Бабочки

То ли это были бабочки в животе, то ли там открылась язва. В темноте было трудно разобрать, когда чужие чёрные щупальца-языки вторгались внутрь через анус, щекоча скользкие стенки желудка, которые обжигали их соляной кислотой. Бледный выманивал боль из него, вытягивал, оставляя следы содержимого желудка на стенках кишечника, заставляя те непроизвольно сокращаться, выталкивать из себя длинные щупальца. Вопросов было много, а ответов на них не было вообще. Домовладелец распластался под монстром, принимая его внутрь, извиваясь, как язычки внутри него. В голове стало пусто, и вряд ли он назвал бы это негой удовольствия. Ощущения были такие, будто где-то в мозгу прорвало сосуд с тромбом, так сильно пульсировали капиллярчики, раскиданные по покрасневшему лицу. Интересно, чувствовал ли Бледный этих бабочек внутри или он только ворошил закипающий внутри отвратительный чёрный кофе без сахара, выпитый наспех ещё с утра и не выведенный вовремя организмом. А может ли Бледный добраться до пустоты, осевшей в голове, своими щупальцами-языками? Нет, он не мог — длины не хватало. Зато мог распотрошить эту пустоту членом, наспех засунутым в распахнутый рот только что отошедшему от языка Домовладельцу. Мёртвая ткань не вставала, потому что очевидно: всё мёртвое остаётся таковым. Но, казалось, сама имитация этого интимного процесса заставляла чувствовать фантомное возбуждение в вялой мышце, покрытой обвисшей кожей. Для него кончить значило увидеть капающий со слюной на пол утренний чёрный кофе и что-то кислое из смеси жидкостей ЖКТ. И когда Домовладельцу не осталось что вытряхивать с обеих сторон, он наконец вышел, что-то довольно проурчав, так удовлетворённо, с мерзким прихлюпыванием, будто бабочки из живота Домовладельца влажно порхали у него во рту. Трахаться не было никакого желания, да и как с обвисшей плотью этого бледного урода. Но удовлетворить собственное, накатившее от грубого вторжения, возбуждение надо было, до разрывающего ощущения щекотки на холке. И если Бледный не лелеял его тело, опасливо упуская из виду хрупкость человеческого организма, то Домовладелец, по незнанию, гладил его обвисшую кожу мягко, будто не монстр сейчас встал перед ним на четвереньки, а простая милая женщина. Внутри было холодно, до дрожи в ногах холодно, так что пустота в голове стала осязаемой, вязкой, переливающейся. Ни приятных ощущений, ни любви — просто узкое пространство чужой прямой кишки, обволакивающее его нехотя встающий член. Как они раскорячились с этой громадиной на жалобно скрипящей кровати, осталось в той ночи, в темноте, где порхали влажные бабочки. Влажные, как шлепки разгорячённой кожи о бледную и холодную. Двигался он медленно, будто входил в разбухший под водой желатин. Склизко, до сводящей челюсти боли — не тошноты, которой уже не было, а прокатившейся по телу боли. Но и этого было достаточно, чтобы из пустоты в животе снова вылупились из своих куколок бабочки, порхающие до самых яиц, поджимая их с каждым новым движением, с каждым новым услышанным рыком Бледного. Может, он и имитировал близость, помогая Домовладельцу почувствовать себя с живым (он спасибо ему не скажет, нет), зато умело сокращал омертвевшие, заледеневшие мышцы ануса, как бонус за что-то, но Домовладелец даже помыслить не мог за что, да и не хотел. Процесс шёл медленно, как с бревном, только мягким и иногда движущимся. Он пытался сосредоточиться на пустоте в голове, обозвать её любовью, привязанностью, удовольствием, да чем угодно, кроме накрывающего с каждой секундой чувства отвращения к тому, что было под ним. Поэтому и получалось плохо, как у девственника, впервые снявшего штаны перед урологом. Вот только Бледный не лечил, а с интересом впитывал в себя процесс. Домовладелец и не заметил бы, как кончил, – просто сил уже не было, да и сердце начало давить на грудную клетку, посылая кровь к задыхающемуся мозгу, – если бы Бледный наконец не совершил сам толчок навстречу, потираясь о лобок, впитывая в себя покапывающую в кишку сперму. Домовладелец со сдавленным стоном вышел, даже не посмотрев вниз, туда, где на белые, только что постиранные, простыни капало его семя, опал на кровать и раскинулся рядом с Бледным, который чуть отодвинулся от него и лёг рядом. Протянул руку к чужой белой груди, смял в пальцах обвисшую кожу и поморщился от отвращения. — Убирайся, — просипел он тем, что осталось на рваном вдохе, и закрыл глаза, на поверхности которых отпечатался чужой оскал и медленно проходящиеся по узким губам чёрные язычки. Любовь? Серьёзно? Ну, он бы посмеялся, если бы было чем. Зато от бабочек в животе больше не тошнило, вообще не тошнило. Ни любовными тромбами в голове, ни изъятыми из оболочки бабочками. Только мелко подрагивающие кончики язычков на нёбе заставляли что-то зародиться в животе, но явно не очередной приступ тошноты. Что-то хрупкое, тёплое, мягкое и приторно сладкое. И то ли это были бабочки в животе, то ли там открылась язва, то ли это любовь в голове, то ли там лопнул сосуд. В темноте было непонятно, что этот Бледный хотел от него, но его тело — адская крепость, а проникать в неё без спроса — нелепость, смерть для этого чего-то хрупкого, тёплого, мягкого и приторно сладкого.