Мечта из графита

      В детстве Уилл Байерс не знал, где именно заканчивается «мечта» и начинается «любовь», в книгах эти слова всегда были синонимами, а в картинах… Уилл любил рисовать свою любовь. Не только на бумаге, но и в жизни любовь всегда была его щитом, рассеивающим страх.       Всё чаще ему казалось, что если человек рядом просто так, это уже — любовь.       И он втайне мечтал, чтобы Джонатан всегда приносил ему кассеты, чтобы они вместе со старшим братом включали их в комнате и просто наслаждались музыкой. И это, определенно, была любовь. Уилл, пусть и не всегда сознавался себе в этом, но стыдливо мечтал и о том, чтобы мама, провожая его с Джонатаном в магазин, всегда одевала на него вязанную шапку так, что она сползала на нос. Уилл иногда даже специально пододвигал шапку, чтобы мама улыбалась и бережно поправила еще разок. И это была любовь. Уилл мечтал и о бесконечном числе летних каникул, а точнее о бесконечности тех дней, когда Партия собиралась в подвале Майка, чтобы еще раз сыграть в DnD. Это тоже была любовь. Любовь всегда была сильнее страха. И маленький мальчик мечтал, чтобы любовь никогда не заканчивалась.       И вот он, сидя на кровати перед первым днём в детском саду, выводит на старых квитанциях забавные жёлтые линии, Уилл не задумывается о том, правильно ли это, где взять графитный карандаш или как найти дома другой цвет или чистые листы. Он просто рисует своим единственным жёлтым карандашом. А потом внезапно переходит на обои… И этот самый карандаш, найденный им совершенно случайно у мамы в сумке, стал воплощением всего светлого и доброго в жизни маленького мальчика.       Но там, где сейчас находился Уилл, не было жёлтого карандаша, чтобы нарисовать себе мечту или любовь. А если бы и был хоть какой-то волшебный карандаш, Уилл скорее всего нарисовал бы сейчас себе друга. К сожалению, обычный графит не воплотил его желаний. Поэтому маленький мальчик продолжал сидеть на одиноких качелях на игровой площадке детского сада, рассматривая землю под ногами и пытаясь не привлекать внимание взрослых воспитателей. Его большие преданные глаза почему-то поблескивали в самых уголках тихими слезами, мысли крутились в хаосе, насколько же всё отличается от того, каким он представлял свой первый день. И если бы воспитатели попросили Уилла нарисовать сейчас картину — мальчик непременно взял бы у них со стола только серый карандаш.       И тут Уилл выдавливает из себя легкую улыбку, неуверенно кивает проходящим мимо ребятам, но в конце всё равно оказывается один на качелях. Уилл не хочет, чтобы воспитатели сообщили его маме или, что ещё хуже, отцу о его неспособности быть со всеми. Но мир в голове маленького мальчика требует, чтобы тот подстраивался под его рамки, как чистый холст. Что Уилл и делает, ведь где угодно всё равно будет лучше, чем дома со своим отцом один на один.       Именно тогда на этих одиноких качелях жизнь Уилла перевернулась в один миг. В тот миг, когда рядом, на соседние качели, осторожно присел маленький мальчик его возраста. И глаза этого мальчика тоже сияли, голова была полна чёрных локонов, но ни на чём из этого Уилл не мог сосредоточиться. Он лишь резво улыбнулся, соглашаясь на шуточное предложение о дружбе.       И тогда Уилл понял, что скорее всего его самой главной мечтой будет всегда один единственный друг, который будет с ним всю жизнь.       А потом Уилл возвращается домой.       Там мальчик один на один впервые сталкивается с монстром, но вовсе не с воображаемым или из Изнанки, а вполне реальным, называющим себя гордо и величественно «отец».       Уилл часто слышал в детстве крики родителей через дверной проём. Но мальчик предпочитал не обращать внимания, снова и снова уходя с головой в изображение сказочных баталий, где главные герои (он и его лучший друг, конечно) побеждают из раза в раз самых страшных чудовищ.       А когда Джойс брала ночные смены на работе, а Джонатан задерживался на новых подработках, Уилл часто оставался со своим отцом. Точнее ему приходилось оставаться, приходилось сидеть и слушать его тирады о том, как стать настоящим мужчиной. Иногда, когда отец успокаивался и уходил на кухню за очередной банкой пива, маленький мальчик хоть ненадолго, но чувствовал себя в безопасности. Он садился опустошенным на диван, закрывал глаза и переносился в гости к Майку. Уилл представлял, что там он в безопасности и рядом со своим другом. Поэтому Майк Уиллер стал его спасением, его убежищем от жестокой реальности. Он дарил Уиллу поддержку, любовь и понимание, которых тот так отчаянно жаждал в своей семье. И пусть мир вокруг был полон тьмы, в подвале Майка всегда горел теплый свет дружбы. Но стоило Уиллу открыть глаза, и он снова оказывался в душной комнате, полной ненависти.       И после этого ночью в комнату Уилла всегда приходила его мама. Она знала, что Лонни никогда не давал их сыну всего того, что должен давать настоящий папа. Джойс нежно смотрела на Уилла, говорила, как сильно она его любит, но он просто качал головой. Джойс знала в глубине души, что обычные слова утешения всегда были бессильны. Этот мрак от нелюбви отца поселился глубоко внутри Уилла, и выкорчевать его — задача непосильная для материнской любви.       А на вечер, когда мама уходит, Уилл снова садился за стол рисовать цветными обломками, которые случайно прихватил с собой из детского сада вместе с чистыми листами. И маленький мальчик снова выводит единственное приятное воспоминание за день — двое пустых качелей, потому что людей рисовать Уилл пока не умеет. И сверху над качелями обязательно солнце. Большое, круглое, желтое солнце, которое светит только для него и Майка. Солнце, которое однажды обязательно согреет их обоих.       Школа. Это слово, бесспорно, оставило свой отпечаток в жизни каждого человека. Именно здесь и зародилась Партия. Майк, Уилл, Дастин и Лукас — неразлучная четверка самых верных друзей.       В первый школьный день Джойс преподнесла сыну не просто подарок, а настоящий портал в мир грез — набор акварельных красок. Целую вселенную цветов в яркой упаковке и еще одного спутника — чистый, белоснежный альбом. Мальчику больше не придется тайком брать обрывки старых документов у мамы, чтобы дать волю фантазии. Теперь у его творчества будут красивые полотна.       И Уилл уже знал, какой сюжет удостоится чести стать первым разноцветным откровением в альбоме. Это будет его мечта, запечатленная в красках. Конечно, шумные посиделки в подвале Майка, увлекательные уроки мистера Кларка и новые музыкальные открытия от Джонатана были достойны графита, но не для первой страницы. Набросок уже почти созрел в его голове. Уилл чувствовал, как руки горят от предвкушения. Скорее бы сесть за стол, достать кисти, разложить палитру.       Он закрыл глаза и мысленно начал переносить изображение на бумагу, направляя каждый мазок, каждый штрих с точностью и любовью. Это будет не просто портрет, думал он, это будет целая история, рассказанная цветом. Уилл впервые тогда нарисовал красками портрет своего лучшего друга. Лицо Майка, погруженного в игру. Уилл рисовал в ночь, яркие мазки акварели превращались в реальность на бумаге. Он начинал с холодных оттенков синего и серого. Уилл творил, вкладывая душу в каждый яркий мазок акварели. Холодные оттенки, словно призрачные воспоминания, рождались на бумаге, постепенно уступая место тёплым лучам жёлтого, нежно касающимся лица Майка. Увлёкшись красками, он и не заметил, как задел емкость с водой. Жидкость разлилась по столу, но сонный Байерс никак не отреагировал, лишь робко улыбнулся, понимая весь абсурд ситуации. Уилл задумался, что это знак, что если он посвятит достаточно времени портретам Майка, их дружба продлится вечно, словно застывшая во времени картина.       В Партии никто не придавал особого значения — кто с кем дружит, кто кого считает своим лучшим другом. Но для Уилла дружба с Майком значила гораздо больше, чем дружба с Дастином и Лукасом. Майк был его опорой, его компасом в этом странном и порой пугающем мире. Теперь же, когда они стали старше, дружба казалась еще более ценной и хрупкой. Жизнь словно проверяла их на прочность, подкидывая все новые и новые испытания. Но каждый раз они находили способ преодолеть трудности вместе.       Время шло, они росли.       И в одну ночь Уилл не вернулся домой.       На той, неизведанной человеку, другой стороне Уилла спасали только воспоминания. Он хватался за них, как за нити реальности, которых становилось всё меньше. Вот его мама… Недостаточно. Вот его замок… Недостаточно. Что нужно было этому монстру? Сломить маленького мальчика, вывернуть наружу все его страхи, потери, лишения, чтобы Уилл стал идеальным и поддатливым комочком глины. Но куда монстрам с Изнанки до человеческих чувств? Они пустые, они хотят лишь завоевать, подчинить, властвовать, но никогда чувствовать. Потому что чувства убивают гораздо хуже любого оружия. И там, в плену собственных кошмаров, Уилл встречает девочку, подстриженную под мальчика. Она не говорит много, но все равно даёт ему надежду. Надежду жить дальше. И он снова пытается из раза в раз докричаться до своей мамы, брата, Майка.       Его лучший друг тоже не бездействовал ни секунды. Не дождавшись помощи от взрослых, он собрал Партию и начал собственное расследование. Это была не любовь, это был долг. Долг Палладина. Долг перед лучшим другом.       И тогда он встретил её. Это была любовь для Майка. Майк качал новое хрупкое создание на кресле своего отца, чтобы развеселить, хвастался своими фигурками, показывал дом, буквально приютил у себя незнакомую девушку из леса, подстриженную под мальчика, которую никогда в жизни не видел и не знал. Майк почему-то сразу понял, что Одиннадцать можно доверять и она правда «хорошая». Только Одиннадцать знала, где именно находится Уилл. Но ей нужна была защита, а Майку нужно было найти своего друга.       И Уилл вернулся, отчасти благодаря Оди, он восстал из мёртвых, казалось, он поборол саму смерть. Но какой ценой? Оди пропала, возможно, навсегда. Майк чувствовал вину за то, что не уберег ее, вовремя не остановил, не спас. Майк ждал её 353 дня. Это ли не любовь? Он нашёл Уилла, но потерял Оди. Потерял часть себя. В минуты слабости Майк шептал в пустоту: «Что бы сделала она?». Ответ был всегда один: Оди бы не сдалась, сражалась бы до последнего вздоха. Но её больше нет. И теперь лишь ему предстоит стать скалой, той опорой, что не позволит им с Уиллом утонуть в этом безжалостном кошмаре. Он должен стать лучом света, который напомнит своему другу о надежде, даже когда тьма сгущается вокруг и грозит поглотить их.       И лишь в короткие минуты между больничными сутками Уилл украдкой вырисовывал столь спасательные черты. Байерс продолжил рисовать, но его рисунки уже не были о тех спокойных временах, они были под контролем страшного монстра. Чувства, которых так боялись монстры, оказались сильнее любого оружия, и теперь они убивали Уилла изнутри, медленно, мучительно, неотвратимо. Уилл понимал, что потерял кое-что важное за всё то время, когда он был в Изнанке. Он смотрел на сияющие глаза Майка, полные обожания, когда тот говорил об Одиннадцать, и внезапно ощущал холод, разрывающий пустоту внутри. Этого чувства раньше не было, оно пронзило юношеское тело внезапно, будто ледяная игла. Раньше Уилл чувствовал тепло дружбы, радость общих побед, даже страх был каким-то… живым.       Бесспорно, он счастлив знать, что в какой-то мере Оди спасла ему жизнь, но она также и забрала с собой сердце его лучшего друга.       Уиллу хотелось бы разделить радость Майка. Хотелось бы самому испытать это тепло. Но вместо этого он ощущает только отчуждение, словно между ним и остальным миром воздвиглась невидимая стена, сотканная из теней и страха. И Уилл тогда уже начинает смиряться, ведь так правильно, ведь это любовь для Майка. И он осознаёт, что такой любви у него не будет никогда, потому что Изнанка так или иначе всегда будет частью его жизни. Уилл думает, что никогда не избавиться от ночных кошмаров, от жутких видений, от своей беспомощности перед Коллективным Разумом.       И он снова сел рисовать, рисовать свою мечту, выводя до боли острые скулы, нелепые кудряшки, россыпи веснушек, стараясь хоть на время избавиться от ночных кошмаров. Пока все другие просто делали вид, что всё в порядке. Джойс, отдававшая последние деньги на больницу и закрытие смены в магазине. Джонатан, желающий забыться в Нэнси. А сам Уилл каждый день получал дурацкие записки и отчаянно хотел провалиться сквозь землю. В голову лезли ужасные мысли вплоть до того, что лучше бы его не находили, лучше бы Одиннадцать не геройствовала. А когда Уилл просто от безысходности слушает совет Боба, всё тут же становится ещё хуже. Всё затягивается плотным занавесом тумана, где Уилл больше и не Уилл. Он стал тенью, приспешником тени. Путь к кислороду перекрывает, кажется навсегда, тёмная дымка, искажавшая реальность.       И как перед смертью всплывает фраза «Сойдём с ума вместе». Уилл цепляется за неё как за мост, позволяющий снова найти повод, чтобы сбежать от монстра. Сбежать туда, где можно быть собой, где его поддержат и примут. Ведь можно вытерпеть хоть полчища демонов, когда ты знаешь, что тебя ждет дома твой ангел-хранитель, который будет до конца бороться за тебя.       И Майк борется до конца, как только он умеет, одним своим присутствием рядом в больничных стенах заставляет любить себя еще сильнее, ночуя рядом с постелью, на стуле в больнице, в сарае, с привязанным к стулу Байерсом. Маленький беспомощный Уилл внутри роняет слезы наяву, пытаясь вырваться из мертвой хватки монстра. Майк с дрожью в голосе говорит, что стать другом Уилла было самым лучшим решением в жизни. Хрупкий маленький мальчик ломается снова, ему было так тяжело, а монстр властвует, бесчеловечно подчиняет своей воли, а сам Уилл плачет навзрыд внутри, пока монстр скалится снаружи.       Майк потерял Одиннадцать и не даст никому больше забрать его лучшего друга.       И это любовь для Уилла. В этом заключается суть дружбы для Майка.        Оди выжила и с ней всё в порядке, это вселило надежду в Уилла над победой. Он был искренне рад за них с Майком на школьном балу. Но именно тогда Уилл понял одну огромную истину, что он лишь сторонний наблюдатель в этой истории, где Майк и Оди — главные герои. Его роль — быть рядом, поддерживать, но никогда не претендовать на большее.       Рисование стало его убежищем. Каждый штрих, каждая линия — попытка выплеснуть боль, страх, одиночество. Его рисунки — это не просто отображение мира, это отражение его души, израненной и неприкаянной. В каждом портрете сквозит тоска по несбыточному, по тому, что никогда не станет реальностью.       А Изнанка не даёт снова покоя. И в этот угроза слишком близка. И Уилла оставляют на фоне, в детстве. «Это не моя вина, что тебе не нравятся девушки» — выкрикивает Майк. «Твоя, это всё твоя вина!» — не в силах выкрикнуть Уилл, глядя в глаза своего лучшего друга. Он просто уезжает. Уезжает так и не в силах попрощаться с детством. Но Уилл едет не домой, а в замок Байерса, построенный в детстве со старшим братом после ухода отца. Уилл кричит что есть мощи. Он крушит, он разрушает, он бесчинствует. А монстр внутри наблюдает. Наблюдает и усмехается. Уиллу нигде нет больше места, отчасти в этом виноват монстр, который забрал половину детства у парня. И от Замка остаётся лишь детская фотография, где рядом с Уиллом уже не было места для Майка.       Байерс сжимал в руке фотографию, чувствуя, как бумага мнется под пальцами, а капли дождя стекают будто слезы на поверхность. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Почему?». Почему он не может быть как все? Почему дружба с Майком значит для него больше, чем отношения с любой девушкой? Неужели он действительно виноват в том, что его чувства не соответствуют общепринятым нормам? Лишь вернувшись домой, Уилл приходит в себя, он ложится весь промокший от дождя и закрывает глаза, пытаясь заглушить этот болезненный рой мыслей. Разве он виноват в том, кого любит? Разве можно выбирать чувства, словно товары на полке магазина? Нет, нельзя. Но почему тогда было так больно? Почему слова Майка ранили так глубоко? Возможно, потому, что в глубине души Уилл боялся, что он действительно виноват. Виноват в том, что так и не повзрослел, виноват в том, что не смог справиться со своими чувствами. Слова Майка звучали как приговор в его голове.       Уилл, наконец, поднимается с кровати и, медленно переставляя ватные ноги, подходит к фотографии, спрятанной в верхнем шкафчике у стола. На ней они с Майком улыбаются, обнимая друг друга. Это был снимок был сделан на утреннике в детском саду. Уилл позволил себе тайком взглянуть на Майка, вспоминая все подробности того дня, после чего бережно положил фотографию в ящик и нехотя закрыл дверцу. Он не хотел забывать Майка.       И вот монстр снова повержен. Пришло время уезжать. Дни стали напоминать бесконечную вереницу. Уилл смотрел в окно машины, как мелькают пейзажи, пытаясь не думать о том, что оставляет позади.       Уилл помнил, что Оди улыбалась время от времени, но тоже предпочитала молчание. В голове обоих пульсировала лишь одна мысль: Майк. Каждый вечер, когда Оди засыпала, Уилл доставал из рюкзака блокнот и ручку. Он писал письма. Писал Майку о своих чувствах, о тоске по тем дням, когда они вчетвером — Майк, Лукас, Дастин и он — сражались с чудовищами. Писал о том, как скучает по совместным играм, по их секретным разговорам, по той нерушимой связи, которая, как ему казалось, у них была. Но эти письма оставались не отправленными, лежать на дне рюкзака, словно похороненные надежды.       Неделя сменялась неделей, месяц месяцем. Уилл ждал. Ждал хотя бы одного письма, хотя бы одной строчки от Майка. Но почтовый ящик оставался пуст. Молчание Майка грызло его изнутри, словно кислота. Он пытался убедить себя, что Майк занят, что ему некогда писать. Но глубоко внутри росло неприятное чувство — чувство забытости, ненужности, предательства.       Однажды, в порыве отчаяния, Уилл чуть было не позвонил Майку. Он уже набрал номер, когда его рука задрожала и он отбросил телефон. Нет, он не станет навязываться. Если Майк захочет, он напишет. Но время шло, а писем всё не было. Уилл снова начал рисовать. Рисовал монстров, темный лес, лицо Майка, смотрящее в никуда. Рисовал их дружбу, сломанную пополам. Рисование стало единственным способом выразить ту боль, что терзала его сердце. Он рисовал, чтобы не сойти с ума от одиночества и разочарования.       Когда они встретились снова, атмосфера была наэлектризована неловкостью. Майк пытался вести себя как обычно, как будто ничего не произошло, но Уилл не мог этого выносить. В его глазах читалось невысказанное обвинение, смешанное с глубокой печалью. Он видел, как Майк избегает его взгляда, как его слова звучат фальшиво и натянуто. Уилл видел, что Оди некомфортно, что она чувствует себя лишней в этом месте. Уилл понимал, что Майк поглощен своими собственными переживаниями и совершенно не замечает, как искренне она старается вписаться в общество, показать, как много у неё друзей и создать образ идеальной девушки, достойной столь же идеального парня.       В тот вечер они так и не смогли вернуть то, что потеряли. Слова не склеивали разбитую дружбу, а лишь обнажали острые осколки обид и разочарований.       И Майк снова остаётся один. Один, не зная, как подступиться к Оди. Потому что Одиннадцать — супергерой, супергерои не нуждаются ни в ком. И прежняя любовь к слабой и робкой девочке всё больше кажется розовой дымкой, где Майк вовсе не был сияющим рыцарем, а лишь промежуточным героем на пути Оди к королевскому величию. И Уилл даёт ему новую надежду. Надежду, что Майк всегда будет сердцем Партии, всегда будет лидером, за которым будут следовать многие. Но даже иногда Рыцарям нужен отдых. Слова Уилла заставили Майка взглянуть на Оди иначе. Не как на супергероя, которому не нужна помощь, а как на обычную девушку, которая, несмотря на свои способности, тоже нуждается в любви и поддержке. Возможно, он ошибался, принимая ее силу за самодостаточность. Возможно, за маской супергероя скрывалась та самая робкая девочка, которую он когда-то полюбил. Уилл разговаривает с Майком и отпускает. Отпускает свою любовь к Майку навсегда и бесповоротно. Уилл знает, каково это «быть не таким». Уилл знает, каково это любить безответно. Теперь он искренне желает познать взаимную любовь Майку.       Уилл улыбается Майку на заднем кресле фургона, стараясь скрыть дрожь в голосе. Внутри Уилла бушует ураган невысказанных чувств. Каждое слово, обращенное к Майку, отзывается в нем болезненным эхом правды, которую он так долго прятал. Ему хочется кричать о своей любви, но страх сковывает его, превращая голос в тихий шёпот. Уилл смотрит в глаза Майка, надеясь, что тот увидит в них не только дружбу, но и глубокую, всепоглощающую любовь. Уилл так дорожит в этот момент каждой минутой, проведенной рядом, каждым взглядом, каждой улыбкой Майка. Слова про картину вылетают легко, будто их репетировали сотни раз, хотя на самом деле решение отдать картину Майку пришло лишь несколько минут назад.       Когда Майк берет картину, руки Уилла невольно тянутся к нему. Уилл может быть и хотел бы обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать. Но он знает, что это невозможно. Он должен отпустить Майка, чтобы тот нашел своё счастье, даже если это счастье будет не с ним.       Проходит год. И Уилл учится принимать себя. Чувствует, как внутри что-то надламывается, но это не разрушение, а освобождение. Он вспоминает все моменты, проведенные с Майком, дорожит каждым из них, но больше не цепляется за иллюзию, за возможность большего. Уилл учится отпускать. Уилл понимает, что его любовь к Майку была детской, наивной и, вероятно, идеализированной. Он долго держался за эту мечту, как за спасательный круг в бушующем море подростковых переживаний. Но пришло время отпустить.       Отпускать всегда больно. Как будто вырываешь часть себя, оставляя зияющую рану. Но Уилл думал, что эта боль — необходимая часть процесса исцеления. И в этом освобождении приходит новая сила, новая уверенность в себе. Он — это он, со своими чувствами, своими переживаниями, своей историей. Уилл смотрит в глаза Робин, и видит там понимание и сочувствие. Никаких слов не нужно, она знает. Байерс улыбается сквозь слезы. История Робин звучит до боли знакомо. Он кивает, понимая каждое ее слово, каждую ноту тоски в голосе. Байерс сознается себе, что любил не Майка, а Тэмми Томпсон… И Уилл впервые смотрит на Майка не как свою несбывшуюся мечту, а как на друга, человека, достойного счастья. И понимает, что именно Майк придает ему силу. И Уилл решается рассказать о себе правду.       В этот момент Уилл понимает, что не одинок. У него есть друзья, которые любят его таким, какой он есть. И это — самое важное. Байерс может делиться с ними своими чувствами, своими страхами, и они никогда не осудят его. Они всегда будут рядом, чтобы поддержать, чтобы выслушать, чтобы просто быть рядом. И это тоже придает Уиллу сил.

Сил для последней битвы со своим страхом.

      Оди сражается с Векной, а Уилл скулит среди песчаных скал от адской боли по всеми телу, разрываясь каждой клеточкой. Его связь с Генри слишком сильна. Векна исследует разум, а Уиллом всегда руководило лишь сердце. Ради спасения близких, ради Оди, ради Майка. «Держись, Уилл,» — мысленно проговорила Оди, разрывая плоть гиганского монстра. Векна усмехнулся, его глаза горели злорадством. Он чувствовал ее страх, ее отчаяние, и ему это нравилось. Уже не Векна, а Генри видел сцены из ее жизни, моменты нежности, дружбы, жертвенности. Для него это была слабость, уязвимость, которую можно использовать. И Генри показал Оди самую главную слабость Уилла. Но девушка не отступила. Она знала, что Векна попытается сломить ее, заставить усомниться в себе. Но Оди помнила слова Макс и Майка, объятия Джойс и Хоппера, улыбку Уилла. Эти воспоминания были ее якорем, ее щитом. Она сжала зубы и направила всю свою волю на Векну. Она показала ему не просто любовь, а ее силу. Силу, способную разрушить самые темные намерения, исцелить самые глубокие раны.       В этот момент в песчаных скалах Уилл закричал во всю мощь. Боль стала невыносимой. Он чувствовал, как Генри терзает его душу, ищет слабости. Но он тоже помнил. Помнил объятия Майка, их общие шутки, их обещания. Он знал, что должен выстоять. Уилл сосредоточился, попытался разорвать связь с Генри, оттолкнуть его от себя. Это было невыносимо больно, но он продолжал. Уилл должен был помочь Оди. Вдруг, что-то изменилось. Боль Уилла стала более сфокусированной, направленной. Он больше не просто скулил, он будто бы боролся, отталкивался от тьмы, хлынувшей в его разум. Векна допустил ошибку, и Оди воспользовалась моментом. Собрав всю свою энергию в один мощный импульс, она обрушила его на Векну. И так они победили.       Но радость победы была омрачена осознанием утраты. Оди. Уилл понимал ее решение, хотя сердце разрывалось от боли. Она всегда была другой, особенной сестрой, не принадлежащей этому миру в полной мере. Её жертва позволила всем жить дальше, дала шанс на нормальную жизнь. Но Майк… Уилл не знал как подступиться к своему лучшему другу. Словно как когда-то в детстве Уилл подошел к Майку и заключил в объятия. В этих объятиях была благодарность, понимание, общая боль. Они оба знали, что этот опыт навсегда изменил их, оставил глубокий след в их душах.       Шли месяцы. Город Хоукинс постепенно возвращался к жизни, залечивал свои раны. Но никто из героев не забыл пережитое. Они стали старше, мудрее, и между ними образовалась невидимая связь, закаленная в огне сражений. В голове звучит эхом голос Уилла, теплый и немного грустный. «А что с рассказчиком?». И в этот момент Майк осознает, что счастье Уилла больше не зависит от него. И это одновременно освобождает и разрывает на части. Тишина в комнате давит, оглушает. Он снова садится на кровать, обхватывает голову руками. Он ничего не понимает.       Как и тогда, Майк сидит на кровати, уставившись в стену. Рисунок Уилла, приклеенный скотчем над изголовьем, кажется сейчас насмешкой. На нем они вчетвером, счастливые и беззаботные, исследуют мир, полный приключений. Но мир изменился, и приключения остались в прошлом. Сейчас в настоящем только пустота и непонимание. Что он сделал не так? Почему всё так сложно?       Он поднимается и подходит к рисунку, проводит пальцем по контуру нарисованного Уилла. Грусть сдавливает горло, словно тиски. В голове мелькают обрывки разговоров, моменты, когда он чувствовал себя ближе к Уиллу, чем к кому-либо другому. Но эти моменты всегда оставались недосказанными, незавершенными.       Майк все чаще смотрел на картину, вспоминая слова Уилла о Тэмми, о картине, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто дружба. Нечто, что еще нужно было осознать и принять.       И Уилл рисует, в последний раз выводя столь знакомые черты, вкладывая в портрет всю боль от неозвученных обещаний, невзаимных чувств и невысказанных слов. Уилл смотрит на портрет своей мечты и понимает, что сколько бы он ни посвящал Майку своих творений, мечта так и останется мечтой. Майк был для Уилла всем. Теперь Уилл заново учится жить.              И вот проходят года. Уилл больше не ждет чуда. Он сам становится творцом своей жизни, художником, который пишет свою собственную историю. И эта история, пусть и не лишена грусти, наполняется смыслом, любовью и надеждой. В руках Уилл держит новый мольберт, подарок от человека, спящего за стенкой. Человека, который видит в нем не просто друга, а целую вселенную. В его новой квартире в новом городе с новым человеком в спальне раздается звонок на всё ещё старый номер телефона.       — Здравствуйте, можете, пожалуйста, помочь мне? — по ту сторону трубки слышится детский плач.       — Да, конечно, а это кто? — с непониманием ответил Уилл, прижимая телефон еще ближе к лицу.       — Я Джордж Уиллер, — растерянно произнес мальчик. — Папа говорил, что если его рядом не будет, можно позвонить по этому номеру и мне всегда помогут, потому что вы тот человек, который знал моего отца лучше всех…       Уилл не слушает дальше, ему и не надо, он всё понимает.       Уиллер. Этой фамилии было достаточно, чтобы наскоро собрать сумку. Этой фамилии было достаточно, чтобы купить первый попавшийся билет. Этой фамилии было достаточно, чтобы бросить всю свою жизнь, которую Уилл сознательно строил все те годы бессмысленных скитаний в поисках себе подобных.       Сердце колотилось как бешеное, отбивая ритм панической атаки. Уилл понимал, что должен взять себя в руки, ради этого мальчика, ради Майка. Он не мог позволить прошлому сломать его сейчас, когда у него наконец-то появилась надежда на счастье. Но голос ребенка в трубке разбудил залежи боли, вины и любви, которые он так старательно прятал под личиной спокойствия.        И Уилл возвращается в Хоукинс.