Черный котенок

Вязкая субстанция с особым ароматом разных видов крови. Местами — грубые останки не то человека, не то животного. Все вместе создавало картину густого кровавого супа, в котором варился, а если точнее — дремал, Пеннивайз. Подходил к концу год, ставший невероятным пиром для гурмана. Даже подумать невозможно было, как изощрилось оно, чтобы выстроить такую протяженную цепь событий. Глупость детей шла только на руку многовековому опыту Пеннивайза. Правда, взрослые не переставали удивлять: кажется, вот они должны сплотиться перед общей бедой, но в решающий момент разбегаются по своим норам. В большинстве случаев игра, которую ведет оно со своими жертвами, — это процесс поглощения страха. И если прервать его хоть на миг, то, подобно червяку, дергающемуся и рвущемуся с крючка, вырывается и детский страх. Но какое чувство может быть сильнее страха? Можно начать с противоположности истинной сути его — с радости. Но полно вам! Радость — приторно-сладкая, быстрая и недолговечная; момент ее появления никогда не был столь ярким, как... Но что же еще? Неужели страх — венец всего? Пеннивайз перевернулся на другой бок. Его белый винтажный костюм был окончательно заляпан красным. Давным-давно, поедая человечину, Оно вкушало не только страх жертв, но и едва уловимые отголоски иных чувств, которые были ничуть не хуже основного способа насыщения. Страсть. О, она была великолепна по своей сути! Сохранялась долго, и даже в бездыханных телах ее крупицы заставляли мышцы сокращаться в посмертной истоме, придавая мясу первый признак свежести. Оно млело от собственных мыслей. Хотелось открыть глаза, вкусить то чувство снова, но не могло даже пошевельнуться. И ждать приходилось долго, очень долго. Но это не было пыткой — особый эффект придавала ему своеобразная клетка собственного ожидания. Он уставал от этого и оттого спал. *** Удар пришелся метко в самое сердце. Оно резко сжалось — было не больно, скорее неприятно, но на мгновение перехватило дыхание. Вновь неприятное сокращение мягких тканей, а затем словно что-то взяло и нагло порвалось. Пеннивайз распахнул глаза. *** Уилл снял трубку. Он знал, кто ему позвонит, и знал, как произнести уже заготовленную фразу: — Рон... Ронни, прости, меня мама не отпустила, — искренне пожаловался он. —Ничего, Уилл. Мы с ребятами пошли забрать вещи Ричи, — уныло говорила она. На том конце провода, вероятно, было уже мокро от слез. — Родителям явно нужнее, чем они будут валяться в той башне. — Это очень правильно, Рон! Ты молодец, — старался поддержать Уилл. — Знаю. Но понимаешь... — хрипло говорила она. Уиллу пришлось сильнее прижать телефон к уху. — Тогда, когда наступил полный хаос, он был со мной. Он пожертвовал собой ради меня, спрятал от едкого дыма. Мне больно осознавать, как он страдал, как его легкие взрывались, как попкорн... У меня аж слюнки текут... — Погоди, что? — с ужасом Уилл посмотрел на трубку, будто пугающие слова Ронни могли сейчас объясниться сами. —Я чувствую его запах... запах жареного покореженного тельца! —Заткнись! —Я тебя не слышу, Уилл, — забавно пропел голос. —Я знаю, кто ты! ("Я тебя не слышу, Уилл!") Тебе меня не испугать! ("Говори громче, Уилл!") —Я тебя не слышу! — слова были произнесены громко и четко, так, словно обладатель голоса находился совсем рядом, и от этого было жутко. Уилл всем телом напрягся, боясь оглянуться назад. Что-то было не так, и он чувствовал, что если обернется, то все станет явью. И он побежал. Резко и быстро — так, что трубка с глухим звоном ударилась об пол и разбилась на мелкие кусочки. Но каково же было его удивление, когда у входа стоял собственной персоной кошмар всех его снов, что преследовали его после спуска в канализацию. Пеннивайз стоял весь в крови — не было и намека на более милостивый исход. И когда он сделал шаг в его сторону с глупой улыбкой, Уилл не мог сдвинуться: ноги будто ватные. "Нет же, — подумал он, — я достаточно хорошо контролирую себя, чтобы сейчас убежать". — Что, Уилл, ноги пристыли? — раздался оглушительный хохот прямо над ухом мальчика. *** Ощущение, будто по тебе прошлись, отполировали и выбросили на асфальт, — первое, что пришло в голову Уиллу, когда он очнулся. Кромешная тьма обволакивала все помещение, и только запах спекшейся крови витал в воздухе. Уилл с отвращением пытался развеять иллюзию, но не получалось. Выходит, он и вправду лежал в луже крови. —О боже, — осознание подступило резко и неумолимо. —Его нет, — прозвучало у самого уха. И как же Уилл сейчас хотел оказаться где угодно — в любом уголке мира, хоть на Северном полюсе, где градусник всегда ниже нуля! Но нет — за плечом у него маячил демон, который, вероятно, сейчас его съест. —Нет, и снова нет, Уильям. Я тебя не съем. Пока что. Пеннивайз великодушно подсветил помещение, давая Уиллу разглядеть весь смрад, который он и так уже прекрасно себе представил. —Т-тогда что? — прозвучало смело. Но все же было важно понять, зачем он здесь, раз не в животе мерзкой твари. — Разве не очевидно, Уилл? Ты — моя новая игрушка, — ответил Пеннивайз в своей манере, медленно проходя вокруг. Он остановился прямо у лица Уилла, и его глаза неотрывно следили за каждым мимическим движением мальчика. Словно рассматривал новую вещь перед покупкой. —Кукла, — прошептал он, будто пробуя слово на вкус. Уилл почувствовал, как пальцы Пеннивайза коснулись его волос, перебирая пряди. Прикосновение было холодным и неприятным. Он подавил желание оттолкнуть руку демона. — Какая мягкая кожа, какая нежность, — продолжал Пеннивайз, словно разговаривая сам с собой. Кончик длинного пальца коснулся щеки Уилла. Сердце забилось сильнее. Ужас, который испытывал Уилл, нельзя было описать словами, но то, что он чувствовал сейчас, было гораздо страшнее. Пеннивайз продолжил изучать мальчика: ощупывал его лицо, будто пытаясь запечатлеть каждую черту. Его пальцы скользили по коже, поглаживая, сжимая, ощупывая. —Давно у меня не было черненьких, — мурлыкнул он, остановив взгляд на лице мальчика. Уилл почувствовал, как этот взгляд гипнотизирует его. Пеннивайз наклонился еще ближе, так что их лица оказались почти вплотную. —Ты такой милый и беззащитный, как маленький черненький котенок. Знаешь, что мне нравится делать с котятами, Уилл? Уилл не слышал. Он только чувствовал, как зубы, сравнимые по остроте с иглами морского ежа, могут в любую секунду прекратить его жизнь. Пеннивайз приблизился еще чуть-чуть,и его губы почти коснулись щеки мальчика. —Я люблю наблюдать, как их маленькое сердечко бьется все быстрее. Одна рука демона прильнула к груди Уилла, пальцы ощутили то самое сердцебиение. Пеннивайз издал тихий, довольный стон. До сих пор Уилл строил гипотезы: начиная с того, что он — просто жертва, коей и был на самом деле, и заканчивая мыслями об новом способе расправы для "особенных" детей. —Слышишь? Оно так громко стучит. Пальцы демона продолжали чувствовать биение сердца Уилла. Он казался удивительно довольным. —Это так гипнотизирует. А еще лучше — наблюдать, как оно перестает биться совсем. И словно только сейчас Уилл осознал всю тяжесть своего положения. Нужно было бежать, унося тело целиком, нужно было действовать быстро, умно и без промедления — как и умел расчетливый Уилл. —Пожалуйста, не убивай меня, я сделаю все, что угодно! — взмолился Уилл, полностью отчаявшись и вкладывая в свою реплику самые громкие обещания. Пеннивайз остановился. Медленно повернул голову, внимательно глядя на мальчика. —Все что угодно, говоришь? — спросил демон. Его губы изогнулись в ехидной улыбке. —Чт... — Уилл призадумался, но когти на груди резко сжались, вырывая у него крик: — Все! Пеннивайз усмехнулся. Он явно забавлялся. —Как мило, маленький Уилл, — ответил демон медовым голосом. Его пальцы сильнее впились в грудь Уилла. —Ты такой глупый и доверчивый, словно маленький ягненок. Уилл не понимал толком, были ли теперь гарантии его безопасности. Он не знал, на что опереться. С мысленным стоном он ударил себя по лбу, жалуясь, что еще не взрослый. —Мы договорились? Пеннивайз наклонил голову набок.Казалось, он всерьез размышляет над предложением Уилла. —Мы договорились, Уильям. Его пальцы наконец выпустили грудь Уилла. Уилл облегченно выдохнул, но радоваться еще рано. Он встал, чувствуя, как колени подрагивают от волнения и холода. —Моя часть сделки?.. Что я должен тебе? Пеннивайз склонил голову набок.Он изучал мальчика, рассматривая новую вовсех смыслах добычу. —Все просто, малыш, — ответил демон. Его глаза сверкнули в тусклом свете. —Ты будешь моей маленькой игрушкой. —В каком смысле? — Уилл вновь опустился в лужу крови. Пеннивайз ухмыльнулся. Он сделал шаг ближе, нависнув над ним массивной фигурой. —В самом прямом смысле, Уилл, — ответил демон. Его пальцы легли на плечи мальчика,крепко удерживая на месте. —Ты будешь делать то, что я скажу, когда я скажу. Ты будешь моим маленьким послушным котенком. Разве это так сложно? —Но... но я рассчитывал на что-то меньшее... — Уилл явно забывался, не желая снимать розовые очки. — Я хочу домой... Пеннивайз рассмеялся— низко и хищно. Он подался еще ближе, почти касаясь носом носа мальчика. Близко, слишком близко. —Дома, что? — повторил демон. Его пальцы сильнее сжали плечи Уилла. —Ты уже дома. Здесь, со мной. —Нет-нет, так мы не договаривались! Э-э-э... речь шла о моем спасении, я не хочу здесь быть! Выпусти меня! Пеннивайз снова рассмеялся. Он наслаждался, видя страдания мальчика. —Боюсь, малыш, я здесь хозяин, — ответил демон. Его пальцы крепче стиснули плечи Уилла, причиняя почти боль. —А хозяин имеет полное право делать с игрушкой все, что ему вздумается. Взгляд Пеннивайза, прежде игриво-ехидный, внезапно потух, стал пустым и бездонным, как сама канализация, куда они когда-то спускались. В этой пустоте было нечто неизмеримо более древнее и голодное, чем просто желание напугать. —Пора узнать тебя поближе, Уильям, — прозвучал голос, но губы демона не шевельнулись. Слова родились прямо в сознании Уилла, тяжелыми каплями крови. *** Страх был основным блюдом — густым, острым, знакомым. Но под ним, тонким слоем, дрожал стыд. Это было схоже с вином, такое же терпкое и головокружительное. — Мне страшно, — совсем не зная зачем, выпалил Уилл. — О, я знаю, поверь, — Пеннивайз шумно вздохнул. — Оно просто кричит об этом. Прикосновения переставали быть просто касаниями, глупыми замашками и заигрываниями. Пальцы Пеннивайза не раздевали его — они растворяли ткань, кожу, будто и не было преград. — Я хотел бы сказать: "Хочу увидеть тебя внутри", но-о, ты сам понимаешь, я лучше всех в этом осведомлен, — звучал шепот, липкий и сладкий. Уилл видел, как по его телу ползли тени, они принадлежали одному существу, которое медленно, внимательно, смакующе пресекало каждый всплеск паники, каждую попытку ума сбежать. Но оно действовало как-то иначе, не в своей стихии, страх витал над их телами, но Пеннивайз желал либо помучить жалкого Уилла, либо доставить удовольствие. Уилл не чувствовал боли в привычном смысле. Это было похоже на то, как из него вытягивают самые длинные, самые глубокие корни, тянут за невидимые нити, пришитые прямо к душе. Внутри что-то рвалось с тихим, влажным звуком — не органы, а сама его целостность. Он был куклой, и кто-то медленно, с любопытством распарывал ему шов, чтобы посмотреть на набивку. — Тише, тише, — бормотал Пеннивайз, и его голос обволакивал Уилла, как теплая грязь. — Не мешай мне наслаждаться. Ты ведь хочешь вернуться домой? Уилл проглотил рыдания. "Что он делает?" — пронеслось в голове Уилла обрывком ясности. Но ответ пришел не в словах, а в ощущении. Пеннивайз делал все быстро,с большой легкостью и даже невероятной заботой. Но можно ли было назвать ее таковой, когда с тебя содрали штаны и ввели два пальца? Но Пеннивайз не хотел его тела.Он хотел отголоски той страсти, под которой вкус, да и цвет всего его существа менялся. Он хотел оставить в нем след. Втереть свою сущность в самую сердцевину Уилла, смешать их страхи до неразличимости, чтобы даже через годы он чувствовал этот леденящий холод под кожей и знал: часть его навсегда принадлежит Тому, Кто Ждет В Темноте. Уилл закричал. Звук был хриплым, чужим, рожденным где-то в разорванных легких. Но Пеннивайз втянул этот крик, как аромат. Губы (похожие на губы, но слишком растяжимые, слишком красные на фоне фарфоровой кожи) прикоснулись к его виску. — Вот она… чистая сущность, — прошептал демон, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, жадная нежность. — В тебе столько темных уголков, столько укромных местечек, где можно поселиться. Мы будем соседями. Видения нахлынули волной. Уилл видел не комнату, а бесконечную череду снов и кошмаров, не своих, а чужих — всех тех, кого Пеннивайз коснулся за века. Лица, искаженные ужасом, растворялись одно в другом, и сквозь них проступало одно-единственное лицо — лицо самого клоуна, но настоящее: не маска, а бесконечная, ненасытная пустота с миллионами зубов наизнанку. Пальцы Пеннивайза, впившиеся в его бедра, ослабили хватку, стали не удерживать, а... гладить. Жестко, почти до боли, но уже по-другому. — Видишь? — шепот обволок его сознание, липкий и убедительный. — Не нужно бороться. Страх — это просто одна краска. Я могу показать тебе другие. И он показал. Внутри Уилла что-то дрогнуло. Не от удовольствия — от шока. Ледяное трение сменилось странной, пульсирующей вибрацией. Это было отвратительно. Это было чуждо. Это было невыносимо интимно. И его тело, преданное им же самим, откликнулось. Предательский спазм пробежал по животу, невыносимая смесь боли, унижения и... чего-то еще. — Вот так, — вздохнул Пеннивайз, и в его голосе впервые прозвучало нечто вроде ласки. Отравленной, ядовитой ласки. — Ты же умный мальчик. Умный мальчик знает, когда сопротивление бесполезно. Знает, как... адаптироваться. И Пеннивайз качнул бедрами. Уилл зарычал от ярости, от стыда, но звук вышел сдавленным стоном. Его тело больше не слушалось. Мускулы, сжатые в ужасе, начали непроизвольно расслабляться под этим жарким, методичным ритмом. Мозг отчаянно сигналил: "НЕТ!", но нервная система, захваченная странной, чужеродной стимуляцией, начинала реагировать иначе. Это было похоже на пытку щекоткой, доведенной до абсолюта — невыносимой, доводящей до истерики, но в какой-то момент граница между мучением и экстазом стиралась. Пеннивайз чувствовал это. Чувствовал каждую дрожь, каждое предательское сокращение. —Страх — это остро. А ты знаешь, что еще бывает острым, Уилл? — его губы коснулись уха мальчика. — Страсть. Предвкушение. Когда ты не знаешь, больно будет или... приятно. И он снова изменил угол, движение. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику Уилла, и на этот раз в ней не было чистого ужаса. В ней был ужасающий восторг. Искусственный, наведенный, как гипноз. Удовольствие, извлеченное насильно из самых глубин его психики, смешанное со страхом до неразличимости. Уилл заплакал. Слезы текли по его грязным щекам, но его бедра, предательски, сами подались навстречу ледяному ритму. Он ненавидел себя. Ненавидел каждой клеткой. Но его тело... его тело сдавалось. В нем росло чудовищное, нездоровое напряжение, подпитываемое страхом и этой инопланетной похотью. — Да, — прошипел Пеннивайз, и его собственное движение стало резче, жаднее. Он почуял кульминацию — не свою, а ту, которую он выстроил, как инженер, в нервной системе мальчика. — Не сопротивляйся. И Уилл сдался. Не сознанием — оно кричало в ужасе. А той самой предательской плотью, которая, в конце концов, сорвалась в ледяную, мучительную пустоту мнимого наслаждения. Конвульсия пробила его насквозь, не принося облегчения, только всепоглощающий стыд и чувство полного осквернения. Это было не освобождение, а окончательное пленение. Пеннивайз замер в нем, чувствуя последние судорожные спазмы. На его лице застыла маска удовлетворения, он сполна получил, чего желал. —Прекрасно, — прошептал он, и это прозвучало как высшая оценка. *** Процесс длился вечность и мгновение. Время спуталось, как мокрая пряжа. Уилл то возвращался в свое тело, чувствуя леденящее вторжение и тихое, мерзкое шипение чего-то чужеродного, приживающегося внутри, то снова улетал в черноту, где не было ничего, кроме всепоглощающего стыда. И вдруг… остановилось. Холод отступил. Давление исчезло. Уилл лежал на липком, холодном полу, дрожа всем телом, как в лихорадке. Он был цел. Одежда на нем была порвана, но вроде бы на месте. Никакой явной боли. Только всепроникающее, тотальное ощущение грязи. Он чувствовал себя выпотрошенным и заново набитым чем-то чужим, холодным и неживым. Пеннивайз стоял над ним, поправляя манжету своего запачканного костюма. На его лице снова играла привычная, идиотская ухмылка. Но глаза… глаза все еще были этими бездонными колодцами; они пылали ярким янтарем. — Ну вот и познакомились, — весело сказал он. Голос снова звучал извне, обычный, дурацкий голос клоуна. — Было приятно, малыш. Очень… питательно. Он наклонился, и его шепот обжег щеку Уилла: —Я оставил в тебе сувенир. Ма-а-аленький кусочек себя. Он будет расти. И когда станет достаточно большим… мы снова поиграем. Уилл сжал зубы, пытаясь выплюнуть ненависть, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный стон. —Я... я тебя ненавижу. — О, я знаю, — Пеннивайз рассмеялся, и этот смех был заразительным, но теперь — после акта, впитавшего крупицы страсти, — он звучал иначе: глубже, насыщенней, почти человечным от удовлетворения. — Ненавидь. Это тоже дает вкус. Но теперь ты будешь ненавидеть и часть себя. Ту часть, что откликнулась. Такая ненависть... она особенная. Она гложет изнутри. И сделает тебя таким вкусным для следующей встречи. Он выпрямился, и его тень накрыла Уилла целиком. —А встреч будет много. Ты теперь мой сад, Уильям. Я посеял в тебе семечко. Оно будет питаться твоими снами. Твоими воспоминаниями об этом моменте. Каждой ночью ты будешь просыпаться в холодном поту, и твое тело будет помнить не только боль. Оно будет помнить и... это. И будет хотеть повторения. Уилл закрыл глаза, желая исчезнуть, раствориться в липком полу. Внутри, в самой глубине, там, где только что бушевал ледяной шторм, теперь тихо пульсировала точка холода. Инородная. Прижившаяся. Его. Оно щелкнуло пальцами прямо перед лицом мальчика. Неодолимая волна усталости, тяжелая и черная, как нефть, накатила на Уилла. Веки сомкнулись сами собой, несмотря на весь ужас, на отчаянное желание бодрствовать, бежать, кричать. Последнее, что он почувствовал перед тем, как погрузиться в неестественный, сон безсноведений , — было легкое, почти невесомое прикосновение к своим губам. Разгоряченные, влажные губы Пеннивайза, приложенные к его собственным в коротком, леденящем, прощальном поцелуе. И тихий, уходящий вдаль смех.