Лето, когда умер Йошики

Бумага была холодной и хрустящей под пальцами, но боль, прожигающая Хикари изнутри, была раскалённой, как расплавленное стекло. Он стоял на кухне в доме Ёсики, и мир вокруг — знакомые потертые обои, запах старого дерева и пыли, тиканье часов — рассыпался на атомы, не удерживаемые больше силой его воли. Слова на листке, выведенные знакомым, немного неуверенным почерком, не складывались в смысл. Они вонзались, как шипы. «Хикари. Я тоже пошёл в горы. К тому месту. Мне нужно. Не ищи до вечера. Ёсики». «Мне нужно». Эта фраза оборвала всё. Всё, что Хикари знал о своём друге, о их тихом, хрупком симбиозе, столкнулось с невыразимым ужасом. Ёсики не было «нужно» на Красной Горе. Ему было нужно тихое место, чашка чая, отсутствие давления. Ему было нужно, чтобы его «накрывало» в безопасных стенах, а не на проклятом ветру древнего алтаря. Это «мне нужно» было чужим. Оно пахло не характерной для Ёсики апатичной тоской, а чем-то иным — отчаянной, нездоровой решимостью, той, что рождается на грани срыва. Иррациональный, чистый страх схватил Хикари за горло, перехватив дыхание. Это не был страх за жизнь друга — хотя и он, конечно, был. Это был ужас перед нарушением самого фундаментального закона их вселенной. Закон гласил: Хикари светит, Ёсики находится в его свете. Хикари идёт вперёд, Ёсики идёт следом. Хикари сталкивается с тьмой, чтобы Ёсики никогда не видел её тени. Это был негласный, нерушимый договор, скреплённый не словами, а тысячами молчаливых вечеров, взглядов, украдкой брошенных через класс, и той невидимой нитью, что натягивалась в груди, стоило им отдалиться друг от друга. И теперь Ёсики этот договор разорвал. Он пошёл туда, куда Хикари намеренно не брал его. Туда, где таилась не абстрактная грусть, а конкретная, древняя, голодная Пустота. Он пошёл туда один. — Идиот... Полный, безнадёжный идиот! — прошипел Хикари сквозь стиснутые зубы, и его голос прозвучал чужим, полным ярости и беспомощности. Он даже не помнил, как выбежал из дома. Солнце, уже поднявшееся высоко, било в глаза слепящим, бессердечным светом. Воздух, ещё недавно казавшийся ему тёплым и дружелюбным, теперь был враждебным и тяжёлым. Каждый звук обыденной жизни Кибогаямы — скрип велосипеда, окрик соседки, лай собаки — отдавался в его ушах фальшивой, издевательской нотой. Весь мир стал театральной декорацией, за которой скрывалась истинная, ужасающая реальность. Он не шёл — он бежал. Ноги сами несли его по знакомой дороге к подножию горы, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и умчаться вперёд, к Ёсики. Мысли метались, как пойманные в капкан птицы. «Почему? Зачем? Что он увидел вчера в лесу? Что он понял?» Хикари вспомнил бледное, искажённое ужасом лицо друга, его застывший взгляд, устремлённый в глубь чащи. Он тогда почувствовал холодок, шевельнувшийся у основания позвоночника. Теперь этот холодок превратился в ледяную глыбу в животе. Ёсики что-то увидел. И, видимо, решил, что должен с этим столкнуться лицом к лицу. Чтобы защитить его, Хикари. От этой наивной, самоубийственной жертвенности сжалось всё внутри. Чем дальше он углублялся в лесную тропу, ведущую вверх, тем явственнее менялось вокруг. Знакомая с детства дорога будто вывернулась наизнанку, показав свою изнанку. Звуки стихали не постепенно, а обрывались резко, будто кто-то выключил звук. Наступила тишина, настолько густая, что в ушах начинал звучать собственный кровоток. Деревья, обычно живые, шелестящие, замерли в неестественных, напряжённых позах. Их стволы казались не коричневыми, а серыми, как пепел. Свет, пробивавшийся сквозь кроны, был белесым, безжизненным, он не давал теней, а лишь подчёркивал плоскую, двухмерную убогость пейзажа. И был запах. Слабый, но неотвратимый. Запах влажной земли, старого камня и чего-то ещё… металлического, сладковато-приторного. Знакомого. Запах ржавчины и распада, прикрытого сверху ароматом хвои. Хикари замедлил шаг. Его дыхание, сбитое от бега, теперь вырывалось клубами пара в неожиданно холодном воздухе. Инстинкт, древний и острый, как лезвие, кричал ему развернуться и бежать. Бежать, не оглядываясь. Но впереди был Ёсики. И этот инстинкт был слабее той другой силы — той самой, что натягивала нить в его груди, превратив её сейчас в раскалённую проволоку, водившую его, как пса на привязи, всё выше и выше. Он свернул с основной тропы на едва заметную тропинку, отмеченную обрывками сименвы. Обрывки эти сегодня выглядели не просто старыми, а мёртвыми, истлевшими до состояния трухи, висящей на ветвях, как клочья грязной ваты. Они не указывали путь. Они отмечали границу. И вот он вышел на поляну. Сердце Хикари упало, замерло, а потом забилось с новой, бешеной силой. Место было узнаваемым по описаниям его отца и деда, но реальность оказалась в тысячу раз более гнетущей. Небольшая площадка, вытоптанная и голая, земля — тот самый знаменитый красный песок, цвет запёкшейся крови. И в центре — нагромождение камней. Не величественный алтарь, а жалкая, заброшенная куча, будто сложенная гигантским, безумным ребёнком. Камни почернели от времени и чего-то ещё, будто их лизало пламя. Воздух над этим местом дрожал, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания. Но это было не главное. В двадцати шагах от камней, аккуратно, почти церемонно поставленный у подножия кривой, почти засохшей сосны, стоял рюкзак. Синий, потертый на углах, со сломанной пряжкой на одном из ремней. Рюкзак Ёсики. Хикари застыл. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяное онемение. Рюкзак стоял слишком прямо, слишком нарочито. Как будто его не бросили в панике, а бережно сняли и поставили, готовясь к чему-то важному. Как оставляют вещи перед входом в священное место. Или перед прыжком в бездну. — Ёсики… — его голос сорвался, был хриплым и слабым, поглощённым всё той же мёртвой тишиной. Ответа не было. — ЁСИКИ! — закричал он изо всех сил, и его крик, обычно такой звонкий и полный жизни, прозвучал плоским, бессильным. Он ударился о стволы деревьев и... вернулся. Но не эхом. Эхо повторяет. Это повторило. Искажённо, растянуто, наложив само на себя несколько раз, превратившись в многоголосый, нечеловеческий хор, прошептавший из чащи: …сиики… сиики… ки… ки… ки… здеесь… здеесь… сесь… Хикари почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это был не просто звук. В нём была насмешка. И голод. Он сделал шаг к рюкзаку, потом ещё один. Ноги были ватными. Взгляд метнулся по поляне, выискивая любые следы, любые намёки. И он их увидел. На рыжем песке, ведущем от алтаря к дальнему краю поляны, туда, где деревья расступались, открывая вид на пропасть, откуда дул холодный, ничем не сдерживаемый ветер, — на песке были следы. Отчётливые, глубокие вмятины от подошв. Два набора. Хикари, затаив дыхание, подошёл ближе, опустившись на корточки. Он водил дрожащими пальцами над отпечатками, не смея прикоснуться. Первый набор — знакомый узор подошв Ёсики. Они шли от алтаря к обрыву. Шли медленно, с неравномерными промежутками, будто человек шёл неуверенно, колеблясь. Второй набор… Второй набор был поверх первого. Он шёл след в след, но… точнее, твёрже. Будто кто-то шёл прямо за Ёсики, наступая в его следы, стирая их частично, но оставляя свой, более чёткий отпечаток. И эти следы вели к краю. А от края… от края обрыва вёл обратно лишь один набор следов. Более лёгких, быстрых, будто человек шёл, почти бежал. Следы Ёсики. Хикари поднял голову, его взгляд скользнул по цепи следов к самому краю пропасти, где кончался красный песок и начинался обрыв. Медленно, будто против своей воли, он пополз по этим следам. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Он дополз до самого края. Камни осыпались из-под его колен, с тихим шуршанием исчезая в белесой мгле, застилавшей дно ущелья. Ветер, ледяной и злой, рвал на нём одежду, завывал в ушах. Он заглянул вниз. Там, на уступе метра на три ниже, на голом камне, валялась бейсболка Ёсики. Серая, мятая. Но тела не было. Хикари отпрянул от края, его охватила волна тошноты. Картина сложилась в голове с чудовищной, неопровержимой ясностью. Ёсики подошёл к краю. Кто-то… что-то шло за ним по пятам, наступая в его следы. У края произошло столкновение. Падение. И это «что-то» потом ушло. Вернулось. Оставив на память бейсболку и пустой рюкзак. Но куда делось тело? Глубина здесь была страшной, но не бездонной. Тело должно было быть видно. Его не было. Будто его… забрали. Или оно встало и ушло само, оставив лишь эти свидетельства. — Нет… — простонал Хикари, сжимая голову руками. — Нет, нет, нет… Это не могло быть правдой. Он не мог опоздать. Не мог. Вселенная не могла быть настолько жестокой. Он отчаянно вглядывался вниз, выискивая любую складку местности, любую тень, которая могла бы оказаться телом друга. Он кричал его имя снова и снова, и каждый раз эхо возвращалось искажённым, многоголосым, издевательским: …сики… вернулся… вернулся… нулся… с нами… …один… теперь один… один… Последний крик застрял у него в горле. Он больше не мог. Тишина, последовавшая за эхом, была страшнее любого звука. Она была полной, окончательной. Она означала конец. Конец света, каким он его знал. Солнце погасло. И погасло оно не в небе, а внутри него, в той самой точке, откуда исходила та самая нить. Она не оборвалась. Она сгорела, оставив после себя лишь пепелище и невыносимую, леденящую пустоту. Он не помнил, как спустился с поляны. Он шёл, спотыкаясь, как сомнамбула, не чувствуя под собой ног. В руках он сжимал рюкзак Ёсики — пустой, лёгкий, страшно безжизненный. Бейсболку он не смог взять. Прикоснуться к ней означало прикоснуться к реальности, в которой Ёсики больше нет. А он не был к этому готов. Он никогда не будет к этому готов. Лес по дороге назад казался уже не враждебным, а просто безразличным. Он вернул свои звуки, свои краски, но для Хикари это уже не имело значения. Он был глух и слеп. Весь мир теперь был покрыт толстым слоем стекла, отделявшего его от всего живого. Единственное, что он чувствовал, — это всепоглощающий холод там, где раньше было тепло. И тишину. Не внешнюю, а внутреннюю. Ту самую тишину, от которой он всегда защищал Ёсики. Теперь она поселилась в нём. Он вышел к деревне, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в те самые болезненно-красные тона, что были вчера. Но теперь этот закат был похож на гигантскую, незаживающую рану. Люди, встретившиеся на пути, что-то говорили. Он видел, как двигаются их рты, но не слышал слов. Он шёл прямо, не останавливаясь, пока не очутился перед своим домом. Дверь открыла его мать. Увидев его лицо, пустое и серое, и синий рюкзак в его руках, она вскрикнула и прикрыла рот ладонью. — Хикари? Что случилось? Где Ёсики? Хикари посмотрел на неё. Смотрел, будто видел впервые. Потом медленно, очень медленно покачал головой. — Его нет, — произнёс он голосом, лишённым всяких интонаций. — Его больше нет. Он прошёл мимо неё, поднялся в свою комнату, запер дверь. Бросил рюкзак в угол. Он сел на кровать и уставился в стену. В голове, снова и снова, проигрывался один и тот же кадр: два набора следов, ведущих к обрыву. И один — уходящий обратно. «Что вернулось?» — пронеслась мысль, острая и ядовитая. «Что встало на его место и ушло с этой горы, оставив его вещи?» Но он гнал эту мысль прочь. Он не мог думать об этом. Думать об этом означало сойти с ума. Вместо этого он просто сидел и смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри него самого что-то непоправимо ломается и умирает. Он обещал всегда приходить, когда того «накроет». Но теперь «накрыло» его самого. И приходить было не к кому. --- А высоко на горе, на краю обрыва, где валялась бейсболка, в полной, беззвучной тишине, стояла фигура. Она смотрела вниз, в туман, скрывавший дно ущелья, но не видела камней. Она видела вспышку. Короткую, яркую, болезненную вспышку света — чужой жизни, оборвавшейся в момент страха, падения и… странного, последнего чувства облегчения. А потом — темноту. Фигура медленно подняла руку и посмотрела на неё. Пальцы сжались в кулак, разжались. Движение было чужим, неловким, но изучающим. Потом она провела ладонью по своему лицу, по груди, как будто проверяя целостность оболочки. Внутри не было ни боли от падения, ни холода от ветра, ни страха от близости смерти. Было лишь тихое, бездонное удивление. И тянущая, новая, незнакомая пустота в центре того, что раньше было «собой». Пустота, которая теперь жаждала быть заполненной. Она помнила тепло. Помнила свет. Помнила голос, звавший «Ёсики», и ту невероятную, болезненную яркость, что исходила от того, кто звал. Фигура повернулась от обрыва. Её движения сначала были скованными, деревянными, как у марионетки, но с каждым шагом становились плавнее, увереннее. Она шла не по тому единственному следу, что вёл обратно на поляну. Она ступала рядом, оставляя новый, чуть неуверенный отпечаток на красном песке. Она прошла мимо алтаря, даже не взглянув на него, и скрылась в чаще леса, двигаясь вниз, к огням деревни, к тому месту, откуда доносился зов той самой яркости. Она шла не как побеждённый. Она шла как нечто новое, только что родившееся из тьмы и плоти, движимое смутным воспоминанием о свете и всепоглощающим, первобытным голодом. Голодом по теплу, которого у неё не было. Голодом по связи, которую она только что разорвала, чтобы обрести форму. И там, внизу, в своей комнате, Хикари, всё ещё сидевший в оцепенении, вдруг почувствовал необъяснимый, ледяной спазм. Он поднял голову и уставился на запертую дверь, будто ожидая, что вот-вот в ней что-то постучит. Нить в его груди, которую он считал мёртвой и сгоревшей, дёрнулась. Слабо. Невыносимо больно. Не как связь, а как крюк, зацепившийся за самое нутро и потянувший его куда-то в темноту. Он замер, затаив дыхание. По спине пробежали мурашки. Где-то в ночи, по дороге из леса в деревню, кто-то шёл. И с каждым шагом это «кто-то» училось улыбаться, вспоминая, как это должно выглядеть. Готовясь к встрече.