Самый счастливый больной ублюдок на свете.

День выдался на удивление мягким для города: бледно-голубое небо, солнце, пробивающееся сквозь редкие облака, — такой день, когда даже беспокойное биение городского транспорта кажется тише. Шэн Шаоюй в кои-то веки не спешил на встречу и не пялился в экран ноутбука. Он стоял на тротуаре возле небольшой чайной, держа в одной руке бумажный стаканчик, а другой осторожно придерживая крошечную фигурку рядом с ним. — Нежно, — пробормотал Шэн. Его голос звучал мягче, чем когда-либо слышал Хуа Юн. Их ребёнок — с круглыми щёчками, ясными глазами, не старше года — тянулся крошечными пальчиками к бездомной кошке, свернувшейся на солнечном месте. Кот медленно моргнул, не впечатлившись, но проявив терпимость, и Шэн с удивительным терпением направлял маленькую ручку Арахиса. – Легкими движениями, не хватая, — проинструктировал Шэн. Арахис хихикнул, неловко похлопав кота, и этот звук эхом отозвался в груди Хуа Юна. Хуа Юн прислонился к фонарному столбу в нескольких шагах от них. Несмотря на непринуждённую обстановку, он был одет в безупречный тёмный костюм, а его взгляд был настолько пристальным, что незнакомцы нервно отводили глаза. Но он не смотрел на улицу. Весь его мир сосредоточился в этом мгновении — гордая, осторожная рука Шэна, восторженные возгласы Арахиса, обычное чудо их совместной жизни. Мои, — подумал Хуа Юн с болью, которая никогда его не покидала. Они мои. Затем атмосфера изменилась настолько незаметно, что это заметил только Хуа Юн. Земля задрожала. Металл застонал. Он перевёл взгляд с них на строительную площадку через дорогу. Над недостроенным зданием возвышался кран, на стреле которого висел массивный груз из стальных балок, подвешенных на толстых тросах. Вдалеке рабочие выкрикивали указания, но до них было слишком далеко, чтобы заметить едва заметное движение механизма. Хуа Юн напрягся. А потом — бац. Кабель взвизгнул, как умирающее животное. Вся конструкция резко накренилась, и инерция потащила её в сторону. У Хуа Юна кровь застыла в жилах. Балки сместились — прямо в сторону тротуара, где Шаоюй и Арахис стояли на коленях, ничего не замечая. Не было ни мыслей, ни колебаний. Тело Хуа Юна двигалось быстрее, чем он успевал что-то обдумать, сила бурлила в его венах. Его способность «Энигма» пылала, воздух искажался, пространство сжималось по его воле. Мгновение — и он преодолел расстояние. – Шаоюй! Его голос прогремел в воздухе, как гром. Шэн испуганно поднял голову, и его глаза расширились, когда перед ним материализовался Хуа Юн. Тень от падающего металла омрачила землю. Хуа Юн бросился вперёд, обхватил Шэна и Арахиса руками и с отчаянием оттолкнул их назад. Искажение от телепортации снова дрогнуло, пространство исказилось — он попытался забрать их с собой, перенести всех сразу — но вес, скорость, огромная масса, обрушившаяся вниз... Слишком поздно. Последнее, что увидел Хуа Юн, — это испуганное лицо Шэна и пронзительный крик Арахиса, а затем мир рухнул на него. Звук был оглушительным. Сталь ударилась о мостовую. Раздался грохот, посыпались искры, взметнулись клубы пыли. Земля задрожала от удара. Шэн отшатнулся, прижимая Арахиса к груди, в ушах у него звенело. Он ударился коленями о бетон, но почти не почувствовал этого. Его взгляд был прикован к тому месту, где стоял Хуа Юн, — теперь оно было погребено под горой искорёженных, стонущих балок. – Нет...— это слово вырвалось из его груди, хриплое и надломленное. Он бросился вперёд, всё ещё сжимая в руках Арахиса, который кричал у него на руках, покраснев от напряжения, и отчаянно вцепился маленькими ручками в рубашку Шэна. – Хуа Юн! – Голос Шэна дрогнул, когда он, пошатываясь, направился к обломкам. Пыль щипала ему глаза, слёзы смешивались с песком. — Хуа Юн! Он опустился на колени рядом с искорёженной стальной конструкцией, поставил Арахиса на землю в пределах досягаемости, но инстинктивно прикрыл ребёнка одной рукой. Другой рукой он вцепился в металл, царапая его ногтями и разрывая ладони в попытке поднять многотонные балки. Его мышцы протестовали. – Помогите! Кто-нибудь, помогите! — хрипло закричал Шэн, чувствуя, как голос срывается. Но строители были слишком далеко, улица — слишком широкой, а паника — слишком медленной, чтобы до них добраться. И он продолжал тянуть, продолжал толкать, напрягая всё тело, пока на его руках не вздулись вены, а в глазах не заблестели слёзы. – Не смей умирать у меня на руках, Хуа Юн! — закричал Шэн, и его голос сорвался. На мгновение он прижался лбом к холодному металлу и всхлипнул, а затем заставил себя подняться и снова толкнул дверь, обдирая руки. Позади него Арахис завыл ещё громче, его маленькое тельце задрожало от страха. От этого звука у Шэна сдавило грудь, но он не мог остановиться. Он не собирался останавливаться. – Ты ублюдок, — прохрипел он, задыхаясь от слёз. — Ты сказал... ты сказал, что всегда будешь здесь. Ты сказал, что ничто не сможет тебя коснуться. Не смей нас бросать! Сквозь удушливую пыль донёсся слабый звук — приглушённый кашель. Шэн резко поднял голову, широко раскрыв глаза. – Хуа Юн?! – Он отодвинул в сторону ещё одну балку, ободрав костяшки пальцев. – Хуа Юн! Снизу донёсся хриплый и слабый, но живой стон. – ...Шаоюй. Облегчение, которое испытал Шэн, едва не сломило его. По его лицу текли слёзы, пока он с новой яростью вцепился в металл. – Я здесь! Я прямо здесь! Держись, чёрт возьми, держись…! Дрожащими руками он достал из кармана телефон и набрал номер службы спасения. Его голос срывался, когда он выкрикивал их местоположение. Другой рукой он продолжал вытаскивать обломки, кожа на руке лопнула, и на серебристой стали остались кровавые следы. Арахис всхлипывал у него за спиной, и эти звуки резали его, как ножи. Шэн ненадолго повернул голову, и его собственные слёзы потекли ещё сильнее при виде того, как их ребёнок протягивает к нему свои крошечные ручки в отчаянной мольбе. — Всё в порядке, — выдавил из себя Шэн, стараясь говорить ровным голосом ради Арахиса. — Всё в порядке, Арахис. Папа его вытащит. Папа собирается... — Его голос дрогнул. Он снова прижался лбом к балке, его плечи тряслись. — Господин Шэн, — раздался слабый хриплый голос Хуа Юна откуда-то из-под обломков. — Не... плачьте. — Заткнись! — всхлипнул Шэн, ударив ладонью по стали. — Не смей говорить мне, чтобы я не плакал, когда ты там! Просто... просто держись! Пожалуйста! Силы наконец покинули его, руки подкосились, ладони были в ссадинах и кровоточили. Он рухнул на колени и снова прижал к себе Арахиса, и они оба заплакали, уткнувшись друг другу в плечи. Тело Шэна сотрясалось от беззвучных яростных рыданий, его слёзы намочили волосы Арахиса. – Я не могу его потерять, — прошептал он, укачивая их ребёнка, как будто это движение могло уберечь мир от полного краха. – Я не могу… я не справлюсь без него. Арахис не сможет вырасти без него. Хуа Юн, ты тупой, высокомерный ублюдок… ты обещал. Наконец воздух прорезал слабый, но становящийся всё громче вой сирен. Шэн поднял голову. Его глаза опухли, а по щекам стекала пыль. К ним бежали рабочие, крича и хватая инструменты, с привычной сноровкой перемещая сталь. Шаоюй отказывался отходить от обломков, даже когда ему велели отойти. Его рука оставалась прижатой к холодному металлу, словно он черпал через него силы. – Останься со мной, — яростно прошептал он. – Останься с нами. Ты нужен Арахису. Ты нужен мне. Не смей уходить. И под тяжестью стали Хуа Юн снова закашлялся, его голос был хриплым, но упрямым. – Я не уйду, — прохрипел он. — Не… пока ты здесь.

***

В больнице пахло антисептиком и страхом. Белые стены, яркий свет, голоса, эхом разносящиеся по длинному коридору, — Шэн Шаоюй почти ничего не замечал. Его мир сузился до маленького свёртка на его руках — ребёнка, дрожащего от рыданий, сотрясающих его хрупкую грудь. Щеки Арахиса были мокрыми, он в отчаянии вцепился кулачками в рубашку Шаою. – Папочка! Папочка! Слово снова переросло в пронзительный и надрывный плач, который ножом пронзил грудь Шаоюй. — Я знаю, — прошептал Шаоюй, и его собственный голос дрогнул. Он нежно укачивал мальчика, инстинктивно покачивая его в такт своим движениям, пытаясь утешить его, хотя в его собственных глазах стояли непролитые слёзы. — Я знаю, Арахис. С папой всё будет в порядке. Так и будет. Так и должно быть. Он прижался губами к волосам ребёнка и прижал его к себе ещё крепче, словно его руки могли защитить Арахиса от ужасного зрелища, которое до сих пор стояло перед глазами Шаоюйя: Хуа Юн исчезает под горой стали, поднимается пыль, раздаётся эхо его кашля. – Папа сильный, — прошептал он, хотя у него перехватило дыхание. – Папа обещал. Папа никогда не нарушает обещаний. Арахис завыл ещё громче, его маленькое тельце выгнулось от боли. Шаоюй прикусил щёку изнутри, пока не почувствовал во рту медный привкус крови. Он не заплачет. Он не может позволить Арахису увидеть, как он сдаётся. Звук торопливых шагов вывел его из оцепенения. Вэньлан выбежал в коридор, а Гао Ту следовал за ним по пятам. Оба тяжело дышали после пробежки. – Как он?! — рявкнул Вэньлан, как только увидел Шаоюйя. Его проницательный взгляд скользнул по происходящему: слёзы ребёнка, побелевшие костяшки пальцев, закрытые двери операционной. Шаоюй не ответил. Не смог. Он сжал челюсти и не сводил глаз с Арахиса, продолжая укачивать его и шепча обещания, в которые сам едва верил. Его молчание было громче любых слов. Вэньлан выругался себе под нос, сжал кулаки и начал расхаживать взад-вперёд, как зверь в клетке. Казалось, он готов был пробить дыру в стене. Выражение лица Гао Ту, стоявшего рядом с ним, смягчилось. Не говоря ни слова, он подошёл ближе и слегка опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Арахисом. Его запах изменился, и стерильный воздух наполнился мягкой волной успокаивающих феромонов омеги. Оно было тёплым и успокаивающим, как тихая колыбельная. Эффект не заставил себя ждать: крики Арахиса стали тише, а икота — резче, но уже не такой неистовой. Его маленькие кулачки разжались, и он перестал так крепко сжимать рубашку Шаоюйя. — Ну что ты, малыш, — тихо пробормотал Гао Ту, поправляя очки одной рукой, а другой нежно поглаживая Арахиса по спинке. — Всё в порядке. Папа вернётся. Он сильный. Ты можешь отдохнуть. Глаза Шаоюй блеснули. Он на мгновение встретился взглядом с Гао Ту и приоткрыл губы, словно собираясь поблагодарить его, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он опустил голову и ещё раз поцеловал Арахиса в макушку, вдыхая знакомый детский запах, смешанный с феромонами Гао Ту. Время стало жестоким и неумолимым. Минуты тянулись бесконечно. Шаоюй сидел, прислонившись к холодной стене у входа в операционную, прижав Арахиса к груди. Мальчик наконец перестал плакать и лишь тихо икал и невнятно бормотал: «Папочка… Папочка…» — в перерывах между беспокойными снами. У Шаоюй болели руки, спина затекла, но он не хотел шевелиться. Всё его существо было сосредоточено на ритме дыхания Арахиса, на том, чтобы поддерживать хрупкое сердце сына, в то время как его собственное, казалось, разрывалось на части. Вэньлан сидел в нескольких шагах от него, уперев локти в колени и склонив голову. Его обычная ухмылка исчезла, уступив место мрачному молчанию. Он изредка поднимал взгляд, смотрел на Шаоюйя, а затем снова опускал глаза. Гао Ту оставался рядом, его феромоны были едва уловимы, но постоянны, и это постоянное присутствие успокаивало ребёнка. Время от времени он поглядывал на бледное лицо Шаоюйя, но его выражение лица оставалось непроницаемым, словно отражение бушующей внутри бури. Красный свет над дверью операционной безжалостно сиял. Закрыто. Безмолвно. Непреклонно. В какой-то момент Арахис снова зашевелился и захныкал во сне. «Папочка… где папочка…» Его тоненький голосок был таким жалобным, таким доверчивым, что у Шаоюйя защемило сердце. Он прижался лбом к мягким волосам Арахиса, и его плечи беззвучно задрожали. Наконец-то из его глаз выкатилась слеза и упала на щеку Арахиса. Шаоюй быстро смахнул её дрожащими пальцами. – С папой всё в порядке, — яростно прошептал он, словно одной силой воли можно было сделать так, чтобы это было правдой. – Папа сейчас выйдет. Он нам обещал. Он... он не может нарушать обещания. Ни сейчас. Ни когда-либо. Арахис снова захныкал и прижался к нему. Шаоюй поцеловал его в лоб и медленно покачивал, с каждым движением борясь с собственным разбитым сердцем. Вэньлан поднял голову, стиснув зубы при виде этой картины, но ничего не сказал. Он не осмелился.

***

Свет наконец погас. Механическое шипение нарушило тишину, и двойные двери распахнулись. Шаоюй мгновенно вскочил на ноги, крепко прижимая к себе Арахиса. Его взгляд был прикован к появившейся фигуре — хирургу в опущенной маске, с невозмутимым, но слегка ошеломлённым выражением лица. На мгновение все затаили дыхание. Хирург снял перчатки и перевёл взгляд с одного на другого. – Господин Хуа в порядке. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. – Он стабилен. Поначалу травмы выглядели критическими, но… его тело...его клетки восстанавливались быстрее, чем мы когда-либо видели. Вероятно, это связано с его физиологией Энигмы. Это поразительно. Шаоюй пошатнулся, едва не упав на колени. Облегчение нахлынуло на него с такой силой, что он едва не вскрикнул от боли. Он крепче прижал к себе Арахиса и зарылся лицом в его волосы. Прежде чем он успел сдержать рыдание, оно вырвалось наружу. Арахис пошевелился, и его глаза приоткрылись. — Папочка? Шаою поцеловал его в висок, и слёзы потекли по коже мальчика. – С папой всё в порядке, Арахис, — прошептал он дрожащим, но полным уверенности голосом. – С папой всё в порядке. Он вернётся к нам. Стоявший позади него Вэньлан резко выдохнул и провёл рукой по лицу. – Проклятый ублюдок напугал нас до чёртиков. Несмотря на грубость, его голос дрогнул. Гао Ту поправил очки. Его облегчение было тихим, но заметным по тому, как расслабились его плечи. Его феромоны стали ещё слабее, словно тихий выдох в коридоре. Шаоюй толкнул дверь плечом, крепко прижимая Арахиса к груди. В коридоре ребёнок вёл себя тихо, убаюканный феромонами Гао Ту, но как только он заметил фигуру на кровати, его маленькое тельце задрожало. — П-папа! — раздался крик Орешка, нарушив стерильную тишину больничной палаты. Хуа Юн пошевелился. Он был бледен, но в сознании, его веки были опущены, но взгляд был острым, как только он увидел свою семью. Его грудь медленно поднималась, а на губах играла слабая улыбка, несмотря на бинты, которыми был обмотан его торс. – Арахис, — прохрипел Хуа Юн, его голос был грубым, но тёплым. – Иди сюда. Арахис заёрзал в руках Шаоюйя, отчаянно пытаясь дотянуться до кровати. Шаоюй инстинктивно сжал руки. – Ты всё ещё подсоединён к трубкам и иглам, — пробормотал он скорее себе, чем кому-то ещё. Хуа Юн протянул руку, его пальцы слегка дрожали, но были твёрдыми. – Дай ему. Шаоюй сердито посмотрел на него, но мокрые глаза Арахиса приняли решение за него. Со вздохом, больше похожим на рык, он осторожно уложил Арахиса рядом с Хуа Юном, поправив простыни, чтобы мальчик не зацепился за капельницу. Арахис тут же прижался к груди отца, вцепившись крошечными пальчиками в больничную рубашку так, словно больше никогда её не отпустит. Его плач сменился икотой, а щека прижалась к ровному биению сердца Хуа Юна. Взгляд Хуа Юна невыносимо смягчился. Он поднял руку, несмотря на боль, и нежно обнял Арахиса, прижав его к себе. – Вот так, — прошептал он, прижимаясь губами к волосам ребёнка. – Папа здесь. Папа никуда не уходит. Шаоюй стоял у изножья кровати, скрестив руки на груди и стиснув зубы так сильно, что они заболели. Он отказывался садиться. Он не хотел, чтобы Хуа Юн видел бурю, бушевавшую внутри него. — Ты идиот, — резко бросил он низким, но твёрдым голосом. — Бросился под груду металла, как какой-то… какой-то безрассудный болван. Ты думаешь, что ты неуязвим только потому, что ты Энигма? Ты думаешь, что можешь напугать меня до чёртиков, а потом просто лежать и улыбаться, как будто ничего не произошло? Арахис вздрогнул от резкого тона, и Шаоюйя тут же наклонился и закрыл маленькие ушки мальчика своими ладонями. Его голос превратился в шипение, предназначенное только для Хуа Юна. – Ты тупой, высокомерный ублюдок. Улыбка Хуа Юна стала ещё шире, мягкой и сводящей с ума. – Ты волновался. Взгляд Шаою мог бы убить. – Конечно, я волновался! Ты чуть не...– Он замолчал, чувствуя, как сдавливает горло. Он сглотнул, заставив себя выпрямиться. – Забудь об этом. Хуа Юн нежно погладил Арахиса по волосам, но не сводил глаз с Шаоюйя. Даже в бинтах, бледный, он каждым своим движением демонстрировал преданность. – Ты ведь вынес меня оттуда, не так ли? — тихо спросил он. Шаою усмехнулся. – Вынес тебя? Я чуть не надорвал спину, пытаясь вручную сдвинуть стальные балки, потому что ты решил поиграть в героя. – Тогда я благодарен тебе, — пробормотал Хуа Юн. — Даже если бы я был полностью раздавлен, я знаю, что ты бы меня не бросил. У Шаоюйя перехватило дыхание. Он отвернулся, выругавшись себе под нос. – Не смей говорить такие вещи в присутствии Арахиса. – Я говорю это не ради Арахиса, — прошептал Хуа Юн. — Я говорю это ради тебя. Шаоюй сжал кулаки. Он поджал губы, борясь с желанием огрызнуться, заплакать, упасть в обморок. Орешек снова пошевелился, потёр глаза и тихо всхлипнул. – Папе больно? — Нет, Арахис, — тут же мягко ответил Хуа Юн. — С папой всё в порядке. Папа просто устал. — Он поцеловал мальчика в лоб, не обращая внимания на то, как заныли его собственные рёбра. — Видишь? Я здесь. Слезы Орешка перестали литься ручьем, но он вцепился в отца еще крепче, словно боялся, что, если он отпустит его, тот снова исчезнет. Шаоюй, сам того не осознавая, придвинулся ближе и поправил одеяло, которым они оба укрывались. Его прикосновения были осторожными и выдавали беспокойство, несмотря на хмурое выражение лица. — Тебе лучше поскорее поправиться, — пробормотал он, снова закрывая Арахису уши, а затем добавил более злобным тоном: — Потому что, клянусь, я сам тебя убью, если ты ещё раз выкинешь что-нибудь подобное. Хуа Юн тихо рассмеялся, поморщившись от боли, но всё равно тепло. – Если это значит, что ты останешься со мной, я не против. – Заткнись, — тут же огрызнулся Шаоюй, и его щёки заалели.

***

Минуты тянулись в тишине, нарушаемой лишь тихим иканьем Арахиса и равномерным пиликаньем монитора. Шаоюй наконец опустился в кресло у кровати и на мгновение закрыл лицо руками, а затем убрал их и снова посмотрел на Арахиса. – Ты напугал Арахиса до полусмерти, — пробормотал он. — Ты хоть представляешь, как тяжело было смотреть, как он плачет из-за тебя? Как я держал его на руках, пока он выкрикивал твоё имя? Ты хоть представляешь, каково это было? Взгляд Хуа Юна смягчился. – Расскажи мне. Шаоюй замер, а затем резко выпалил: – С чего бы мне…? Ты и так всё знаешь! – Я хочу услышать это от тебя, — просто сказал Хуа Юн. — Потому что это значит, что я был достаточно важен для тебя, чтобы причинить тебе боль. У Шаою перехватило дыхание. Он снова злобно выругался и машинально прикрыл уши Арахиса рукой. В его глазах стояли слёзы, которые он не хотел проливать. – Ты и так знаешь, что важен для меня, идиот. Губы Хуа Юна слегка изогнулись. Он протянул свободную руку к Шаою, его пальцы дрожали. – Иди сюда. – Я тебе не собака, — пробормотал Шаоюй, но после долгой паузы всё же протянул руку и позволил Хуа Юну слабо сжать её. Тем временем Арахис, убаюканный ровным сердцебиением отца и витающими в воздухе феромонами Гао Ту, наконец погрузился в сон. Его маленькое тельце вздымалось и опускалось в такт тихому дыханию, а щека была прижата к груди Хуа Юна. – Ты безрассудный. Ты невыносим. Ты… – Голос Шаою дрогнул, но он говорил достаточно тихо, чтобы не разбудить Арахиса. – …ты мой. Так что перестань нас так пугать. Улыбка Хуа Юна смягчилась, он провёл большим пальцем по костяшкам пальцев Шаою. – Я перестану, когда перестану дышать. Шаоюй снова выругался и яростно зажал Арахису уши, но его собственные слёзы всё же полились, тихие и неудержимые. Хуа Юн, обезумевший от боли, поднял дрожащую руку и смахнул их. – Ты прекрасен, когда плачешь, — пробормотал он. Шаоюй легонько шлёпнул его по руке, но не отпустил. – Ты невыносим. Но он остался там, держа Хуа Юна за руку, другой рукой укачивая Арахиса, не сводя глаз с человека, который едва не погиб. И в этой хрупкой тишине, когда Арахис был в безопасности между ними, вся ярость, любовь и страх сплелись в единую невысказанную правду — они все еще были вместе. В комнате стало тихо, прежний хаос сменился размеренным мерцанием мониторов и приглушённым гулом кондиционера. Хуа Юн откинулся на подушки, осторожно обнимая рукой маленькую спящего Арахиса, лежавшего рядом ним. Всё его тело болело, но его разум… его разум был охвачен чем-то почти греховным. Потому что Шэн Шаоюй, невозможный, гордый, язвительный мужчина, которого он любил, суетился вокруг него. И это было восхитительно. – Не двигайся слишком много, — резко бросил Шаою, в пятый раз поправляя одеяло на ногах Хуа Юна. — Ты потревожишь швы. – Я просто дышу, — мягко ответил Хуа Юн, и его губы дрогнули в улыбке. – Тогда дыши тише! Хуа Юн улыбнулся шире. – Если ты беспокоишься обо мне, можешь просто сказать об этом. Шаою замер на полуслове, его уши мгновенно покраснели. – Я не беспокоюсь о тебе. Я беспокоюсь о том, что Арахис проснётся, если ты его заденешь. — Мм, — промычал Хуа Юн, явно не убеждённый. Его взгляд лениво скользнул по лицу Шаоюйя, отмечая, как покраснели его уши и как губы сжались в тонкую яростную линию. Он был похож на кота, которого заставили принять ванну. Красивый. Раздражённый. Беспомощный. Хуа Юн подумал, что может умереть от счастья раньше, чем его убьют швы. – Господин Шэн, — тихо произнёс Хуа Юн, растягивая имя, словно лаская его. – Что теперь? – Ты такой красивый, когда злишься. Шаоюй чуть не уронил стакан с водой, который ставил на стол. – Заткнись. – Ты ещё красивее, когда притворяешься, что тебе всё равно. – Заткнись, Хуа Юн! – И самый красивый из всех, – прошептал Хуа Юн, наклоняясь ровно настолько, чтобы Шаоюй вздрогнул, – …когда твои уши краснеют из-за меня. Шаоюй мгновенно прижал руки к ушам, как будто хотел прикрыть их. – Перестань так на меня смотреть! Ты должен выздоравливать! – Я выздоравливаю быстрее, потому что ты здесь, – спокойно ответил Хуа Юн. Руки Шаоюйя сжались в кулаки. Казалось, он хотел швырнуть стакан с водой в голову Хуа Юна. – Ты больной, невыносимый ублюдок. – Ты больной, невыносимый ублюдок, — поправил Хуа Юн, сверкнув глазами. Шаоюй издал сдавленный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, и отвернулся, чтобы Хуа Юн не увидел, как по его шее разливается румянец. Когда Арахис зашевелился рядом с Хуа Юном, Шаоюй тут же наклонился, снова завозился с одеялом и погладил малыша по волосам. Хуа Юн безжалостно воспользовался этой возможностью. – Ты будешь замечательным отцом, — тихо сказал он. Шаою замер, а затем медленно повернул голову, сверкнув глазами. – Скажи это ещё раз, и я задушу тебя этой подушкой. Хуа Юн тихо усмехнулся. – Тогда ты будешь замечательным родителем. Нашему Арахису повезло. Уши Шаою покраснели, но он ещё ниже склонился над Арахисом и пробормотал: – Хватит называть его Арахисом. Это даже не настоящее имя. – Оно идеальное, — возразил Хуа Юн тёплым голосом. — Маленький, драгоценный, мой. – Твой? — рявкнул Шаоюй, инстинктивно прикрывая уши Арахиса. — Он наш, ты, безумный маньяк! Улыбка Хуа Юна смягчилась. — Да. Наш. Так даже лучше. Шаоюй застонал и взъерошил волосы. — Я тебя ненавижу. Хуа Юн слабо протянул руку и коснулся запястья Шаоюйя. — Но ты меня любишь. — Заткнись!

***

Дверь распахнулась, заставив всех троих вздрогнуть. Вэньлан вошёл, небрежно перекинув пальто через руку, а Гао Ту, как обычно, спокойно следовал за ним. — Ну, — протянул Вэньлан, оглядывая сцену: Хуа Юн развалился на кровати, прижав Арахиса к груди, а Шаоюй стоял рядом с покрасневшими ушами. — Похоже, кто-то развлекается. Шаою выпрямился и обвинительно указал пальцем на Хуа Юна. – Он не затыкается! Хуа Юн невинно моргнул. – Я говорю только правду. – Правду? – Вэньлан фыркнул. – Правда в том, что тебе нравится быть полумёртвым, потому что это значит, что Шаоюй о тебе беспокоится. – Он ухмыльнулся и скрестил руки на груди. – Ты больной ублюдок. Губы Хуа Юна лениво изогнулись. – Самый счастливый больной ублюдок на свете. Лицо Шаоюйя вспыхнуло. – Не говори таких вещей при них! Вэньлан расхохотался. – О, пожалуйста, Шаоюй. Наверное, вся больница уже слышала его. Гао Ту поправил очки и подошёл ближе, чтобы проверить капельницу Хуа Юна. –тПо крайней мере, состояние мистера Хуа стабильное. Хотя, возможно, ему стоит меньше говорить и больше отдыхать. – Я отдохну, – спокойно сказала Хуа Юн, – пока Шаоюй будет рядом. – Боже, заткнись, – пробормотал Шаоюй, снова закрывая уши Арахиса и свирепо глядя на Вэньлана, как будто провоцируя его рассмеяться. Вэньлан все равно рассмеялся. После еще нескольких осмотров доктор объявил, что жизненные показатели Хуа Юна в норме, его лечение Энигмы продвигается на удивление хорошо. Вэньлан потянулся, зевая. – Все в порядке. Гао Ту, давай выбираться отсюда, пока я не подавилась сахаром в этой комнате. – Наконец-то, -– пробормотала Шаоюй. Вэньлан ухмыльнулся ему. – Не делай вид, что тебе это тоже втайне не нравится. Шаоюй ощетинилась. – Я не…! Вэньлан покачал головой, тихо рассмеявшись и схватив Гао Ту за руку. – Невероятно. Гордый Шэн Шаою, побеждённый двумя сопляками — одним маленьким, другим огромным. – Иди к чёрту! — рявкнул Шаою ему вслед, но Вэньлан лишь весело помахал ему рукой, и дверь за ними закрылась. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком приборов и спокойным дыханием Арахиса. Шаою с недовольным видом сел обратно, скрестив руки на груди. – Ты действительно невыносим. Хуа Юн наклонил голову, мягко улыбаясь. – И все же, ты все еще здесь. Уши Шаоюй горели. – Я здесь из-за Арахиса. – Конечно, — легко ответил Хуа Юн, хотя в его глазах мелькнуло понимание более глубокой истины. Шаоюй отвернулся, скрывая едва заметную улыбку, которая играла на его губах, но Хуа Юн увидел её. И, лёжа там, весь в бинтах и синяках, с сыном на руках и любимым мужчиной, который злился рядом с ним, Хуа Юн подумал, что никогда ещё не был так счастлив. Потому что ещё никогда не было так приятно быть выпоротым ублюдком.