Я уйду, а ты уйдешь со мной

Тишина, опустившаяся на Глейд после закрытия ворот, была обманчивой. Она не была мирной — она была плотной, звонкой, и в ней слишком отчётливо слышалось эхо дневных стычек и приглушённый гул страха. Чтобы сбежать от неё, Томас и Джули ушли в самую глубь Рощи, подальше от костра, вокруг которого собрались другие, и от тяжёлых взглядов, полных безнадёги. Они развели свой собственный, маленький костёр — не для тепла, которого и так было с избытком после душного дня, а для света. Огонёк, умещавшийся меж двух плоских камней, отбрасывал на их лица дрожащие тени, делая знакомые черты чуть более тёплыми, чуть менее уставшими. Джули сидела, поджав под себя ноги, и бросала в огонь сухие сосновые иголки. Они вспыхивали на миг яркой искрой и тут же превращались в пепел. Томас лежал рядом на спине, закинув руки под голову, и смотрел сквозь редкий полог листьев на первые, бледные звёзды. Они были тусклыми, размытыми дымкой, будто и небо над этим местом не желало показывать настоящей красоты. Тишина между ними была своей — не тяжёлой, а просто общей. Не нужно было её заполнять. Но мысли Томаса, казалось, гудели так громко, что вот-вот сорвутся. И они сорвались. Тихо, почти шёпотом, будто признаваясь не ей, а самому себе. — Знаешь, иногда я думаю… что просто выберусь отсюда. И уйду. Джули перестала кидать иголки. Она повернула голову, и свет костра заплясал в её карих глазах — не испуг, а скорее глубокая, усталая внимательность. — И куда же ты пойдёшь? — спросила она так же тихо. Не «зачем» или «как», а именно «куда». Потому что в их мире не было «куда». Было только «отсюда». Томас медленно перевёл взгляд с неба на неё. В его глазах, обычно таких острых и настороженных, в этот миг плавала только смутная, безоружная тоска. — Я не знаю, — честно признался он. — Главное — подальше отсюда. Просто… идти. Пока не закончатся эти чёртовы стены. Пока не перестанет пахнуть сырой землёй и страхом. Пока… — он запнулся, не в силах подобрать слова для того, чего никогда не видел. Джули не стала его перебивать. Она не сказала «ты не сможешь» или «это невозможно». Она просто смотрела на него, и в её взгляде не было осуждения. Было понимание. Потому что та же мысль, как подземный ручей, текла и в ней. Мысль о побеге не из Лабиринта, а от этой гнетущей, медленно точащей душу жизни в его тени. — Одному идти будет страшно, — наконец сказала она, не как предупреждение, а как констатацию факта. Самого простого и очевидного. Томас слабо ухмыльнулся уголком губ. —А здесь не страшно? Он снова откинул голову назад, закрыв глаза. Джули вернулась к своему занятию — бросила в костёр ещё одну щепотку хвои. Искры взметнулись вверх, осветив на мгновение его упрямый подбородок, её спутанные волосы. — Если пойдёшь, — проговорила она после паузы, — то только вместе. Иначе… иначе какая в этом победа? Он ничего не ответил. Но в уголке его рта дрогнула та же тень улыбки. Это не было согласием. Это было молчаливым признанием, что её слова — не пустой звук. Что его фантазия о побеге, о дороге в «неизвестно куда», бессмысленна, если в ней нет её шагов рядом. Их маленький, хрупкий костёр догорал, отвоевав у ночного леса лишь крошечный островок света и тепла. И в этом свете сидели двое — не просто глейдеры, а брат и сестра, связанные не кровью, которую они не помнили, а чем-то более прочным: общим страхом, общим упрямством и тихой, непроизнесённой клятвой не оставлять друг друга в этом каменном аду. Даже если единственный путь, который они могли себе представить, вёл в никуда.