To be a real man.

      Перевод в новую школу огромный стресс даже для нормального ребёнка. Сайно же нормальным никогда и не был. Он пережил ад масудисткого землетрясения, под руинами которого остались тела его родных, после чего его, словно осколок, подобрал один из дальних родственников, взяв под опеку. Переезд в солнечный, но чужой Лос-Анджелес стал для Сайно началом настоящих испытаний. Там, в окружении старых мигрантов-армян, переживших геноцид, персов, переживших исламскую революцию, и среди верениц иммиграции афганцев, а также прочих беженцев от арабской весны, Сайно нашёл свой приют. Это были его люди, понимающие его, как никто другой, и именно поэтому принявшие в свой огромный клан. Они поддерживали стремление Сайно поступить в саму Нью-Йоркскую военную академию, а когда пришло письмо о его зачислении – устроили великий праздник, искренне радуясь успеху мальчишки.       Но учеба в военной академии оказалась не благословением, которым он его когда-то считал, а настоящим проклятьем. Там учились совершенно другие люди; озлобленные и жестокие, совершенно чуждые его высоким идеалам. Гордая Родина Сайно была явно далека от их умов, способных припомнить только Вьетнам и лишний раз забранить ветреных хиппи. Вспышки агрессии, которых у него не было с раннего детства, начали проявляться с новой силой и особой жестокостью, окрашивая всё в багрянные тона. Сайно проучился в военной академии всего четыре года, после чего был с позором отчислен. К этому времени его приёмный отец сбежал в какую-то Богом забытую глушь на севере страны, и Сайно ничего больше не оставалось, кроме как последовать за ним.       Перевод в новую школу — огромный стресс, даже для самого обычного ребёнка. Для Сайно же это обернулось судьбоносным билетом в новую, счастливую жизнь. Он никогда не мечтал о тесном общении со сверстниками, поэтому все его планы на будущее ограничивались попытками попасть в «светское» общество и поступить в университет. Но Вселенная, словно искусный алхимик, редко дает нам то, о чём мы просим, – она подносит именно то, что нам на самом деле необходимо. Так в жизни Сайно, словно робкие подснежники, пробившиеся сквозь толщу зимнего снега, появились первые настоящие друзья.       Среди них особенно выделялся Тигнари – мальчишка с неукротимой энергией, до ужаса дружелюбный и с настолько очевидным СДВГ, что Сайно порой не успевал за его стремительным полётом мысли. Они мгновенно нашли общий язык, словно два пазла, идеально подходящие друг другу, деля на двоих каждую свободную минуту, каждый вздох, каждое мгновение ускользающего времени. Тигнари менял цвет волос каждую неделю, а вместе с этим трансформировался и его стиль в одежде, отражая калейдоскоп увлечений. Он брался за всевозможные хобби и школьные активности, словно боялся упустить что-то важное, и при этом умудрялся удерживать позиции в списке лучших учеников, удивляя всех своим неуймённым энтузиазмом. Сайно искренне им восхищался, даже когда глаза неприятно резало от ядовитого неоново-розового цвета его волос, а в голове гудело от очередного несвязного потока информации, что Тигнари безжалостно выливал на него. В этой хаотичной энергии, в этом безудержном стремлении ко всему новому, Сайно видел что-то завораживающее, что-то, чего так не доставало его собственной, почти размеренной жизни.       Время пролетело незаметно. Когда-то Сайно с мрачной уверенностью полагал, что не доживёт до выпускного, но вот он уже стоит на пороге взрослой жизни, оглядываясь назад на пройденный путь. А ещё он уже целых два года в отношениях с Тигнари. За это время они стали ближе, словно связанные невидимой нитью привязанности и взаимного уважения, но дальше целомудренных поцелуев и невинных объятий дело не заходило. Сайно робко пытался проявлять инициативу, но его мягко прерывали, уводя в нежные объятия и очередные, казалось бы, бесконечные потоки несвязных разговоров. И, в целом, в этом не было ничего предосудительного, если бы не чужая, слишком очевидная нервозность, словно тень, крадущаяся по пятам.       Тигнари всегда был искренним и гиперактивным, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, но стоило им начать отношения, как он стал осторожным и сдержанным, словно боясь спугнуть бабочку, севшую на ладонь. Он держал Сайно на расстоянии вытянутой руки, казалось, что между ними была невидимая стена, но Тигнари всякий раз избегал откровенного разговора, накидывая на себя привычную маску смелости и показной бойкости. Это странное поведение терзало Сайно изнутри, словно маленький червь, медленно подтачивающий сердце. Он любит Тигнари всем израненным сердцем, всей душой, но эта завеса тайны, которой тот себя окружил, становилась всё более невыносимой, напоминая удушающий саван, лишающий возможности дышать полной грудью. Сайно боялся спугнуть его, боялся разрушить то хрупкое равновесие, которого они с таким трудом достигли за эти два года, это походило на карточный домик, готовый рухнуть от малейшего дуновения ветра. Но молчание Тигнари кричало громче любых слов, набатом разрывающее тишину.       Однажды они выбрались за город, подальше от назойливого света фонарей, чтобы полюбоваться на звёзды, рассыпавшиеся по чёрному бархату неба, словно бриллианты, брошенные чье-то щедрой рукой. Сайно долго рассказывал про замысловатые узоры созвездий, мягко направляя взгляд Тигнари в нужную сторону, параллельно кутая его в свою тёплую кофту, защищая от прохладного весеннего ветра, проникающего под одежду. Багажник старого пикапа служил для них подобием укрытия от внешнего мира, коконом, в котором они могли спрятаться от посторонних глаз и побыть наедине друг с другом. Тигнари слушал вполуха, прижимаясь ближе к Сайно, словно ища в нём спасение, и глядя куда-то сквозь него. Мириады звёзд отражались в его глазах, придавая им ещё более тоскливый и загадочный вид, казалось, будто в них заключена целая вселенная, полная неразрешимых вопросов. Сайно только хотел открыть рот, чтобы снова попытаться спросить, в чём же дело, развеять туман недосказанности, но его прервал мягкий поцелуй почти в самый кончик губ. Тигнари целовался неспешно, осторожно вплетая длинные пальцы в жёсткие кудрявые волосы Сайно, но на этот раз он не стал отстраняться после короткой паузы, лишь бегло посмотрел в чужие глаза, словно ища в них ответ, и снова плотно прижался к губам, как путник, жаждущий глотка воды в знойной пустыне.       Жаркие поцелуи постепенно перерастали в нечто большее, разжигая в груди фантомные огни. Руки Сайно аккуратно скользили по чужому телу, сминая тонкую ткань футболки, осторожно, почти боязливо, как бы спрашивая разрешения. Кофта давно соскользнула с чужих плеч, оставаясь болтаться на предплечьях, словно ненужный аксессуар. Тигнари отвечал на поцелуи с такой жадностью, как будто это был последний раз, когда он прикасается к Сайно вообще, словно завтра не наступит никогда. Страх и нежность причудливо переплелись в его взгляде, как два совершенно разных цвета, смешавшиеся на палитре художника, объединяясь в новый оттенок, стоило им отстраниться для перевода дыхания. Он отчаянно цепляется за чужие руки, словно утопающий, хватающийся соломинку, нервно дыша в приоткрытые губы. – Тигнари… Если ты не готов, то… – прошептал Сайно, боясь нарушить хрупкий момент близости. – Нет. Не в этом дело, – Тигнари мотает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и кусает губы, стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Он едва заметно вздрагивает, когда Сайно соприкасается с ним лбами и успокаивающе гладит по щеке. – Просто… Тебе когда-нибудь нравились девушки? – Ты влюбился в какую-то девушку? – у Сайно сердце проваливается куда-то вниз, словно в бездонную пропасть, а живот скручивает в боязливом спазме. – Нет! – Тигнари толкает его в плечо и падает обратно на плед, отводя взгляд, позволяя Сайно нависнуть сверху. – Так сложно просто ответить на вопрос? Ты, вроде, не еврей. – Ну, я находил девушек привлекательными, но по сравнению с тобой мне никто не нравился. А что? – Сайно старался говорить спокойно, но его голос выдавал беспокойство. – Ты уверен, что ты гей? Тебя привлекают только парни? – Тигнари не унимается и нервно дёргает волосы, словно пытаясь вырвать с корнем сомнения, отводя взгляд куда-то в сторону, тем самым избегая зрительного контакта. – Меня привлекаешь ты. Нари, что ты хочешь сказать? – Сайно чувствовал, как внутри нарастает напряжение, вызывая уже не только волнение, но и самое настоящее раздражение.       Он наклоняется ближе, чтобы осторожно поцеловать парня в щёку, стараясь разрядить атмосферу, но тот лишь отстраняется и поднимает взгляд серьёзных, почти трагичных глаз. Молчание между ними напряжённое, словно тысячи оголенных проводков, что цепляются друг за друга и высекают искры, готовые взорваться в любую секунду. Где-то жалостливо завывает ночная птица, а шелест травы кажется неестественно громким, словно усиливающим это мучительное ожидание ответа. – Я трансгендер, – чужой, боязливый шёпот разрезает тишину, как лезвие, обнажая глубоко запрятанную рану. – Раньше я был девушкой, Сайно. Поэтому… Если для тебя это проблема и если ты захочешь со мной расстаться, то… Ничего страшного, я пойму.       И снова молчание, густое и давящее, словно вата, забивающая уши. Трансгендер? Сайно никогда раньше не приходила в голову эта мысль. Нет, определённо у Тигнари были более мягкие черты лица и тела, по сравнению с другими парнями, словно на картине, написанной нежной кистью, а ещё его кадык не был шибко выражен, но в остальном… Сайно прыскает со смеха, не в силах сдержать внезапный порыв облегчения, и крепко прижимает к себе опешившего парня, словно боясь его потерять. – Серьёзно? И из-за этого ты так переживал? Тигнари, ты такой дурак, – прошептал Сайно, чувствуя, как отступает страх, оставляя место лишь безграничной любви и нежности. – Я люблю тебя, а не твоё тело, поэтому кем ты был раньше – ничего не меняет. Ты всё такой же самый прекрасный. Самый любимый. Самый лучший. – Но у меня не совсем мужское тело и… – начал было Тигнари, но Сайно не дал ему договорить. – Эй, я же только что сказал, что для меня это не имеет значения, – Сайно всё же удаётся подарить ему поцелуй в висок, после чего он прижимается к чужому лбу своим, словно стараясь слиться воедино. – Ты – это ты, а мне больше ничего и не надо. Да хоть хвост у тебя вырастет – плевать. Буду помогать вычёсывать от блох. – Ну спасибо! – тут уже не выдерживает и Тигнари, заливаясь звонким смехом, словно колокольчик, разгоняющий тьму. – И после этого я дурак? Такой щепетильный момент признания испортил, даже поплакать не дал, идиот. Твоя романтика закончилась на чтении стихов у меня под окном, – он нарочито надул губы, словно маленький ребёнок.       Сайно открывает рот, чтобы что-то возразить, но его снова прерывают поцелуем. Тигнари не стал церемониться в этот раз, настойчиво проникая языком в чужой рот, заставляя Сайно глухо простонать в ответ. Сильные руки наконец-то смело блуждали по разгоряченному телу, спускаясь ниже к упругим ягодицам. Тигнари отвечал тем же, его пальцы снова перебирали жёсткие кудри на затылке Сайно, слегка царапая кожу, постепенно опускаясь ниже, очерчивая едва заметные ключицы.       Оба красные от смущения замерли на долю секунды, словно перед прыжком в бездну. Сайно внимательно посмотрел в чужие глаза, ища в них страх или неуверенность, но встретил лишь те полюбившиеся ему искорки озорства и неподдельного интереса, напоминающие звёзды, отражающиеся в тёмной озерной глади. Тигнари закусывает губу, прежде чем наконец-то скинуть кофту и снять с себя футболку, отправляя её вслед за верхней одеждой, словно сбрасывая последние оковы сомнений. Обнажённая грудь открылась чужому взгляду, и Сайно нежно прикоснулся к ней губами, вызывая у парня тихий стон, и этот звук был для него слаще любой песни, что он успел послушать за всю свою жизнь. Он коснулся лица Тигнари, нежно погладив большим пальцем румянную щёку: – Всё в порядке, – прошептал Сайно, стараясь успокоить чужое волнение. – Мы можем остановиться в любой момент.       Тигнари отрицательно качает головой, словно отбрасывая сомнения, и снова впивается в чужие губы, словно утоляя жажду. Он стягивает с Сайно майку, очерчивая пальцами уже заметный рельеф мышц, с внимательностью кладоискателя, изучающего карту сокровищ. Они осторожно исследовали друг друга, наполняя каждое движение бесконечной нежностью, словно создавая произведение искусства, в котором каждая деталь имеет значение. Сайно поцелуями спускается ниже, после чего расстегивает чужие джинсы, замирая от предвкушения. Тигнари осторожно кивает и приподнимает бёдра, тем самым помогая снять с себя уже ненужный элемент одежды, тем самым отбрасывая последние оковы. Поцелуи идут ниже, Сайно нежно очерчивает кончиком языка выпирающие тазобедренные косточки, сминая в руках горячую кожу, с наслаждением вслушиваясь в каждый нервный вздох. Он медленно перемещается к внутренней стороне бёдер, оставляя за собой дорожку влажных следов, словно художник экспрессионист, рисующий понятные лишь ему узоры. Тигнари пытается принять более удобную позу, но почти безуспешно, чужой горячий рот выбивает абсолютно все мысли из головы, заставляя закатывать глаза и покусывать губы, отдаваясь во власть долгожданному наслаждения. И где только Сайно успел научиться такому?       Дальше всё произошло как в тумане. Прикосновения становились всё более настойчивыми, дыхание – прерывистым, уже больше походя на хрип. Сайно нежно целовал каждый участок обнажённого тела, вызывая у Тигнари всё больше нервных стонов, словно дирижёр, управляющий оркестром чувств. Они двигались в унисон, с каждым толчком прислоняясь сильнее, как будто пытаясь слиться в единое целое. Яркие вспышки удовольствия пронзали их тела, заставляя стонать и извиваться. Сайно с упоением ловит каждый звук, каждое выражние, пытаясь запечатлеть этот момент в своей памяти во всех подробностях. У него плывёт перед глазами, когда Тигнари седлает его, беря весь процесс под свой контроль.       Когда всё закончилось, они лежали обессиленные в объятиях друг друга. Тигнари уткнулся лицом в чужую шею, его дыхание постепенно выравнивалось, но лицо всё ещё пестрило всеми оттенками красного. Сайно нежно гладил парня по спине, чувствуя, как глухо бьётся его сердце, словно ритм их общей жизни. Они молчали, но в этом молчании было больше слов, чем в любой речи, словно два тома романа, полных невысказанных чувств. Они любили друг друга, и это было главное, это было единственным, что имело значение. Звёздное полотно постепенно сменялось акварелью рассвета, навевая на них сонливость, словно убаюкивающая колыбельная.