-то живое, несмотря на все шрамы и тени прошлого. В этот момент, сидя в доме Эбби, он согласился стать Лисом не только ради спасения своей жизни, но и потому, что здесь, среди этих людей и рядом с тобой, он впервые увидел возможность для начала чего-то настоящего.

Ichirou Moriyama

      Воздух в пентхаусе был наэлектризован, пропитан запахом дорогих сигар и властной ауры. Вид на ночной Токио из панорамных окон был потрясающим, но ты едва ли замечала его. Твоё внимание было полностью приковано к мужчине, сидевшему напротив тебя за массивным столом из тёмного дерева.       Ичиро Морияма, лорд Морияма, глава клана, генеральный директор международной торговой компании — человек, чье имя шептали с трепетом и страхом. Ему было двадцать четыре, и он был пугающе красив: идеально скроенный костюм, безупречная прическа.       Ты была метиской, с японскими корнями по линии матери и европейскими — по отцу. Это смешение культур, твоя способность балансировать между мирами, всегда интриговало его. Ты была не просто красивой женщиной; ты была умна, обладала редкой проницательностью и, что было для него особенно ценно, не боялась смотреть ему прямо в глаза.       Этот ужин был не первым, но сегодня ставки были особенно высоки. Недавно газеты пестрели заголовками о его «недавней помолвке», и ты знала, что речь идет о тебе. Это была сделка, как и все в его мире: брачный договор, призванный укрепить его положение, расширить влияние, обеспечить преемственность. Но в его случае он выбрал тебя не только из-за выгоды, но и потому, что ты ему… приглянулась.       — Твоя семья полностью согласна с условиями? — его голос был глубоким, без малейших эмоций.       Ты кивнула, отпивая немного вина.       — Мой отец уважает ваше предложение, Лорд Морияма, и понимает его ценность.       Ичиро позволил себе очень легкий, едва заметный наклон головы. Он всегда ценил твою прямолинейность и острый ум, который не терялся даже под его пристальным взглядом.       — Хорошо, — он сделал глоток, его глаза не отрывались от тебя. — Тогда остается только… личный аспект.       На мгновение в воздухе повисла напряженная тишина. Ты знала, что он не будет притворяться. И ты не стала.       — Вы хотите знать, согласна ли я не по принуждению, — сказала, глядя ему прямо в глаза. — Или, возможно, вы хотите знать, есть ли у меня… личные возражения?       Уголок его рта слегка приподнялся, это была не совсем улыбка, скорее, намек на нее.       — Мне интересны твои мысли. У меня есть много невест, которых можно было бы купить. Ты… не из их числа.       Ты почувствовала лёгкий укол в груди. Он был честен, насколько мог, и в этой честности заключалась его своеобразная привлекательность.       — Моя семья выиграет от этого союза. Я не наивна, Лорд Морияма. Вы умны, дальновидны. Вы жестоки, когда это необходимо, но не беспричинно.       — Ты намекаешь о моем брате? — его голос был ровным, но в нем прозвучала сталь. Убийство Рико было темой, которую никто не смел затрагивать.       — Я говорю о Кевине, Жане и Ниле, — спокойно ответила. — Вы могли убить их. Они были слишком опасны. Но вы заключили с ними сделку. Сделку, которая сделала вас сильнее, а их… свободных в рамках ваших условий.       — Они были ценными активами. Не более того.       — Возможно, — ты чуть пожала плечами. — Но вы убили своего брата, потому что он был нестабилен и угрожал вашему… наследию. Вы показали себя человеком, который способен на крайние меры ради порядка. И я это… уважаю.       На этот раз он действительно улыбнулся — тонко, едва заметно, но это была настоящая улыбка. В ней не было тепла, но было что-то, что можно было истолковать как признательность.       — Ты очень проницательна. И очень смелая.       — Мне есть что терять, но… я не боюсь правды. И вы всегда были человеком правды, Ичиро, даже если она была жестокой.       Он встал из-за стола, обошел его и остановился рядом с тобой. Он протянул руку, и его пальцы осторожно коснулись твоей щеки. Это было совершенно неожиданно, почти интимно. Его кожа была холодной, но прикосновение — мягким.       — Тогда… — его пальцы чуть сжались на твоей щеке. — Добро пожаловать в семью, дорогая. Я не обещаю тебе легкой жизни, но я обещаю, что ты всегда будешь моей.       Его губы были прохладными и твёрдыми, но в этом была неоспоримая власть и некая, почти неуловимая, притягательность. Ты знала, что твоя жизнь изменится навсегда, что ты вошла в мир, откуда нет пути назад.

Neil Josten

      Ты не знала, почему оказалась там. Просто бродила по кампусу, и звук ударов стика о мяч, звонкий и резкий, вытащил тебя из задумчивости, словно невидимая рука. Дверь в спортзал была чуть приоткрыта, и ты, поддавшись любопытству, заглянула внутрь.       На корте был только один человек: новенький, Нил Джостен. Ты слышала о нем от соседей по общежитию — загадочный, угрюмый, но невероятно быстрый. Он был в полной экипировке Лисов. Его рыжие волосы, скрытые под шапкой, лишь намекали на яркий цвет, но даже без этого он приковывал взгляд. Он двигался с хищной грацией: каждое движение было отточено, каждая подача — смертоносной. Он был стрикером, хотя ты знала, что большинство новичков начинают с менее ответственных позиций. Но Нил не был большинством.       Он раз за разом бил по мячу, посылая его в угол ворот с такой точностью, что это казалось невозможным. На лице не было ни капли усталости, только абсолютная, почти пугающая сосредоточенность. Его глаза, необычного голубовато-стального оттенка, постоянно сканировали корт.       Ты затаила дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить его хрупкое равновесие. Он словно не замечал ничего вокруг, полностью погруженный в свой мир апельсинового мяча и стальных ворот. Но ты знала, что это не так: ты видела, как его взгляд, мелькнув на секунду, скользнул по приоткрытой двери, задержавшись на тебе, прежде чем вернуться к игре. Он видел тебя. Он всегда видел всё.       Наконец, с оглушительным скрежетом, он отправил мяч в верхний угол ворот. Тишина, наступившая после этого удара, была почти осязаемой. Нил медленно выпрямился, его плечи были чуть опущены, но осанка оставалась прямой. Он подошел к воротам, поднял мяч и повернулся.       Его взгляд, прямой и пронзительный, встретил твой. В нем не было ни удивления, ни дружелюбия, только привычная настороженность, легкая тень усталости.       — Закрыто, — его голос был низким и ровным, без тени акцента, но с легкой хрипотцой.       Ты лишь слабо улыбнулась, не отводя взгляда.       — Извини. Просто… засмотрелась. Ты очень хорош.       — Спасибо, — выдавил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на искренность, но тут же подавленное. Нил развернулся, чтобы взять свою бутылку с водой и полотенце.

•

      После этого случая Нил, казалось, стал замечать тебя чаще. Не открыто, нет. Его взгляд лишь скользил по тебе в толпе, задерживался на секунду дольше, чем на других, когда вы пересекались в коридорах или столовой. Ты научилась ловить эти моменты, эти крошечные проблески внимания, которые для такого человека, как Нил, были сродни признанию.       Ты стала его тенью, его невидимым наблюдателем. На тренировках, во время игр — ты сидела на трибунах, внимательно следя за каждым его движением. Ты видела его сосредоточенность, его неумолимую скорость. Видела, как он тренируется до изнеможения, пытаясь соответствовать невозможным ожиданиям Кевина. Его одержимость игрой была поразительна, она была буквально его жизнью.       Когда ты узнала о его прошлом: о матери, которая била его, чтобы отбить интерес к девочкам, о жизни в бегах, о бесконечной паранойе, которая заставляла всегда держать пистолет под подушкой, — ты поняла его дистанцию. Поняла, почему он не позволял никому приближаться, почему каждое прикосновение к нему было подобно удару током.       Ты знала, что он не целовался четыре года. Еще и тот случай на шоу Кэти Фердинанд.       — Моя мать… она не хотела, чтобы я сближался с кем-либо, — его голос был еще тише, почти неразличим. — Она думала, что это слабость. Что я проболтаюсь.       — Твоя мать хотела защитить тебя, Нил. Своими способами.       — Да, — наконец сказал он. — Защитить. — Нил поднял кружку чая, пальцы его чуть дрожали. — Она была… очень сильной женщиной.       Это был последний с ним разговор, ведь потом начался полный пиздец.       Ты наблюдала за ним: за тем, как он менялся, как раскрывался, словно бутон, который не хотел распускаться, но был вынужден силой обстоятельств.       Особенно ты заметила его странную связь с Эндрю. Это было нечто большее, чем просто договоренность о защите. Нил, казалось, мог убедить Эндрю делать то, что никто другой не мог.       Ты чувствовала, как твое сердце бьется в бешеном ритме, когда его оттаскивали от Рико. И когда ты узнала, что Нил принял билет и едет в Эвермор на Рождество, твое сердце упало. Это было безумие.       В тот вечер, когда Нил уезжал, ты нашла его у общежития. Он стоял у машины, его дорожная сумка лежала рядом. Его лицо было бледным и напряженным.       — Ты с ума сошел, — твой голос дрожал, тебе рассказали все. Он повернулся. Его взгляд был жестким, но не злым.       — У меня нет выбора. Рико… он будет мучить Эндрю. Или Кевина. Или всех вас. Я не могу этого допустить.       — Но ты… ты можешь умереть там, Нил! — слезы жгли глаза, но ты не позволяла им течь. Он бы этого не вынес.       — Я знаю, на что иду, — он подошел ближе, его глаза сканировали твое лицо, словно запоминая каждую черточку. — Я придумал план. Я выживу.       Ты знала, что он лжет, по крайней мере, отчасти. Он не мог знать, что его ждет. Но ты также знала, что он не изменит своего решения. Нил всегда выбирал тот путь, который казался ему наименее разрушительным для тех, кого он, возможно, неосознанно, начинал называть своими.       — Я буду ждать тебя. Я буду ждать, пока ты вернешься. Живым. Целым.       Он на мгновение задержал взгляд на твоем лице, и в этот краткий миг ты увидела что-то почти немыслимое — облегчение. Он кивнул коротко и резко. Затем, словно преодолевая невидимый барьер, он наклонился и быстро поцеловал тебя в лоб.       — Позаботься о себе, — прошептал он, отстраняясь. — Bleib sicher.       Ты смотрела, как он садится в машину, как его силуэт исчезает в ночи.

•

      Он вернулся живой, но сломленный. С выжженной на скуле четверкой, выбритыми висками и выкрашенными волосами. Рико оставил на нем свой отпечаток.       Твое сердце ликовало от облегчения, но разум видел правду. Все стало слишком сложно. Даже слепому было видно, что между Нилом и Эндрю что-то зарождалось или уже горело невидимым пламенем.       Тебя это ранило, но ты понимала. Понимала, что Нил, за которым ты наблюдала, искал нечто, что мог дать ему только Эндрю — ту безумную, опасную, но абсолютную защиту и понимание. Ты никогда не смогла бы предложить ему такой мир, потому что твой был слишком нормальным, слишком безопасным, слишком очевидным. И ты чувствовала, что тебе лучше не встречаться с Эндрю, потому что он был бы стеной, которую ты не сможешь пробить, и ты бы не выдержало бы этой борьбы.       Ты видела, как он медленно, болезненно восстанавливается. Видела, как он становится все ближе к Эндрю, как их связь углубляется, становится чем-то неразрывным. Ты приняла это. Приняла, что твоя роль в его жизни — быть тихой поддержкой, тем, кто верит в него, кто понимает его без слов, но не тем, кто будет рядом с ним в его мире.       Однажды вечером, после очередной изнурительной тренировки, когда все уже разошлись, ты застала его на корте. Он стоял у ворот, его рыжие волосы были мокрыми от пота, а глаза смотрели на свое отражение в блестящем полу. Он выглядел уставшим.       Ты подошла к нему, не издавая ни звука. Он услышал тебя, повернулся. В его глазах не было удивления, только привычное понимание.       — Привет, — сказал он тихо.       — Как ты?       Нил слегка пожал плечами.       — Жив.       — Я рада, — твой голос дрожал. Ты сделала шаг ближе, и он не отступил. Это было уже достижение. — Я так боялась.       — Я знаю, — Его взгляд стал мягче, что было редкостью.       Это был твой последний шанс.       — Нил, — начала ты, и он поднял на тебя глаза, в которых не было ни настороженности, ни страха, только ожидание. — Я… я знаю, что все сложно. Что… что у тебя с Эндрю. — Твое сердце сжалось, но ты продолжила. — И я понимаю, что мой мир слишком… обычный для тебя. Но…       Ты протянула руку и осторожно коснулась его щеки, поглаживая шрам, оставленный недавно. Он вздрогнул, но не отстранился.       — Я люблю тебя, Нил, — прошептала ты, слезы наконец покатились по щекам. — И я буду любить тебя, что бы ни случилось. Что бы ты ни выбрал.       Нил наклонился, его дыхание опалило твою кожу.       — Эндрю.       Твое сердце подпрыгнуло, но одновременно в нем затаилась боль.       — Хорошо, Нил, — ответила ты, твой голос был твердым, несмотря на слезы.       Взгляд, брошенный напоследок, говорил больше, чем слова, — и… черт… как больно осознавать это.

•

      Ты наблюдала, как команда меняется. Кевин, словно сбрасывая кожу, заменил свою татуировку. Эндрю, по-своему, учился играть по-новому, даже если это означало ночные тренировки, наполненные его скрытой яростью. Лисы сплотились, стали сильнее, чем когда-либо.       Наконец наступил день финала: Лисы против Воронов. Матч проходил на корте Эвермор. Это была больше, чем игра — битва за их души. Ты сидела на трибунах, вцепившись в перила, чувствуя, как сердце колотится в груди в такт ударам по мячу. Каждый гол был выдохом, каждый промах — сжавшимся кулаком.       Они выиграли. Лисы победили Воронов. Это было невероятно, невозможно, но они сделали это.       Ты видела, как Нил, в своем привычном безрассудстве, обматерил Рико прямо на глазах у всей страны. И ты видела, как Рико, этот монстр, в последнем приступе ярости замахнулся стиком. Твоё сердце остановилось. Мгновение, которое длилось вечность, прежде чем Эндрю, всегда начеку, всегда рядом, спас его.       После этого всё завертелось, как в тумане. Нила увезли в одну из башен. Ты ждала, не зная, что думать, что чувствовать. Твой телефон вибрировал от сообщений, но ты не могла отвести взгляд от башни, словно она могла проглотить его.       А потом новости: смерть Рико Мориямы. Самоубийство.       Нил был свободен. Лисы были свободны.       — Все закончилось, — сказал он, его голос был тихим, почти нереальным.       — Я знаю, — ответила, сжимая его пальцы. — Ты… ты сделал это, Нил. Вы сделали это.

Как же, сука, больно.

Riko Moriyama

      Ты стояла перед ним, руки связаны за спиной. Запястья ныли от веревок. Это было не впервые. Рико любил игры, любил правила, которые устанавливал он один, и любил ломать тех, кто пытался им сопротивляться. Ты была его новой игрушкой, его собственностью, как Жан до тебя, как Кевин до того, как сбежал. Ты знала, что он видел в тебе не человека, а лишь еще один объект для своей извращенной власти.       Ты только что отказалась выполнить его очередной приказ — что-то до абсурда унизительное, что-то, что перешло все мыслимые границы. Слишком долго ты подавляла свою гордость, свою ярость. Но в этот раз что-то сломалось внутри.       — Иди нахуй, Рико.       Эти слова вырвались прежде, чем ты могла остановить всё это. Они вырвались из твоих уст прежде, чем ты могла спастись. Воздух в комнате загустел, стал почти осязаемым.       На лице Рико ничего не дрогнуло, ни единой мышцы. Он продолжал смотреть на тебя пустым взглядом, но ты почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Это было хуже, чем ярость. Это было абсолютное, ледяное спокойствие хищника, который получил идеальную цель.       Медленно, так медленно, что это казалось вечностью, он поднял руку. Его пальцы, тонкие и изящные, скользнули по татуировке «I» на его щеке, словно лаская ее.       — Какая грубость, — прошептал он на японском, его голос был низким и мурлыкающим, словно у довольного кота. — Какая невежливость! Моя маленькая игрушка забыла свое место.       Рико медленно встал. Он подошел к тебе, его шаги были бесшумны, как у призрака. Ты подалась назад, но веревки не давали тебе двигаться.       Он остановился прямо перед тобой, так близко, что ты чувствовала запах его дорогих одеколонов. Его глаза, обсидианово-черные, теперь не были пустыми; они горели.       — Ты думаешь, ты можешь говорить со мной так? — его голос был негромким, но в нем прозвучала сталь. — Ты думаешь, ты можешь бросать мне вызов, когда ты… моя?       Он протянул руку и резко схватил тебя за подбородок, подняв твою голову так, чтобы ты смотрела ему прямо в глаза. Его хватка была сильной, причиняя боль, но ты отказывалась отводить взгляд.       — Я никогда не буду твоей собственностью, Рико, — выплюнула, несмотря на страх, который сковал тебя изнутри.       На этот раз он засмеялся: короткий, сухой, безрадостный смех.       — Ох, моя дорогая, — прошептал он, приближая свое лицо к твоему. Ты чувствовала его дыхание на своих губах. — Ты уже моя. С того момента, как ты пришла сюда. А теперь…       Его пальцы чуть сильнее сжали твой подбородок, и ты почувствовала, как боль пронзила твою челюсть.       Твоё тело начало дрожать, мелкая дрожь переходила в крупную, а колени подкашивались, угрожая обрушить тебя на пол. Извинения срывались с твоего языка, хаотичные и бессмысленные, но ты всё ещё пыталась держать себя в руках, еле заметно всхлипывая — несмотря на слова, сказанные ранее, ты была охвачена леденящим ужасом. Страх сжимал твоё сердце, мешал спокойно дышать, видеть, стоять и думать. Все внутренности сжались в болезненный узел, и мир сузился до его холодного, безжалостного лица.       — П-прости, я не это имела в виду, — ты судорожно глотала воздух, пытаясь вдохнуть хоть немного кислорода в легкие, — прости меня, пожалуйста.       Ты истерично пыталась зацепиться за ускользающую мысль, за остатки самообладания, за невидимую опору, полностью уничтоженная своим страхом перед ним. Тебе не следовало посылать его. Ты должна была промолчать, опустить глаза, склонить голову. Слёзы, горячие и жгучие, скатывались по твоим щекам, смешиваясь с холодным потом.       Что действительно сейчас имело значение, так это убедить Короля сжалиться над тобой, чтобы твоя неосторожность слов не стоила тебе очередного урока. Ты знала, какие уроки он преподавал. Жан был живым доказательством. Ты не хотела стать им.       — Пожалуйста, Рико, пожалуйста… — мольба сорвалась с губ, неконтролируемая, отчаянная. Ты почувствовала, как ноги окончательно подкашиваются, и рухнула на колени прямо перед ним. Веревки врезались в запястья, но боль была ничем по сравнению с тем, что ты чувствовала внутри.       Теперь ты просто умоляла его. Твои руки, связанные за спиной, судорожно дергались. Ты хотела схватить его, прижаться к его ногам, пресмыкаться перед ним, обещать всё что угодно, лишь бы он прекратил эту игру, лишь бы не выбирал то самое наказание. Слёзы лились потоком, заливая лицо, размывая его безжалостный образ.       — Я… я сделаю всё, что ты скажешь. Только, пожалуйста, не надо… — твой голос был прерывистым, почти неслышным шёпотом, потерявшим всякое достоинство.       Лицо Рико оставалось непроницаемым. Он смотрел на тебя сверху вниз, на твою дрожащую фигуру, на твои истерические слезы. В его глазах не было ни сочувствия, ни злости.       Он наклонился, и его рука, потянулась к твоему лицу. Ты зажмурилась, ожидая удара, но его пальцы лишь нежно коснулись твоей щеки, вытирая слезы. Это было еще страшнее.       — Тише… — в его голосе не было гнева, лишь спокойное, зловещее умиротворение. Единственное, что ему удавалось сделать этими ласковыми, фальшивыми интонациями, так это заставить тебя плакать ещё сильнее. Дрожь била тебя с головы до ног, слезы застилали глаза. Он наклонился ближе, его взгляд был прикован к твоему лицу. — Всё в порядке, сейчас я позову несколько…       Вот оно. Твой худший страх, худший кошмар, который, казалось, начинал осуществляться. Несколько. Он скажет, — Несколько парней. Он сделает с тобой то, что сделал с Жаном. Он отдаст тебя на растерзание. В этот момент ты не думала о достоинстве, о сопротивлении, ни о чем.       Ты не могла позволить ему продолжить. Не могла так просто позволить ему закончить предложение — это означало, что тебя будут касаться, трахать и трахать, пока ты не превратишься в безмолвную, сломленную вещь. Отчаяние придало тебе сил. Твои влажные, распухшие губы, дрожащие от рыданий, прижались к его жёстким, холодным губам, не давая ему продолжить и произнести всё то, что он собирался тебе сказать.       Лучше лечь под короля, чем быть отданной толпе.       Ты целовала его отчаянно, бездумно, вкладывая в этот поцелуй весь свой ужас, всю свою мольбу. Твои губы двигались неумело, но настойчиво, пытаясь перекрыть ему кислород, лишь бы он не сказал эти слова.       К счастью, он ответил. Вначале его тело было напряжено, но затем он расслабился. Его рука сжала твои волосы у затылка, пальцы впились в пряди, натягивая кожу так, что ты ощутила острую боль, смешанную с безумным облегчением. Он прокусил твою нижнюю губу, и ты почувствовала соленый вкус крови во рту, но не отстранилась.       Поцелуй углубился, стал жестоким, требовательным, но ты цеплялась за него, как за спасательный круг. Это было отвратительно, унизительно, но это был твой выбор, чтобы избежать чего-то хуже. Когда он, наконец, оторвался от тебя, твои губы были припухшими и кровоточащими.       С того дня ты стала личной шлюхой Короля.

Andrew Minyard

      Холодный ветер гулял по крыше, трепля твои волосы и проникая под куртку. Внизу огни кампуса мерцали, как далекие, безразличные звезды. Ты стояла у парапета, дрожа не столько от холода, сколько от напряжения, которое всегда витало вокруг него.       Эндрю сидел на своем привычном месте, свесив ноги; его черные наручи, скрывающие шрамы, доходили до локтей. Он курил, выпуская тонкие струйки дыма в ночное небо. Его светлые волосы чуть развевались. Рядом лежали его ключи от машины, и ты знала, что он провел очередную ночную тренировку, выбивая из себя остатки чего-то, что не мог назвать.       Ты знала, что он гей. Знала, что все знают. Знала о Ниле, о том, как их пути переплелись в узел, который никто другой не мог распутать. Ты видела, как он смотрел на Нила: нежностью, собственничеством, безумием. Видела, как он оберегал его, как позволял себе касаться, целовать. И ты видела, что в его мире для тебя нет места.       Но ты не могла перестать любить его. Это была односторонняя, мучительная любовь, которая жгла тебя изнутри. Ты любила его свирепость, его верность тем немногим, кого он считал достойными, его молчаливую силу. Любила даже его апатию, потому что за ней чувствовалась безмерная усталость.       Ты подошла ближе, замирая в нескольких шагах от него. Он не повернулся, даже не дрогнул. Он всегда чувствовал твое присутствие, но редко реагировал на него.       — Холодно, — твой голос прозвучал тихо в шуме ветра.       Он сделал еще одну затяжку, медленно выпустил дым.       — Уходи.       — Я… я просто хотела убедиться, что ты в порядке, — ты попыталась оправдаться, хотя знала, что это бесполезно. Он никогда не нуждался в твоей заботе.       Он медленно повернулся, его глаза встретились с твоими. И в них не было ничего: ни понимания, ни сочувствия.       — Я никогда не бываю в порядке, — сказал он, его губы изогнулись в тонкой, едва заметной усмешке, которая не коснулась глаз. — И тебе до этого нет дела.       — Есть! — вырвалось у тебя, слезы уже подступали к глазам. — Эндрю, я… я люблю тебя!       Он лишь моргнул. Один раз. Потом сделал еще одну затяжку сигаретой.       — И что? Я гей.       Его взгляд скользнул по тебе, не задерживаясь, словно ты была лишь очередным пятном на ночном пейзаже.       — Проваливай, — добавил он, и в этот раз в его голосе прозвучало что-то похожее на легкое раздражение, но только легкое, как будто ты была лишь мелкой помехой. — Ты мешаешь.       Твоё сердце разбилось. Не метафорически, оно буквально раскололось на тысячу осколков, каждый из которых причинял невыносимую боль. Ты чувствовала, как слёзы потоком катятся по щекам, горячие и бесполезные.       Он не дрогнул, не отвернулся. Просто продолжал смотреть на ночные огни, ожидая, когда ты исчезнешь. Ему было насрать. Ему было абсолютно, полностью, совершенно насрать на твои чувства, на твою боль, на твою сломанную любовь.       Ты развернулась и побежала, слезы застилали глаза, холодный ветер обжигал лицо. Ты бежала, не разбирая дороги, пытаясь убежать от этого абсолютного безразличия, которое было хуже любой жестокости. На крыше Эндрю Миньярд продолжал курить, выпуская дым в ночное небо. Его взгляд был устремлен вдаль, а сердце, если оно у него было, оставалось таким же неприступным, как и всегда.