My first kiss.

Для существа, прожившего тысячелетия, «влюбиться» со временем стало лишь эвфемизмом. Он встречал людей, спал с тысячами. Но влюбиться по-настоящему? Быть поверженным на колени? Это случалось лишь однажды… по крайней мере, так было раньше. Потому что теперь всё указывает на то, что это число вот-вот удвоится. Аластор — сила, с которой приходится считаться. Он такой... живой. И, наблюдая за тем, как красноволосый разразился тирадой о книге, которую прочёл, Люцифер мог думать лишь об одном. «Я должен его поцеловать». Но с этой идеей было слишком много проблем. Во‑первых, они пока что… ничто. Библиотека была темна, единственный свет исходил от камина, который —возможно, улавливая настроение— поддерживал пламя приглушённым и мягко потрескивающим. В отеле не слышно было ни звука; были только они вдвоём. Аластор продолжал, завороженно рассказывая историю о смерти мучителя животных. Они сидели плечом к плечу на диване. Рука Люцифера покоилась за спиной Аластора, а кончики их туфель были направлены друг к другу, словно магниты, притянутые к противоположным полюсам. Голос Аластора всегда был мягким, мелодичным, и Люцифер никогда не мог устать от его звучания. Но сейчас? Он не услышал ни единого слова. Он был слишком сосредоточен на том, как двигались его губы. И чёрт возьми, они всегда были такими мягкими? Его острые зубы манили его… они были воплощением соблазна, желанием вкусить и рискнуть кровью. Абсолютно изумительно. Люцифер, наклоняясь всё ближе к Повелителю, облизнул губы. Его раздвоённый язык скользнул по бледным краям. Его жёлтые глаза зацепились за улыбку Аластора, который, всё ещё ничего не подозревая, продолжал читать вслух. «Подходящий ли это момент?» — задумался Люцифер. «Потому что, честно говоря, сдерживаться становится невозможно». И посмотрите — буквальное воплощение соблазна, настолько поглощённое кем-то, что не может даже сопротивляться? Вот это действительно что-то значит. — А потом они обожгли ему пальцы… только подумав о запахе, у меня уже текут слюнки Комментарии Аластора, как всегда, были очаровательны. Люцифер тихо рассмеялся, словно слова каннибала откликнулись на его мысли. И, словно он слушал всё это время, он согласился и подбодрил его продолжать. Пальцы Короля сжались на его чисто-белых штанах. Вдруг он остро почувствовал эту близость, ощутил, как легко можно сократить расстояние между ними. И разве это не было бы восхитительно? Наконец позволить всему, что нарастало между ними, вырваться наружу — тому, что теперь уже невозможно отрицать. И, может быть, с этой мыслью Люцифер решился приложить свою бледную, безупречно чистую руку к лицу грешника. Так нежно, с обожанием и томным желанием, король обхватил его щеку, прервал мрачный рассказ и мягко повернул Аластора к себе. Всё стихло. Казалось, их погрузили под воду, в пузырь, в измерение, где существовали только они вдвоём. Комната теперь кричала о происходящем. И Люцифер никогда не чувствовал себя столь уверенно. Его рука нежно держала холодную щеку, взгляд неотрывно следил за другим. Аластор, казалось, не был полностью ошеломлён, но и равнодушным его назвать было нельзя. Эти сверкающие красные глаза — те, что он так обожал — смотрели на него с мерцающим, почти гипнотическим блеском, а улыбка была сдержанной, но напряжённой, словно внутри бушевали чувства, готовые разорвать его изнутри. Единственным намёком на это было едва заметное опущение ушей, предательски выдающее внутреннюю бурю. Он не сказал ни слова — ведь и без слов они понимали друг друга идеально. Люцифер наклонился ещё ближе, направляя рукой лицо Аластора, и тот, словно под действием невидимой силы, наклонился навстречу. Сквозь прикосновение, и потому что всё внимание Люцифера было сосредоточено только на Аласторе, он ощущал, как другой напрягается, как кожа вдруг становится горячей, как улыбка сжимается. Сердце Короля колотилось, но мысли были ясны: в глазах повелителя он видел лишь любовь, желание и нервное предвкушение — мгновение стало осязаемым, почти горящим, и было невозможно отвести взгляд. С этим веки ангела опустились, лишив его зрения. Губы сложились в трубочку, наконец готовые коснуться мягких, манящих губ каннибала. Расстояние таяло — и в одно мгновение они оказались почти на прикосновение друг к другу. И как только Люцифер подумал, что, наконец, сможет поддаться и утолить растущее внутри него искушение, которое пожирало его, словно паразит… Аластор повернул голову, ловко уклонившись от поцелуя. Король мягко открыл глаза, слегка растерянный, слегка озадаченный — но ни капли не обиженный. И то, что он увидел, было одновременно захватывающим и соблазнительным, приковывая взгляд и разжигая новые чувства, которые невозможно было игнорировать. В тот короткий миг, когда Люцифер не смотрел, грешник почти испуганно прижал руку ко рту. Его взгляд был прикован к коленям; он не смел поднять глаза. Лицо полностью покраснело, а уши, к удивлению Люцифера, дрожали, плотно прижатые к черепу. Он попытался что-то сказать, но голос предательски исчез. И, словно реакция Аластора заразила его самого, Люцифер почувствовал внезапную робость и нервозность. Он поднял руку, готовый прикоснуться к оленю, — но мягкий, спокойный голос грешника неожиданно разорвал тишину, удерживая момент на грани. — Я… я думаю, Чарли попросила меня проверить кое-что в её офисе. — Слова вырвались поспешно, слегка приглушённые ладонью. Но Люцифер почувствовал каждую дрожь, каждую эмоцию, которую Аластор не решался озвучить. И, не дав ему ни секунды на осознание или лёгкую шутку, чтобы разрядить атмосферу, Аластор растаял в своих тенях, исчезнув прямо на глазах у Люцифера. Это было всего мгновение — секунду, может две — но после этого маленького исчезновения Люцифер буквально корчился на месте. Рука, словно жалкая попытка подражания грешнику, упала ко рту, а румянец охватил всё его лицо, разгораясь огнём желания и смущения одновременно. Да что, чёрт возьми, вообще происходит?! — Ах, чёрт, чёрт, — начал он бормотать сквозь ладонь, явный признак того, как близок он к безумию. Свободная рука, та, что не прижималась к губам, забралась в волосы, хаотично взъерошивая их от накатившей на него нервозности. Это было не просто волнение — смущение буквально горело под кожей. И именно из-за этих чувств он начал тихо хихикать, вот-вот готовый разразиться полным, неконтролируемым смехом. Но, похоже, не решая, как реагировать, рука в волосах последовала за той, что закрывала губы, теперь почти полностью скрывая лицо, словно пытаясь спрятаться от собственных эмоций. А что он сделал потом? Он закричал. Потому что, чёрт возьми, никогда в жизни он не испытывал такого смущения. Иронично, на другом конце отеля, в дальнем углу библиотеки, Аластор вышел из своих теней прямо в своей комнате и, будто в панике, схватил подушку и врезал ею себе в лицо. И угадайте, что он сделал? Правильно, точно так же — закричал. Потому что, чёрт возьми, никогда в жизни он не был так смущён. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ После той роковой ночи все в отеле знали, что произошло. И это было совсем не благодаря какой-то божественной милости (всё равно, судя по тому, что они буквально грешные демоны, чудо давно бы их всех сожгло), а просто потому, что, когда живёшь с кем-то почти три года, начинаешь замечать маленькие, но явные признаки. Первой, конечно же, это заметила Чарли. И всё произошло чисто случайно. В ту же ночь в библиотеке она услышала приглушённый крик — где-то между панической атакой и подавленным восторгом, — и, честно говоря, это её сильно испугало. На секунду ей показалось, что кто-то упал, пострадал или что-то в этом роде — но нет. Она не стала церемониться, распахнула дверь во всю ширь, а её отец даже не заметил, что она вошла. Она видела, как он корчится на месте, краснея даже в собственных руках, а на тумбочке лежала книга, которую Аластор таскал с собой всю неделю. Сама по себе эта деталь ещё не доказывала неудавшуюся попытку поцелуя, но то, что произошло на следующий день, кричало ей об этом в лицо. Всё разыгралось на совещании, которое планировалось несколько дней. Там были только она, её девушка, отец и Аластор — главные управляющие отелем, — а Люцифер просто пришел за компанию. И, честно говоря, даже Чарли пришлось сдерживать смех: они выглядели поистине нелепо. Аластор ни разу не посмотрел на Люцифера, а король продолжал метать «косвенные» комментарии: «Можем мы приблизить наши лица? Но на этот раз без резких поворотов, что скажешь?» — и реакции Повелителя были просто уморительные. Ему даже не нужно было смотреть на Люцифера — его собственная тень делала всю работу. Люцифер съел клубнику и предложил Аластору попробовать? Тень тут же принесла ему коробочку ягод и, чтобы «добить» момент, вручила ещё одну королю. Люцифер подошёл слишком близко? Тень внезапно возникла перед ним, несколько раз буквально заставляя его подпрыгивать и чуть не падать с кресла от испуга. Повелитель наслаждался каждым моментом, а его почти заколдованная улыбка сразу давала понять всем, насколько ему весело. Даже сдержанный смешок, когда Люцифер впервые упал. И именно это убедило Чарли: да, попытка поцелуя действительно была — хотя так и не удалась. А что произошло после этого? Ну, все обо всём узнали. Сначала Вэгги, потом Энджел, Хаск, даже Нифти разузнали об этом. А главные герои? Да, им было неловко от того, как внезапно они оказались в центре внимания, но они были слишком заняты друг другом, чтобы это заметить. Отель никогда не был таким оживлённым. Конечно, у них были свои моменты единения, веселья и близости, но что-то подобное? Никогда. Особенно учитывая, что Аластор, этот сдержанный ублюдок, всегда держался на приличном расстоянии. Так что появление ситуации, где все будто действовали слаженно и синхронно, выглядело одновременно комично и очаровательно. А Чарли, конечно же, восприняла это как золотую возможность укрепить связи между ними. — Разве ты не знаешь правило пяти метров, идиот?! — статичный, истеричный голос Аластора разнёсся по лобби, и все, абсолютно все, тут же уставились на них. Похоже, пришло время их собственной теленовеллы. А Энджел, не стесняясь, оставил свой стакан виски на баре и развалился прямо перед Хаском, демонстративно соблазняя, а Хаск лишь фыркнул, делая вид, что раздражён, хотя лёгкое дергание уголка рта выдавало всё. Главное преимущество почти трёх лет совместной жизни с Аластором заключалось в том, что «Соглашение о неразбивании телефонов» имело реальный вес в правилах отеля. Добиться согласия повелителя было целым квестом — недели угроз Вэгги и мольб Чарли — пока он, наконец, не сказал «да». И именно поэтому, совершенно без страха, Энджел начал снимать всю сцену на камеру. — Эй, мои любимые, мы тут с Хаски! — его провокационный, растянутый тон сразу дал остальным понять, что паук замышляет. Ну, всем, кроме Аластора и Люцифера. С помощью своего новейшего телефона — одна из немногих приятностей работы на Валентино — он направил камеру на упомянутого кота. Хаск закатил глаза, а к огромному удовольствию Энджела слегка застенчиво помахал в камеру. — Мы готовы снять очередной эпизод «Поймай этого девствинника!» — Хаск и Энджел хохотнули одновременно — им обоим очень нравилось это название. Хотя в присутствии Аластора они бы ни за что не осмелились это произнести… они, в общем-то, не самоубийцы. Паук повернул камеру и направил её на главное действо. Люцифер выглядел совершенно нормально, в отличие от Аластора, который едва угадывался в виде фигуры, состоящей из помех и полос. Чарли и Вэгги, так же развлекаясь наблюдением за «общественными фигурами» отеля, подошли к грешникам, готовые насладиться шоу вместе с ними. — Ты что, серьёзно только что придумал это правило??? — крикнул Люцифер, не соглашаясь с словами своего «не-бойфренда», который, честно говоря, выглядел так, будто готов в этот момент кого-то убить. Услышав эти слова — и потому что этот чёртов демон следовал за ним, словно одна из тех уток, которых разводят массово — Аластор резко развернулся к нему лицом. — Оно существует, потому что я так сказал Наступила короткая пауза — секунда, потом вторая — и Люцифер буквально взорвался: — Посмотри! Я король Ада, так что я говорю, что правило, которое существует, потому что ты так сказал, не существует, ХА! Он звучал так уверенно, так победоносно, что когда все увидели, как король смущённо сник под тяжёлым взглядом Аластора, невозможно было не испытать к нему небольшую симпатию. — Ладно И, конечно, как финальный удар, Аластор сухо ответил и, будто бы по сценарию, развернулся и ушёл. Люцифер, считая своё достоинство бесконечным, тут же бросился за ним, громко вопя о своём раскаянии за то, что осмелился ему противоречить. Вэгги была уверена: если эти крики продлятся ещё хоть один день, она просто заклеит им эти чёртовы рты. А остальные? Чарли изо всех сил сдерживала смех, наблюдая за перформансом отца, но в то же время была в восторге от того, что наконец-то в отеле появилось что-то весёлое, не связанное с грехом. Энджел продолжал снимать на камеру, а Хаск наблюдал за происходящим с неподдельным интересом. Оба выглядели одинаково развеселыми, словно сидели на первом ряду зрителей в театре хаоса. — А вот и они, — бархатистый голос паука нарушил атмосферу, а камера его телефона следила за двумя влюблёнными. — Отправляются на кухню. Честно говоря, надеюсь, король не будет слишком сильно раздражать Смайли… иначе еда получится чересчур острой, и не в том смысле, который мне нравится Он покачала головой с видом полной капитуляции, и его тон прозвучал почти поражённо. За драматическими выходками Энджела всегда было забавно наблюдать, что вызвало тихий смешок у Чарли и тяжёлый вздох у Вэгги. Последняя тут же помчалась на кухню — видимо, чтобы убедиться, что Аластор не устроит там какое-нибудь истребление ангелов, ведь острая еда — это весело, а убийство на кухне — совсем нет. — Не знаю, мне нравится острая еда, — вслух пробормотал Хаск, будто отвечая Энджелу, но на самом деле — нет. Может, он делал вид, что ему всё равно — а кто сейчас действительно равнодушен? Очевидно, не Энджел. Повернув камеру на Хаска, «актёр» выпустил короткий комментарий, полный насмешки, сарказма и озорной улыбки: — Да, потому что ты, чёрт возьми, странный ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ У него скоро случится инсульт. Честно говоря, возраст уже не на его стороне. За всю свою очень долгую жизнь ему ни разу не отказали ни в одном поцелуе. Ему никогда не приходилось выпрашивать поцелуй — да и кто вообще посмел бы ему отказать? Ему? Дьяволу? КОРОЛЮ этой адской дыры? Но, как оказалось, для всего бывает первый раз. И, честно говоря, его даже не должно удивлять, что в такую ситуацию его загнал именно Аластор. Этот тип особенно преуспевает, когда решает быть занозой в заднице. — Аласто-о-ор… почему ты так меня отвергаешь? — прохныкал он так, будто ему и правда больно. Серьёзно, он что, игнорирует тот факт, что этот грешник только что его буквально раздавил? Да. И всё же он ни о чём не жалеет. Растянувшись на кухонной скамье, раскинув руки во все стороны и рыдая, он не может представить себе места, где ему хотелось бы быть больше. — Не игнорируй меня… ты разбиваешь моё и без того уже разбитое маленькое сердечко, Алли Люцифер прекрасно понимает, что делает. Именно поэтому, едва услышав на кухне надоедливый всплеск статики, он самодовольно улыбнулся. Аластор терпеть не может, когда его называют «Алли», но лишь потому, что у него неразрешённые травмы и он утверждает, будто это женское имя. И да, он рискует разозлить оленя ещё сильнее, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Пар от еды расползался по всей комнате, будто обладал собственной формой, запотевая окна и наполняя воздух пряным ароматом. Солнце — или нечто вроде него (ведь в аду настоящего солнца нет) — стояло в зените, озаряя всё Кольцо Гордыни и пробиваясь сквозь окна, отбрасывая тени присутствующих. Или почти всех — потому что Аластор всегда шёл наперекор правилам, и его тень не стала исключением. Это существо, следуя за шагами своего хозяина, бежало от него, как от чумы. — Ты не сможешь игнорировать меня так долго, Алли… — прохныкал он, всхлипнув и шмыгнув носом, и, услышав ещё один треск статики, разрыдался, пытаясь выдать вырвавшийся у него смешок за фальшивый. На несколько минут они погрузились в тишину. Единственным, что нарушало это спокойствие, было бульканье еды и стук ножа о разделочную доску, когда Аластор начал шинковать овощи. Этот момент был таким… умиротворяющим, что даже Люцифер притих. Это была до невозможности обыденная сцена — та, что повторялась тысячи раз, — но на этот раз в ней появился новый ингредиент, достаточно тревожный, чтобы Аластор продолжал избегать короля: поцелуй, которого так и не случилось. И Люцифер солгал бы, если бы сказал, что это на него не повлияло. Потому что повлияло. В тот момент он чувствовал себя одновременно и смущённым, и взбудораженным, и это воспоминание до сих пор отзывается эхом тех чувств. Но сейчас? Сейчас он ощущает лишь чистое сомнение, растерянность, любопытство — и тоску, что с каждой секундой становится всё сильнее. Как же он так сильно в него влюбился? Повелитель. Грешник. Обычная человеческая душа. А он? Король Ада. Люцифер Морнингстар. Ангел. Самый прекрасный из всех, некогда любимец Бога. Но… вот в чём дело, да? Потому что он пал. Он пал с Небес, восстал против Отца. Став демоном… он тоже согрешил. В конце концов, они оба — грешники. И разве это не забавно? Неважно, кем они были в прошлом — вот они здесь. Вместе. В настоящем. Не имеет значения, был ли он самым сильным ангелом или своего рода мстительным убийцей, ищущим справедливость. Они оба в Аду. За свои грехи. И сколько бы это ни противоречило Люциферу, ему придётся принять это. Как говорится — «сломанная часть взамен другой». Но, наблюдая, как Аластор с мастерской лёгкостью движется по кухне, покачивая узкими бёдрами так, будто дразнит короля чем-то, что тот видит, но не может тронуть, он не мог думать о нём как о сломанном или повреждённом. Аластор — это... всё, что угодно, но никогда не то, что он бы ассоциировал с таким грубым словом. Потому что он сам может быть разорван на части. Но Аластор, как бы ни был расстроен, всегда находит способ снова сшить себя воедино. И вот это, на самом деле, он обожал. Потому что Аластор не такой, как остальные — он не такой, как Люцифер. И, как бы токсично это ни звучало, он слишком сильно напоминал ему Лилит. Единственного другого человека, кто когда-либо мог сказать, что держал его сердце на ладони. Имел. Потому что тот, кто теперь вправе это сказать... — это надоедливый олень, который не позволяет ему приблизиться к своим губам. — Аластор... — позвал он, его голос едва слышно шептал. Он выпрямился, наконец оставив ленивую позу, которую принял при входе. Он позволил себе мгновение колебания, его пальцы в перчатках нервно ерзали. И, возможно, именно эта перемена в энергии заставила Аластора наконец встретиться с ним взглядом. Олень отложил свеженарезанные овощи на плиту, а затем прислонился к раковине, глядя на короля с непостижимым выражением лица. Но его улыбка ни на мгновение не исчезла. Он только что пережил бурю мыслей — одновременно думал обо всём и ни о чём, потому что времени никогда не хватило бы, чтобы разобраться в своём разуме. Но это был толчок, который ему нужен, чтобы попытаться ещё раз. Люцифер стоял, пока уши Аластора вздёрнулись над его головой — настолько явно, что эти маленькие пучки шерсти были вынуждены стоять прямо и неподвижно, точно так же, как их напряжённый хозяин. Его шаги были мягкими, но уверенными. Изящными и вместе с тем сильными. И всего за несколько секунд он оказался перед оленем, который всё ещё не произнёс ни слова — но и не подал признаков того, что хочет уйти. — Аластор, — повторил он тихо. Его руки легли на кухонную стойку, словно обрамляя оленя, замыкая их обоих в пространстве, которое быстро сокращалось. — Почему ты так меня избегаешь? — Он наклонил голову, глаза встретились с глазами Аластора. Взгляд короля таил в себе слишком многое — Аластор не мог ничего ясно прочесть... это было как смотреть на клубок нитей, не понимая, где он начинается и где заканчивается. Но он также отражал кое-что настолько явное, что даже самый невнимательный дурак в Аду не смог бы этого пропустить: Любовь. Тоска. Желание. Аластор чувствовал себя опьянённым этим. Как Люцифер мог стоять перед ним и смотреть на него вот так? — То, что мы пережили… должно начаться с чего-то, — голос, полный обожания, остро дал понять Аластору близость — то, что происходит. И когда он почувствовал, как одна из рук Люцифера коснулась его щеки, поглаживая её, он не смог сдержать дрожь и тепло, быстро поднимающееся к лицу. — Просто... просто доверься мне, Аластор Рука, скрытая перчаткой, продолжала его гладить, и преданность была настолько осязаемой, что Аластор чувствовал её — особенно когда рука скользнула вниз по шее, скользя до затылка. Его дыхание сбилось. Живот скрутило не от отвращения, а… словно те самые знаменитые бабочки, порхающие внутри. Как в библиотеке. Прикосновение Люцифера жгло, словно клеймило огнём, а кожа не помогала — в этот момент он был уверен, что его лицо того же розового оттенка, что и спелый персик. Пальцы сжались там, где покоились. И когда он увидел, как Люцифер воспринимает его молчание и неподвижность как согласие, он не мог думать ни о чём, кроме как о том, как нервы начинают его пожирать. Король закрыл глаза, поджал губы и начал сокращать расстояние между ними. Он был уверен, что на этот раз доведёт дело до конца. И он довёл. Люцифер почувствовал, как его губы коснулись чужих… и они были гораздо грубее, чем он представлял. Запах был… ну, возможно, это из-за того, что Аластор готовил. Но по мере того как поцелуй углублялся и он ощущал больше текстуры, он наконец понял. С внезапным страхом он открыл глаза. Чёрт. Сволочь. Аластор всучил ему прямо в лицо проклятый лук. С чувством отвращения он сразу отдернулся, кислый и резкий вкус лука быстро усилился на его нёбе, и он закашлялся. А Аластор? Ну, он стоял там, с красным лицом, прижатыми ушами, держа лук прямо перед своими губами. Его улыбка дрожала, словно он не знал, смеяться ему или плакать. — Блять! — закричал Люцифер, и его крик эхом разнёсся по комнате, пока он полоскал рот водой, словно потерявшийся в пустыне. Медленно Аластор опустил лук и прочистил горло, собирая свои мысли. Или, по крайней мере, то немногое, что у него оставалось. — Предлагаю тебе, дорогой, в следующий раз быть столь любезным и предупредить меня, прежде чем пытаться кулинарно-непристойничать, — сказал он, полностью игнорируя судороги короля, которые были слишком драматичны, учитывая, что всё, что тот сделал, — это прикоснулся губами к невинной луковице. Олень снова принялся за готовку, теперь уже более спокойно. Вот и закончилась вторая серьёзная попытка Люцифера. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ Это становилось абсурдным. Чёрт возьми, как все узнали, что происходит между ним и Аластором? Люцифер внутренне стонал, пытаясь утопиться в бокале с ликёром. Рядом с ним за барной стойкой сидел Энджел, который, по-видимому, обзавёлся одержимостью снимать всё на камеру. Хаск, как всегда, был рядом, с интересом наблюдая за ними обоими. — Итак, краткий отчёт о том, что мы не смогли заснять для «Поймай этого девственника!» — или, коротко, «ПЭД», — начал Энджел. О, как же Люцифер хотел, чтобы Аластор это услышал, чтобы тот разорвал паука на куски. — Наш бедный несчастный король наконец-то сумел получить поцелуй! — И если бы не насмешливый тон и озорная улыбка, Люцифер поверил бы, что это настоящие поздравления. Затем Хаск захлопал прямо в кадре, возвращая Люцифера к реальности. Предательский кот. Энджел взвизгнул, обрадованный участием бармена, и после того как немного посмеялся в камеру, наконец повернул её на короля — который теперь уже не знал, тонет ли он в своих бедах или в алкоголе. — Так расскажи нам — каков был твой первый поцелуй с твоей прекрасной дамой? — Отец Небесный, пожалуйста, пусть кто-нибудь проглотит Энджела целиком. — Ты плакал от радости? Или это был его неотразимый аромат? — И словно он только что не умирал со смеху, паук снова взорвался истерикой. К счастью, его неуравновешенный хохот заставил его наклониться слишком сильно, и Люцифер выскользнул из кадра. К сожалению, этот проклятый предатель — Хаск — схватил телефон Энджела и продолжил запись. Слушай, я обычно не соглашаюсь играть с Энджелом, но в этот раз? Серьёзно — целоваться с луком? Я думал, твои вкусы больше склонны к «очаровательному» чем к «резкому» — сказал кот тоном, который был одновременно сухим и саркастичным. Люцифер утонул ещё глубже в своём бокале. Почему это случается только с ним? И чёрт возьми… вкус этого овоща действительно задержался. — И-и-и… — Энджел снова задыхался от смеха, и Хаск быстро повернул камеру обратно на него. Взгляд Люцифера, скорее усталый, чем смирившийся, тоже устремился к источнику шума. — К-когда… Пф-ф! Когда с-свадьба? — задыхаясь, проговорил Энджел. Задыхавшийся тон заставил Хаска широко усмехнуться — и, несмотря на себя, это даже вызвало небольшой смешок у короля. Слушайте. Да, он, возможно, страдает, это факт, но у Энджела определённо был свой шарм. И всё же, слушая, как паук хрипит и корчится, пытаясь вдохнуть, он не мог не пожелать, чтобы тот просто задохнулся. Жаль только, что он уже был мёртв. Люцифер закатил глаза и поставил бокал, наконец повернувшись к бедному актёру, который всё ещё не мог вдохнуть ни глотка воздуха. И, разумеется, поскольку Хаск в глубине души такой же раздражающий, как и Энджел, он тут же развернул камеру на него. — Просто чтобы ты знал, Энджи, — начал он, его бархатный голос был спокоен, на лице появилась улыбка, одновременно смиренная и дерзкая, — у лука есть свой шарм. Я имею в виду, разве ты не снимался в том фильме, где твои со-актёры были овощами? И чёрт возьми. Камера сильно тряслась от недоумения и внезапного смеха Хаска — ему пришлось прижать одну из лап к рту, жалкая попытка приглушить звук. — ХВАТИТ! Это моё тёмное прошлое! — закричал Энджел между хрипами, хихиканьем и уже рыданиями. — Б-блять, я сейчас обоссусь! Пф... — пробормотал он, не переставая извиваться, и, поддавшись реакции собственного тела, схватился за живот. Он начинал болеть — и, чёрт возьми, если он не перестанет смеяться, он готов был поклясться, что умрёт во второй раз. Триумфальная улыбка Люцифера — та, что растянулась по его лицу с огромным удовлетворением — была прервана любопытным, обвиняющим голосом. — Что вы, ребята, делаете? — Не прерывая запись и теперь более собранный, Хаск сразу же повернул камеру на Вэгги, услышав её голос. Рядом с ней Чарли взволнованно помахала рукой. — Мы слышали ваш смех аж из кухни — что такого смешного? Вы, ребята, сближаетесь? — с надеждой спросила принцесса, сияя. К счастью, резкий тон Вэгги наконец дал Энджелу минуту, чтобы прийти в себя. Слава Аду — потому что он уже готов был выплюнуть лёгкое от такого смеха. Обe женщины присоединились. Их улыбки, смех и поддразнивания навсегда остались на записи Энджела, и камера переходила от одного к другому. Иногда снимал Энджел, потом Хаск, потом Чарли — даже Вэгги и Люцифер получали свои очереди, держа её в руках. И пока все смеялись, пока хихиканье Чарли смешивалось с насмешками Вэгги и постоянно звучащими грязными шутками Энджела... Люцифер позволил себе мгновение тишины. Мгновение, когда он оглянулся вокруг и впервые за долгое время ощутил что-то близкое к покою. Именно эти моменты, когда он веселился со своей дочерью и грешниками, находившимися рядом, напоминали Люциферу о том, что любовь может принести в его жизнь. Потому что это были не только иллюзии и страдания — любовь могла приносить тепло, дружбу и привязанность. У него никогда не было этого с Лилит. И сколько бы он её ни скучал, это лишь подтверждало, что ему нужно было достучаться до Аластора. Он прожил тысячелетия, обладая гораздо большим опытом, чем даже архангелы — не потому, что жил дольше, а потому, что жил без ограничений. И в этот момент, когда его грудь ощущала больше, чем обычную пустоту, а сердце билось не только от страданий, он позволил себе насладиться этим. Его унизили, победили и оставили с отвратительным вкусом во рту. Но он ни о чём не жалел. Потому что иногда именно эти проклятые моменты с вкусом лука придают жизни блеск — и проблеск надежды. И Аластор был, без сомнения, той самой пряной ноткой, которая была нужна его жизни. — Я хотел бы произнести тост. — Его голос, мягкий, но уверенный, прервал весёлую болтовню вокруг. Прошла всего секунда, и все глаза устремились на него. Смыслы в их взглядах были разными — кто-то любопытствовал, кто-то оставался спокойным, некоторые были более нежными, чем другие — но у всех было одно общее: признательность. Он не задержался на этом, даже не стал сохранять эту мысль, потому что, честно говоря, какой в этом был бы смысл? Он не сомневался в этом. Они жили вместе уже три года, и одна из демонов рядом с ним была его дочерью. Конечно, должна была существовать какая-то привязанность. И всё же он не боролся с чувством удовлетворения и тепла, пронизывавшими его тело. И мало думал о том, что Энджел снова достал телефон, чтобы снять этот момент. — За надежду, что эта импровизированная война закончится губами Аластора на моих. — Он поднял бокал, и точно в этот момент вместе с ним раздались стоны, хихиканья и поддразнивающие свистки. Бокалы громко звякнули о барную стойку, их резкие звуки едва не разнесли стекло. Открыли ещё несколько бутылок, просто наслаждаясь моментом. И пока все были поглощены этим, тень, наблюдавшая за ними несколько минут, наконец скользнула прочь, ползая вдоль стен, пока не обвила ноги своего хозяина. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ Он не мог сказать, что незнаком с понятием любви — потому что это было не так. Когда он был человеком, одним из великих чудес жизни для всех живых существ был роман. И в каждом человеке это чувство существовало и находило способы проявляться. Не обязательно через романтического партнёра, не обязательно через одержимость. Любовь могла проявляться во множестве форм — и Аластор это знал. Он чувствовал и до сих пор чувствует глубокую любовь к своей матери. Он безнадёжно влюбился в ритм радио и мир развлечений. И, конечно, он испытывал тёплые чувства к Рози и Мимзи, своим двум величайшим союзникам. Так что да, Аластор мог сказать, что раньше он испытывал любовь. Но он не мог сказать, что когда-либо испытывал влечение к кому-то. Что когда-либо хотел длительного физического контакта с кем-то конкретным. Это было ново. В Новом Орлеане у него были поклонники — люди, пытавшиеся заигрывать с ним — но он всегда отмахивался от них, не задумываясь ни на секунду. Без сожалений. А теперь? Только мысль о неудачных попытках Люцифера… что-то возбуждала. Заставляла задуматься, что могло бы произойти, если бы он не отстранился. И эта мысль начинала его бесить. Его! Радио Демона! Свели к этому! Нытик в виде маленькой гусеницы, закутанный в одеяла, с торчащими ушами. Мог ли он быть ещё более жалким? Как только он услышал все поддразнивания и смех, он почувствовал — ну, он сам не понимал, что именно — но живот скрутило так сильно, что он боялся вырвать. Но всё же… Каждый раз, когда Люцифер подходил близко, когда он был так прямолинейным и дарил ему тот взгляд, что у него был, что-то в груди Аластора загоралась — словно король был хищником, готовым съесть его живьём. Или, может быть, это были просто оленьи инстинкты. Аластор ещё сильнее свернулся в клубок, стоня длинным, драматичным нытьём, простыни всё туже обвивали его. Разве он не понимает!? Лицо горело, и если бы это был мультфильм, из его головы уже валил бы пар. Рядом с ним, на стене, его тень отражала его состояние почти слишком идеально. Оба теряли голову. Прекрасно. Тень, прижатая к углу возле кровати, сжимала свои уши в кулаках, дергая их сильно и совсем без нежности. Её улыбка — эта проклятая вещь всегда улыбалась — исчезла. Да… Если бы кто-то застал их в таком виде, их репутация была бы разрушена. Затем, потому что, по-видимому, всё вокруг было слишком невыносимым, он позволил себе одну минуту тишины. Минуту спокойствия. Просто чтобы перестать думать и вдохнуть. И как только эта минута прошла, он ещё глубже завернулся в постель, зарыв лицо в мягкость простыней под собой. В средней школе он слышал, как девочки говорили об этом... о первом поцелуе. Он всегда видел их с мечтательными улыбками и блестящими глазами, и всегда были визги. Иногда они даже кричали от волнения. После перемены — когда эти разговоры происходили — было невозможно стереть улыбки с их лиц. Тогда, честно говоря, он думал, что они преувеличивают. Просто глупости девчонок. А теперь? Боже, он понял эти визги. Попытки Люцифера... Они странным образом его завораживали. Заставляли смеяться, нервничать и не раз вызывали желание залезть в мусорный контейнер и исчезнуть. Но... он больше не думал, что действительно ненавидит эту идею. Просто когда их губы оказывались так близко, он не мог. Возможно, это потому, что Люцифер пытался поцеловать его так, словно у него уже был опыт. Но какая от этого разница? Конечно, слова Люцифера всегда были... подавляющими. В хорошем смысле, как он полагал. Но что изменилось бы, если бы он рассказал Люциферу правду? Кроме, разумеется, того, что это дало бы королю идеальный повод поддразнивать его. Но... чёрт возьми, желание всё сильнее заставляло его просто отбросить всё прочь и броситься губами на ангела. Конечно, у него не хватало смелости на это — но фантазии не ограничивались такими вещами, как храбрость. Он задаётся вопросом — потому что теперь ему кажется, что он сомневается во всём — правильно ли будет сказать Люциферу, что он ни разу не сделал ни шага на этой территории. Что он не имеет ни малейшего понятия, что делать, как двигаться, как себя вести. Но в то же время ему страшно. Потому что... что если Люцифер воспримет это как слабость? Что если он станет насмехаться над ним? Что если... вдруг он перестанет быть тем, кого ищет, и бросит его? Он не думает, что смог бы вынести мысль о том, чтобы быть забытым. Не сейчас, не когда он так глубоко влюбился в него. Не сейчас, когда он привык проводить с ним так много времени. Не сейчас, когда его присутствие стало таким... утешающим. И как же он ненавидит — потому что с тех пор, как осознал свои чувства, он так и не принял их полностью — то, что это благоговение только крепнет, не показывая признаков исчезновения. Как вдруг эта его потребность стала частью его повседневной жизни. Будто он больше не может жить полноценно без этих чувств. Это было так... жалко. Глупо. Бесполезно. И он винил во всём Люцифера. За то, что тот был таким... таким нежным, понимающим, ласковым. За то, что украл его сердце. Реликвию, которую никогда не следовало присваивать. Со вздохом — и с большой долей смирения — Аластор сел в постели, наконец отрывая себя от утешающего объятия одеял. Ещё минуту он просто существовал. Он безучастно смотрел на мятый кусок ткани у себя на коленях и на то, как его когти запутались в нём. Отдалённо — потому что его разум был где угодно, только не в реальности — он почувствовал, как его уши лениво опустились на голову. Он не был полностью уверен, стоит ли рассказывать Люциферу о своей уязвимости, о своём отсутствии опыта. Но он также не хотел, чтобы тот отдалялся из-за его постоянных отказов. Особенно сейчас, когда он сам начал жаждать того самого контакта, которого король так властно желал. Может ли существовать способ позволить это прикосновение... не рассказывая Люциферу правду? «Его мысли блуждали… фантазии вдруг перестали казаться такими нереальными. А что если… что если он действительно сможет быть тем, кто сделает первый шаг? Может быть — просто может быть — если он последует порыву этих фантазий, он сможет поцеловать короля, не переживая неловкость объяснять всё. Аластор прикусил губу, нервничая. Может ли это действительно быть хорошей идеей? Честно говоря, на данном этапе он не считал ни одну идею хорошей. К тому же он один из самых страшных Повелителей — простой поцелуй его не победит. Верно. Он может это сделать. Он может проявить инициативу. Он может запечатлеть то, чего жаждет Люцифер… и чего боится он сам. И с этой мотивацией — вместе с нервами, страхом и ожиданием, крутящимися в его животе, словно паразит — Аластор встал с постели. Он поправил костюм, чтобы скрыть тот факт, что пять минут назад катался в страданиях, и направился к двери. Он вдохнул, затем выдохнул... и повторил снова. К третьему разу он почувствовал себя нелепо, ведь ему приходилось дышать просто, чтобы успокоиться. Его тень, всегда следовавшая за ним, наблюдала с явной тревогой, словно уже знала, чем всё это закончится. Чёртово существо, всегда сомневается в нём. Аластор раздражённо бросил взгляд на тень, а затем — решив игнорировать заботу своего верного спутника — олень схватился за дверную ручку и покинул комнату с показным решением. «Готовься, проклятый идиот,» — подумал он, с оттенком раздражения в голосе в голове. — «Я собираюсь завершить то, что ты не смог довести до конца.» И он направился в лобби — туда, где его ждали Люцифер и, вероятно, вся аудитория. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ В лобби особо ничего не изменилось. Все всё ещё разговаривали — уже не большой группой, но тихий шум бесед сохранялся. Энджел и Хаск отошли к бару, возможно, чтобы поговорить, возможно, выпустить пар, а может, просто убить время. Чарли и Вэгги были в своей маленькой романтической атмосфере, где не существовало никого кроме них, и их глаза видели только друг друга. Они переместились на диванчик в гостиной. Люцифер знал — наблюдая за ними — что однажды он захочет того же с Аластором. И, о, как же он этого желал. А пока что он делал? Кроме как наблюдать за своей дочерью и её девушкой, как странный человек? Он удобно устроился на трёхместном диване, лениво листая телефон. Честно говоря, действительно не было ничего лучше, чем это. Он думал пойти искать Аластора, но когда олень запирался в своей комнате, это обычно означало, что он хочет побыть один. Так что Люцифер не хотел вмешиваться в его личное пространство. Так что вот он здесь. Смотрел в телефон как идиот, видео шло, а мысли были только о улыбающемся демоне в отеле. Ах. Возможно, он случайно его вызвал, а возможно, это было совпадение... но словно его мольбы были услышаны, Аластор появился вверху лестницы. Люцифер сразу улыбнулся — искренне — рад, наконец, увидеть его. Он выпрямился на диване и отложил телефон, затем встретил его с энтузиазмом. — Аластор! Я рад, что ты наконец удостоил нас своим присутствием. — Его голос прозвучал как провозглашение, потому что все замолчали, чтобы посмотреть на оленя, который — примечательно — не ответил на приветствие, а продолжал идти с намерением. Его шаги были уверенными и... оу, он шёл прямо к нему. Энджел и Хаск обменялись взглядами и, не раздумывая, паук достал свой телефон, чтобы записать. Он не говорил — он знал, что это может испортить момент или отпугнуть Аластора. Так что оба грешника отошли от бара и направились в гостиную. Да, они были любопытными — и что с того? Под всеми взглядами, когда дыхание каждого замедлилось, а ожидание было почти осязаемо, Аластор сел прямо рядом с Люцифером — всего в нескольких дюймах от него. Король, заметив, как всё внимание внезапно сосредоточилось на них, с недоумением посмотрел на демона. О чём он думает? Он заглянул в его глаза, в его лицо — и ничего не смог прочесть. Он не имел ни малейшего понятия, что происходит в той садистской маленькой голове. Но потом он действительно посмотрел — позволил себе быть втянутым в рубиновые глаза Аластора… и не увидел ничего, кроме желания. Его улыбка не была острой. На самом деле казалось, что он сдерживается, чтобы не прикусить собственную губу от страха. И когда он почувствовал, как красные когти нерешительно скользят по его руке, Люцифер начал видеть полную картину. Все замолчали, наблюдая с затаённым дыханием, каждый с одним и тем же вопросом в голове: «Они наконец поцелуются?» Люцифер был поражён, восторг переполнял всё его тело. Это действительно происходит? Он не мог в это поверить. И вдобавок к этому, первый шаг делал Аластор. Он наблюдал, как глаза Повелителя опускаются на его губы — а затем, так же быстро, отводят взгляд, останавливаясь на каком-то слепом пятне сбоку, словно избегая зрительного контакта. Люцифер не стал слишком обдумывать это. Желая поцелуя так же сильно, как и Аластор, он слегка усилил слабый захват, и поднял другую руку, чтобы положить её на его щёку. С жгучим желанием и томлением в животе, Люцифер увидел, как на лице Аластора промелькнула неожиданность — заметил, как его уши дернулись, как лицо начало краснеть. Он наклонился, потому что Аластор тоже наклонился — едва заметно, но этого было достаточно. И тогда рука, которая держала другого, переместилась на талию Повелителя. И тогда казалось, что это прикосновение — огонь. Они оба это почувствовали — как руки друг друга превращаются в расплавленную лаву, оставляя свой след. Это было… жгуче. Для Люцифера это было волшебно. Для Аластора — ужасающе. Руки короля свободно скользили по его телу, словно эта территория принадлежала ему. Как будто весь он — весь Аластор — находился под его именем. Его руки дрожали, хотелось схватить запястья Люцифера и оттолкнуть их как можно дальше, но он остановился, потому что... что если он испортит момент? В конце концов, это он пришёл, чтобы завладеть губами короля. Это он притворялся, что обладает всей уверенностью мира, только чтобы не выглядеть таким... идиотом. Но теперь? Он уверен, что если снова отстранятся, это будет выглядеть ещё хуже. И всё это записывалось... потому что Энджел, казалось, не мог сдержать желание зафиксировать всё, а Хаск поддерживал его, наблюдая с понимающей улыбкой. Вэгги подняла одну бровь, её глаза были устремлены на них. А Чарли... Чарли сияла, так же взволнована поцелуем, как и её отец. И... Люцифер был слишком близко. Он был слишком нежным. Что, чёрт возьми, ему с этим делать? И почему он тоже наклонился? Почему он не мог остановиться? Почему он не мог отстраниться!? Он почувствовал, как дыхание начало сбиваться, как — хотя он пытался держаться — воздух просто отказывался доходить до него. И прикосновение Люцифера не помогало. И шёпоты остальных казались криками. И его тень начала дергать свои уши в углу комнаты. И даже не было настоящего шума, но ветер, звуки гостей наверху начинали рвать его уши. И почему всё двигалось так медленно? Или это просто он? Его живот скручивало. Казалось, всё внутри него извивается — тревога, ожидание, желание, страх, неуверенность. Всё. И это было... он не мог с этим справиться. Он больше не хотел целовать Люцифера. Он не хотел чувствовать его руки на себе. Он не хотел слышать, как все развлекаются за его счёт. И его тело казалось готовым поглотить его, потому что ему было тошно. Он чувствовал, что в любой момент уши прижмутся к черепу. Он чувствовал, что начнёт дрожать. А комок, образовавшийся в горле, душил его сильнее, чем воздух, который он отказывался вдыхать. Голова начала болеть. И он отвлёкся — потому что, похоже, теперь он не мог сосредоточиться ни на чём — но губы Люцифера были всего в дюйме от него. И все наблюдали за ними. Камера Энджела была направлена только на него. И сама мысль об этой технике ещё больше скручивала его живот. Чарли, Вэгги и Хаск были заворожены. Он слышал их шёпоты, тихий смех, видел их любопытные, нетерпеливые взгляды. Это было слишком. Слишком. И... блять. Его сейчас стошнит. Он сейчас... Он резко отстранился от Люцифера, шокируя как его самого, так и всех остальных, и быстро повернулся к ковру, раздвинул ноги и наклонился вперёд. И затем... он больше не смог сдерживать это. — Гхх.. — это был единственный предупредительный звук, прежде чем всё, что Аластор съел, вырвалось, разливаясь прямо на пол перед всеми. Его руки рванули к животу — тщетная попытка успокоить его жестокие спазмы. Целую минуту стоны и рвота Аластора были единственными звуками в комнате. Никто не двигался. Никто не произнёс ни слова. Все были застывшими в полном недоумении. Камера Энджела не опускалась ни на секунду — не потому что паук хотел записать унижение Повелителя, а потому что он физически не мог сдвинуться с места. Хаск, Вэгги и Чарли просто стояли, уставившись — словно мысль увидеть, как Аластор падает в таком виде, им даже не приходила в голову. А Люцифер? Он тоже был в оцепенении. Не мог пошевелиться. Так же, как и все остальные. И это — для Аластора — было гораздо хуже, чем мысль о поцелуе с ним на людях. Как только его жалкое представление закончилось, он почувствовал себя ещё хуже. Паника больше не охватывала его, но унижение было невыносимым. Комок в горле казался раскалённым свинцом, и он чувствовал, как уши жёстко прижались к голове. Медленно — и с явным нежеланием — он переместил одну руку с живота ко рту, прикрыв его с лёгкой дрожью. И всё же никто ничего не сказал. И эта тишина лишь усиливала чувство унижения — потому что что, чёрт возьми, он только что сделал? Испуганный — потому что у него уже был мысленный образ того, что он увидит — он повернул глаза к Люциферу. Король посмотрел на него с шоком, озабоченностью... и что это было — отвращение? Отказ? Аластор почувствовал, как камень осел у него в животе, добавляя ещё больше тяжести и тошноты к его дрожащему телу. Он не разрыдался только потому, что не мог заставить себя добавить ещё больше жалкого драматизма в этот момент. Он хотел уйти. Он не мог вынести ни секунды больше в этой комнате. Окружённый их оцепеневшими взглядами, которые только погружали его глубже. С Люцифером, смотрящим на него так же, как все остальные. Это не должно было быть так. Люцифер тоже не должен был тоже его унижать. Но как раз когда его тени начали закручиваться вокруг его ног — готовые утащить его подальше от публики, от любопытных глаз и от кинжалов, которые Люцифер невольно вонзал в него — сбоку произошло движение. Люцифер двигался мягко, деликатно, словно боясь, что резкое движение может заставить Аластора убежать. Он опустил рукав, чтобы закрыть часть запястья, а затем — с ещё большей нежностью — взял дрожащую руку Аластора, ту самую, что закрывала его рот, и отодвинул её, заменив своим запястьем, теперь защищённым мягкой белой тканью. Выражение лица Люцифера не было закрытым. И когда Аластор посмотрел на него... он почувствовал себя понятым. Люцифер смотрел на него с болью, с сопереживанием, с сожалением. Словно он ощущал то, что чувствовал Аластор. Словно ему больнее видеть страдания Аластора, чем испытывать боль самому. Несколько секунд король мягко вытирал уголки губ Аластора. Никто не сказал ни слова — но на этот раз это было не из-за шока. Это было из-за интимности момента. Все понимали, что это уже не романтика. Это был срыв, которого все давно ожидали. Хаск, понимая, что это, вероятно, самый уязвимый момент, который Аластор когда-либо переживал на публике, решил отвернуться. Он вдохнул и выдохнул, затем направился к бару, готовый вернуться к работе, готовый приготовить любимый виски своего хозяина. Энджел наконец перестал записывать и с тяжёлым сердцем, полным вины и сожаления, позволил себе опуститься в одно из кресел в гостиной — ведь, честно говоря, что ещё он мог сделать? То же самое сделали Вэгги и Чарли. Чарли подняла руки к Аластору, готовая утешить и обнять его, но её остановила девушка, которая покачала головой с решительным выражением лица. Вэгги знала, что Аластору нужен комфорт, да, но не от Чарли. То, что ему нужно было от Чарли — от всех — это чтобы его оставили в покое. Итак, хоть и неохотно, Чарли опустила руки и отвернулась. Она уставилась в пол, посмотрела на Вэгги, огляделась вокруг, но только не на Аластора, потому что не знала, что ещё можно сделать — но она знала, чего делать не стоит. Рукав Люцифера отошёл от рта Аластора, и тёплая рука легла ему на плечо, отбрасывая волосы с лица. На мгновение король позволил себе улыбнуться. Она не была радостной. Она даже не была понимающей. Она была спокойной, хрупкой, твёрдой. Улыбкой, призванной поддержать. И затем — что, в общем-то, никого не удивило — Люцифер создал портал под ними, позволяя им обоим мягко приземлиться на тёплые простыни кровати Аластора, вдали от всех, от взглядов, от толпы и давления. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂ Когда портал захлопнулся и они остались в комнате одни, стало легче дышать — но облегчения это не принесло. Руки Люцифера полностью отстранились от тела Аластора, и скорее из-за неуверенности, чем по какой-то иной причине, он увеличил расстояние между ними на несколько дюймов, надеясь, что дать ему немного пространства — правильное решение. Комнату окутывала темнота, и единственным источником света были светлячки с болота за их спинами. Тень Аластора плотно свернулась рядом с тенью Люцифера, пусть та и была простой, лишённой души — всего лишь неподвижным отражением в слабом свете. Но даже в ней сущность, похоже, находила покой, прячась, словно под защитой. До них доносились лишь кваканье лягушек да всплески живности в воде. А между ними — тишина: они так и не решились взглянуть друг на друга. Они не сидели спиной друг к другу — но и навстречу тоже не раскрывались. Люцифер вглядывался в их тени, будто что-то высчитывая, размышляя. Аластор же сидел, опустив голову, с сжатыми на коленях кулаками. И лишь спустя минуту или две Люцифер решил, что пора нарушить тишину. — Ты что-то от меня скрывал, — начал он, так и не осмелившись взглянуть на оверлорда. Голос звучал спокойно: не громко и не шёпотом — просто констатация факта. Сомнений больше не было. Во всяком случае, у Люцифера. — И я думаю, потому что ты не сказал мне... всё закончилось этим... — Он замолчал — не из ужаса и не из брезгливости, а потому, что не знал, готов ли Аластор услышать слово «крах» По ту сторону, едва Аластор услышал слова Люцифера, он напрягся. Он и сам не знал почему, но почувствовал… не совсем нападение, но нечто близкое к этому. И всё же он понимал: король был прав. И в то же время он чувствовал себя таким… глупым. Кто, скажите на милость, так реагирует на поцелуй? Это… просто смешно. Но… он больше не мог это скрывать, верно? Потому что Люцифер уже знал — от него что-то утаивают; потому что Аластор, казалось, просто не способен довести поцелуй до конца; потому что если он заставлял себя, если давил на себя, всё заканчивалось настоящей сценой. Что, в свою очередь, напоминало ему... — Энджел всё записал, — пробормотал он. Он всё ещё смотрел вниз, его уши были слишком тяжёлы, чтобы поднять их, но и решиться сразу перейти к тому, чего хотел от него Люцифер, он тоже не мог. Решение? Поднять другую проблему, которая его беспокоила. Потому что если Энджел записал всё, он мог показать это, мог унизить его ещё сильнее... не говоря уже о том, что если это было на телефоне Энджела, к этим видео потенциально могли получить доступ и Вокс с Валентино. Люцифер, похоже, либо подумал о том же, либо просто хотел его утешить, потому что ответил твёрдо и спокойно: — Я заставлю его всё удалить. И тут же, не изменяя своей врождённой театральности, добавил: — А если он вздумает отказаться, я лично разобью тот телефон Он тихо усмехнулся, и его глаза наконец обратились к Аластору — пусть сам грешник так и не решился встретить этот взгляд. И к огромному облегчению Люцифера, Повелитель тоже рассмеялся. Смех был коротким, едва слышным — но он немного поднял настроение Аластору. — Позволь мне напомнить тебе закон против уничтожения телефонов, — наконец произнёс Повелитель, поднимая взгляд, чтобы встретиться с глазами Люцифера. На мгновение между ними вспыхнула та самая искра — та, что всегда загоралась, когда они оставались вдвоём. Люцифер с высокомерной усмешкой закатил глаза игриво. — Да брось, я король Ада. Законы для меня — пустяки Оба понимали, что это не более чем игра. Ведь законы придумала его дочь, и ни шагу против воли Чарли Люцифер бы не сделал. Аластор закатил глаза, не сочтя нужным отвечать. Ещё несколько минут они пребывали в неловкой тишине, словно невидимый слон в комнате не давал им просто быть. Он был там — огромный, тяжёлый, дышащий громче каждого из них. И они оба понимали — понимали — что не смогут покинуть комнату, не рассеяв это напряжение. Но Аластор боялся. Даже после того, как Люцифер опроверг его сомнения, после того, как показал, что ради него готов ставить честь Аластора выше собственной. Аластор не мог произнести это вслух. Потому что произнести — значит… потерять контроль. А за один день он уже слишком много потерял контроля. И они снова погрузились в молчание. Пока, как ни странно, Люцифер снова его не прервал. — Я хочу помочь тебе. Ты знаешь, я никогда не буду тебя к чему-либо принуждать, но… — голос, начавшийся уверенно, дрогнул. Сомнение, неуверенность — он прикусил губу. Что, если Аластор воспримет это неправильно? И всё же он заставил себя договорить. — Если ты не скажешь, что с тобой происходит, как я могу быть рядом? Как дать тебе ту поддержку, которая тебе так нужна? А потом, будто теряя нить своих мыслей, он замер. Не в силах даже встретиться глазами с Аластором — хотя тот и так изначально не глядел на него. Люцифер не знал, что ещё можно сказать — действительно не знал. И с каждой секундой молчания Аластора тяжесть на его груди росла. Ведь что, если Аластор окажется настолько подавлен, что просто уйдёт? Он тоже боялся. Он был в ужасе. И в итоге всё сводилось к одной лишь неразберихе. Потому что он не понимал, что творится. Не знал, что чувствует Аластор. Не знал, что тот скрывает. И именно это — именно это тянуло их в разные стороны, отдаляло Аластора от него. То, что заставляло Люцифера чувствовать себя словно на краю исчезновения. И он не мог этого вынести. Ни капли. Но потом, будто читая его мысли, в комнате зазвучал дрожащий, шепчущий голос Аластора. — Я не... — начал он, и привычная уверенность в голосе полностью исчезла. Он сделал паузу, словно репетируя про себя каждое слово. Руки крепко сжались на коленях, всё ещё сжимая штаны. — Я не знал... что поцелуй может быть таким... — Он замолчал, подбирая слово. Может, не нашёл идеального — а может, и нашёл — но выбрал то, что хоть немного отражало его чувства. — ...хаотичным Люцифер молчал. Несмотря на паузы и молчание, которые Аластор себе позволял, он не вмешивался, не перебивал — он просто позволил его голосу на мгновение стать единственным звуком в комнате. — Я не знал, что могу чувствовать... столько всего. — И хотя на его лице больше была гримаса, чем улыбка, он нахмурил брови, а глаза сверкнули раздражением. — Тот спектакль перед всеми... раньше я бы никогда себе такого не позволил, — пробормотал он. И это было правдой: за все годы в Аду он никогда не устраивал себе подобного зрелища. Это было немыслимо. И всё же это произошло. Немыслимое случилось. — И это твоя вина, — прошептал он. Это было... ошеломляюще. На мгновение Люцифер ощутил лишь страх, будто в его животе свернулся ледяной комок, насмехаясь над ним. Как он мог думать, что всё может пройти гладко? Но прежде чем паника успела полностью поглотить его, Аластор продолжил: — Ты такой... невероятный, красивый и... — Он сделал паузу, словно заставляя себя произнести следующее слово. — Опытный... а я, ну... нет Он сжал штаны ещё сильнее, и на мгновение Люцифер подумал, что Аластор правда может их разорвать. — И в жизни, и после неё я... — Его уши дрожали, и он, наконец, поддался желанию прикусить губу. Всё сливалось в этот момент. Всё или ничего. Он собирался открыться Люциферу — словно стоял в церкви, готовый принять отпущение грехов. Только на этот раз посредника не было. Он говорил самому божеству, у которого искал прощения. — Я никогда не позволял себе никакого контакта. Никогда не ощущал в этом нужды... — Люцифер, это... мой первый поцелуй И вот всё. Вся суть — в одном единственном предложении. Но если всё так просто — почему ему казалось, что он может сорваться и выбежать из комнаты в любую секунду? Он не смел поднять глаза. Уши по-прежнему прижимались к голове, и единственное движение, которое он позволил себе, касалось рук. Медленно отпуская штаны, он сжал рубашку, прижимая руки к животу. Как будто это могло хоть немного смягчить узел волнения, закрученный внутри него. С той стороны единственным звуком, последовавшим за признанием, стал резкий вдох — быстрый, обрывистый, захватывающий дух. И исходил он от Люцифера. Хотя король не смотрел на него напрямую, Аластор был уверен, что на его лице читается удивление — а может, понимание. Возможно, даже вина, учитывая, как сильно он давил на него всю неделю. Но он также знал: Люцифер, скорее всего, чрезмерно анализирует каждую деталь, ищет самые подходящие слова. А Аластор… не мог понять, стоит ли ему раздражаться из-за того, что с ним обращаются как с хрупкой вещью, или растрогаться от того, что Король Ада пытается улучшить свои коммуникативные навыки — навыки, которые, честно говоря, оставляли желать лучшего в общении с простыми смертными. — Аластор… — нерешительный голос Люцифера вырвал его из мыслей. Он всё ещё не смел поднять глаза, но слегка склонил голову, показывая, что слышит. — Нам не нужно спешить… Я не знал. И мне искренне жаль, что я так на тебя давил. — В груди лежала тяжесть, привкус вины. И всё же он знал: сейчас каждое слово должно быть взвешено. Да, этого можно было избежать, будь Аластор честнее с самого начала — но прошлое не переписать. — Мы пойдём в твоём ритме. Я не позволю никому вмешиваться. И я больше не буду обращаться с тобой так, как на этой неделе — пообещал он. Потому что обещания — это всё, что у него осталось. И он скорее погиб бы, чем нарушил хотя бы одно из них. — И если ты не захочешь… мы просто не станем этого делать Но Аластор не соглашался. Потому что он этого хотел — просто не знал, как. И он рассказал. Ведь если он уже раскрывался, как старая пыльная книга из благотворительной библиотеки, какая разница, что будет дальше? — Но я хочу... я действительно хочу этого, — тихо сказал он. И оттого, что он решился это произнести, слова не стали легче. — Ты единственный, кому я хочу доверить эту... часть себя И, наконец, он поднял взгляд, встретив глаза короля. Тревога, нервозность, глубокая уязвимость — всё это переполняло его, но, увидев лицо Люцифера, он почувствовал, как эти чувства постепенно утихают, приходят в равновесие. Король смотрел на него с тем же выражением, которое, по всей видимости — хотя Аластор мог лишь предполагать — он носил, когда впервые держал Чарли на руках. Выражение, полное нежности, любви и благоговения — О, Аластор... — Голос короля был тихим, шепчущим, полным почтения, точно так же, как его собственный. И на этот раз он позволил себе наклониться ближе. Не с мечтательной романтикой и не с всепоглощающей страстью, а с терпением и спокойствием. Он не касался его лишний раз — пока та черта ещё не была пересечена — но благоговение звучало в каждом слове: — Тогда позволь мне вести тебя. Позволь показать, насколько прекрасным может быть такое прикосновение А потом, ибо честно говоря, он устал от этой эмоциональной карусели, Аластор кивнул — передавая контроль Люциферу. Он ослабил хватку за рубашку и устроился на кровати так, чтобы сесть прямо напротив Люцифера. И, словно подражая ему, король повторил его движения. Это было изменение — не резкое, а тихое, утешительное. Стоило лишь вспомнить, что когда они впервые пришли, они сидели почти спиной к спине, избегая взглядов и прикосновений. А теперь они лицом к лицу, расстояние между ними уменьшилось, и они были готовы сделать последний шаг. Без сомнения, это заставляло их обоих чувствовать себя лучше. — Можно мне... взять твои руки? — тихо спросил Люцифер, стремясь к ясности, пытаясь понять. — Я заметил, что одно из моментов, что переполняли тебя, было, когда я коснулся твоей щеки. — А Аластор — совсем не оскорблённый — кивнул. Люцифер был прав: слишком много контакта его перегружало. Но его руки... его руки были в порядке. Наоборот, он обожал, когда эти руки в перчатках держали его собственные. Это приносило ему утешение и тепло. И как же он любил это ощущение. — Я буду наклоняться медленно, — тихо прошептал Люцифер. — Тебе не нужно двигаться слишком много — просто… закрой глаза. — Аластор послушался. Смешение доверия и волнения заставило его опустить веки, словно надев повязку. Через мгновение он ощутил, как большие пальцы Люцифера нежно скользят по его костяшкам. — Не думай, — прошептал король. — Не позволяй этому тебя переполнять. Просто… наслаждайся. Отдайся этому. — Он слышал шелест сдвигающихся простыней, мерцание светлячков, кваканье лягушек. Всё вокруг снова стало поглощающим — но на этот раз это не удушало его. Не топило. Напротив, это наполняло его предвкушением. Нервозностью, рожденной от волнения. Его мысли не блуждали — не закручивались в «А что если…?» И прежде чем он успел осознать, дыхание Люцифера оказалось так близко, что — едва сдвинувшись — они бы оказались на расстоянии касания. — Ты меня погубишь, Аластор... — вздохнул он. Голос звучал с благоговением, полной тоски и глубины, на мгновение почти заставив Повелителя дрожать. И тогда — расстояние между ними исчезло. После всего, после всех кризисов и смятений... Они наконец это сделали. Их губы слились в поцелуе. И это было словно пазл — они идеально подходили друг другу. Поцелуй не углублялся. Ни языка, ни смелых касаний. Единственным прикосновением, разделявшим внимание с поцелуем, было сжатие их рук — тепло передавалось от одного другому. Это было сладко. Маленькие поцелуи — одни мгновенные, другие задерживались чуть дольше. Аластор пытался ответить взаимностью. Он был неуклюж, стараясь повторять движения Люцифера, но полностью не справлялся. И всё же это наполняло сердце и грудь короля невероятным теплом. Его щеки вспыхнули, ведь он не мог поверить в это — и вместе с тем мог. И как же ему это нравилось. Их поцелуи начали прерываться тихими смешками, лёгкими улыбками, что сами собой вырывались на лицо — но они не прекращали целоваться. Словно губы друг друга были наркотиком, захватившим их с самого первого касания. И всё же они оба поняли, когда пора было остановиться — хотя бы на время, ведь было ясно, что никогда не устанут от этого. Лбы соприкоснулись, глаза оставались закрыты, а улыбки отражали смесь волнения и спокойного удовлетворения. — Ну… как тебе твой первый поцелуй? — Снова тишину нарушил Люцифер. Его голос был мягким, мелодичным, наполовину напевным, наполовину игриво-вычурным. Но никто из них не шевельнулся — ни чтобы разжать руки, ни колени, что где-то по пути коснулись друг друга, ни чтобы открыть глаза. Аластор задумчиво протянул в ответ, а потом, подражая шепчущему и ласковому тону Люцифера, сказал: — Ммм... Не уверен. Думаю, мне придётся попробовать ещё немного, прежде чем вынести окончательный вердикт И этого было достаточно для Люцифера — он тут же продолжил их маленькое занятие, а Аластор с восторгом последовал за ним. Это было по-настоящему... волшебно. И Аластор ни о чём не жалел. Не тогда, когда это стало его наградой. И вот, между маленькими поцелуями, тихим смехом и тёплыми объятиями, они оба рухнули на кровать — свернувшись вместе, прижимаясь друг к другу, ноги переплетены. Они так и уснули. Эта ночь стала первой — для каждого из них — когда сон был по-настоящему мирным, без кошмаров и тревог. И всё это было потому, что рядом был другой. ꧁༒･ﾟ✧･ﾟ༒꧂