Несчастливые

      Чуе не посчастливилось родиться.       Именно об этом ему сообщили, как только он открыл глаза и осмотрел мир вокруг себя. Старое здание, уютная кровать и красивое лицо перед собой. Правда, немного грустное. Все тело болело и ныло, а за спиной красовалось нечто инородное и странное. Крылья. Такие же, как и у всех, кого он успел увидеть за время своего пребывания здесь.       Или нет?       Серокрылые, вот как их называли. Жители города, занесенного стеной. Они счастливо живут в заброшенных помещениях, готовят себе вкусные вафли на завтрак. Каждый работает на своей работе, получает записку в книжечку, за что потом может покупать одежду и вещи. У власти стоят загадочные, но справедливые управляющие, которые помогают поддерживать порядок и стабильную жизнь для серокрылых.       Это место — гармония, огражденное от чего-то внешнего. Оно всегда спокойно, а на улицах ходят люди и серокрылые с широкой улыбкой.       Но это если ты нормальный.       Если твои небольшие и бесполезные крылья чистого, слегка сероватого оттенка, то тебе положены все блага этого места. Ты добродушно принят как жителями, так и собратьями.       А если нет?       Так вот. Если твои крылья не серого, а странного черного оперения, то, увы и ах, тебе придется несладко.       Это странное ощущение — слушать, как другие ребята получали свой нимб после пробуждения и вспоминать, как тебе самому в первую очередь сели закрашивать крылья. Чтобы ты был как все, чтобы о твоем секрете знал только один серокрылый.       Сначала Чуя не понимал, зачем скрываться. С его появления прошло совсем немного времени, и он успел узнать далеко не все. Они с друзьями шли по дороге домой, солнце уже заходило за горизонт.       — А что, если у кого-то крылья будут не серые? — внезапно спросил Чуя тогда.       Все сразу скривили лица.       Кое, первая, кого Чуя увидел, как только открыл глаза, строго-настрого запретила ему раскрывать свой настоящий цвет крыльев. Скрывать и еще раз скрывать — это его самый страшный секрет. И он скрывал, но друзья казались такими прекрасными и искренними, что у Чуи появилась надежда на то, что Кое ошибается.       Но в итоге ошибся только он. Всю оставшуюся прогулку серокрылые, которых Чуя называл своими друзьями, поливали грязью тех, у кого крылья другие, оскорбляли их и обзывали проклятыми.       Тогда Чуя сильно разозлился. Оградился от всех, закрылся в себе. Ходил смурым, с вечно опущенной головой, часто сидел в комнате подолгу. Игнорировал всех, молчал, отвечал на всё сухо. Ему было до невозможности противно общаться с ними, с теми, кто готов презирать его только за цвет этих дурацких крыльев.       А потом…       Однажды утром Чуя посмотрел на баночку с элартоксом. То, что стало неотъемлемой частью его жизни и скрывало проклятые крылья. Открыл шкаф, поставил ее на самую верхнюю полку — на ту, до которой дотягивался кое-как, — и больше не доставал.       Единственная серокрылая, которую Чуя не игнорировал, Кое, тогда только покачала головой, когда увидела его с черными как ночь крыльями за спиной.       На него оборачивались, все друзья, которые до этого волновались за него и периодически стучали в запертую дверь, теперь только тыкали пальцем. На работе ему были не рады, на совместные ужины теперь никто не звал.       Со временем стало проще. Чуя ощетинился. Чаще огрызался на тех, кто вякал в его сторону. Люди привыкли, серокрылые закрыли рты, получив пару раз кулаком. Чуя ужился, привык, обустроился. Обзавелся местом в этом отвратительном городе, и жизнь его стала, если не хорошей, то терпимой.       А потом Кое кто решил добавить в будни Чуи разнообразия.       По городу сначала прокатился слух о том, что родился новый серокрылый. Конечно, такие события среди пернатых не могли остаться без внимания. Во дворе то и дело были слышны разговоры и предположения. Кто? Сколько лет? Как назовут?       Следом прокатился второй слух. Крылья черные. И вот тогда Чуя заинтересовался. Он уже знал, что это несчастливый серокрылый.       Первый раз они встретились в городе. Конечно, такого сложно не заметить. Пацан примерно одного возраста с Чуей. Чуть выше его самого, с каштановыми, неаккуратно подстриженными и растрепанными волосами. На нем были одеты брюки и мешковатая рубашка, очевидно, ему большая.       Он лучезарно улыбался и громко и быстро щебетал что-то знакомой девушке, которая шла рядом. Его крылья были черными. Прямо как у Чуи.       Внезапно чернокрылый круто разворачивается на носках и смотрит в упор на Чую. Чуя не промах, а потому взгляда не отводит. Они стоят так довольно долго.       Позже Чуя узнал, что новоприбывшего зовут Осаму.       Сложно жить в одном городе и не пересекаться, а потому уже спустя неделю они столкнулись в магазине. Чуя как раз прицепил себе красивую кофту, когда позади раздался еще тогда незнакомый голос.       — Под крылья подбираешь? — и легкий смешок. Чуя неспеша поворачивается, держа в руках свою кофту черного цвета. Перед ним стоит Осаму.       — Да, под твои, — отвечает Чуя, отзеркаливая острую улыбку, что красуется на лице напротив.       У Чуи за спиной два черных крыла — доказательство того, что он чужой, неправильный и ничего хорошего его не ждет. У Осаму за спиной два черных как зимняя ночь крыла, говорящие, что у него нет будущего.       Как утверждают другие, они сцепились как две бешеные собаки. Тот магазин они чуть не разнесли, из библиотеки, в которой они встретились позже, их выгнали пинком, в палатке поесть за одним столом они облили друг друга супом, из-за чего Чуя потом, нахохлившись, сидел и отстирывал свою любимую черную куртку под осуждающий взгляд Кое.       Осаму оказался на редкость раздражающей личностью. Надменный, острый на язык и без каких-либо принципов. Кажется, большинство жителей города этого не замечали, потому что у этого чернокрылого было природное обаяние, за которым он скрывал все свои недостатки. Но Чуя видел все сразу. Искусственная улыбка, ложь в каждом брошенном слове, а как они оставались вдвоем, о, сколько мерзости этот пацан успел произнести. В общем, сдерживать себя с каждым разом было все сложнее и сложнее. Чуя заработал себе репутацию сурового парня, который может за себя постоять, и почти никто не решался перейти ему дорогу уже после пары ударов, но вот Дазай пер как не в себя.       Его не останавливали ни угрозы, ни синяки. Видимо, в прошлой жизни, которую им не суждено вспомнить, они оба оттачивали мастерство бить по роже, а потому и сам Чуя нередко получал по лицу от этой кудрявой пташки. Осаму на этом не останавливался и пользовался любой возможностью подпортить Чуе жизнь. Слухи, подколы, подставы, да даже ведро воды, сброшенное на голову.       Чуя, конечно, не оставался в стороне, и со временем это прекратилось в соревнование. Кто кого.       Время, крайне бесполезная вещь для тех, у кого нет будущего, шло, наступила зима. Холод приходил в этот город резко и с сотнями простуд, Чуя, как рожденный в эту суровую пору, гордился своей переносимостью к холоду и бодро ходил по скрипучему снегу, пока пол его заброшенной часовни шмыгала носом.       — Ты че до сих пор в этом плаще ходишь? — удивленно восклицает Чуя, когда видит Дазая, который неуклюже шагает по снегу.       Еще раньше, когда на улице было тепло, Осаму взял за привычку шататься в огромном плаще.       Черный такой, длинный. На нем он смотрелся отстойно, эта вещь будто поглощала всего пацана целиком, затягивая в свою черноту. Крылья, торчащие из спины, были одного цвета с этой одежкой и выглядели как единый организм.       И, по всей видимости, этот плащ настолько слился со своим владельцем, что тот решил, что эта легкая одежка — самое то на холодную зиму.       — Да, — спокойно отвечает Дазай. Он выглядит непринужденно и расслабленно, но Чуя видит, как тот пытается поглубже укутаться в свой, очевидно, совершенно не теплый плащ.       — Ты тупой? — задает Чуя весьма резонный вопрос.       Осаму корчится.       — Сам тупой, чего прикопался? Делать нечего?       И Чуя не знает, чего это он прикопался к этому несчастному плащу, но свое возмущение подавить никак не может. Ну вот кто так делает, Осаму хочет от холода сдохнуть и в ледышку превратиться?       Они идут еще несколько минут в тишине. До заброшенной фабрики, в которой живет Осаму, еще ой как далеко. Чуя сжимает руки в перчатках и с каждой секундой все сильнее злится. Ему-то тепло. У него хорошая теплая куртка, ботинки и шарф. А еще накрыльники.       Осаму идет как ни в чем не бывало, будто и не холодно ему совсем, и, кажется, эта тишина с его стороны выводила из себя больше, чем все до этого.       Чуя сдается, когда хватает Осаму за руку и разворачивает к себе. Его движения резкие и выдают всю раздражительность с головой. Пока чернокрылый не успевает чего-нибудь сказать, Чуя стягивает свой шарф и очень неаккуратно накидывает его на Осаму.       — В следующий раз одевайся нормально, дебил, — бурчит Чуя, резко отталкивает пернатого от себя и быстро уходит в противоположном от нужного направлении. Лишь бы не идти с этим Осаму по пути, сейчас его видеть особенно не хочется.       В период, когда землю покрывал снег, в округе оказывалось в два раза больше способов насолить ближнему своему. Потому Чуя ловил снег затылком, лицом и задницей. А Осаму в ответ ловил камни. Поэтому Чую наглым образом опрокидывали в сугробы, а потом смеялись, говоря, что он с таким маленьким ростом в них утонет. А Осаму чуть не утонул в реке.       Эту историю про Осаму и реку Чуя вспоминал с содроганием. Он его тогда кое-как успел выловить, пока тот не захлебнулся. Потому еще очень долго орал на серокрылого на берегу, пока трясущимися руками пытался развязать мокрый шарф, который давил на горло. Осаму все это время сидел и пялился в одну точку не моргая, а потом еще неделю не разговаривал с Чуей.       А потом наступило лето. Черные крылья перестали прятаться под накидкой и снова вызвали оглядки и перешептывания. Люди отвыкли. Но серокрылые на их совести нет и продолжали уверенно держать дистанцию с Чуей. Возможно, большую заслугу в этом получает Осаму, никому не хотелось оказаться на его месте.       К слову о нем. Вернулся несчастный плащ, без шапки были хорошо видны его растрепанные волосы, да и крылья никуда не делись, и язвительные шутки тоже. Кажется, он остался точно таким же, каким был в их первую встречу, надоедливым, бесящим и противным, только вот Чуя ощущал еле заметные изменения.       Подколы Осаму стали как-то меньше бесить. Чуя реагировал на них все также, как и раньше, отвечая злом на зло, но теперь они вызывали скорее смех, нежели раздражение.       Однажды Чуя и вовсе в голос заразился после шутки Осаму. Смеялся, задыхаясь и хватаясь за стену, чтобы не упасть.       — Эй, у тебя всё в порядке? — прозвучал какой-то неуверенный голос чернокрылого. Чуя поднял глаза на Осаму, тот выглядел почти напуганным, впервые с их встречи, и начал захлебываться от смеха по второй волне.       — Ненормальный, — в итоге буркнул Дазай, когда Чуя наконец смог отсмеяться.       А потом смеялся он, когда Чуя ляпнул какую-то хрень. Он правда случайно перепутал слова местами. У Дазая смех звонкий, заразительный, с отвратительной побочкой в виде тыканья пальцем в рядом стоящего. Чуя это может перетерпеть.       Теперь из библиотеки их выгоняли за смех, а не за драку.       Осаму с чего-то вдруг решил сменить свою профессию и оказался под боком с Чуей, в часовне. Это конкретно подпортило статус обоих в глазах профессора. Конечно, первое время они пытались вести себя нормально, ходили врозь, не пересекались взглядами и всеми силами избегали друг друга. Но долго это не продлилось. Первая перепалка, первая ссора из-за шнурков, первая драка за стул. Кажется, они сцепились и разнесли пол мастерской тогда. Их чуть не уволили.       Ссоры чуть поменялись, пришлось ругаться шёпотом. Потом шёпотом обсуждать бесившего обоих коллегу, шёпотом планировать незаметно насолить профессору и уже совсем не шёпотом посылать тех горожан, что всё ещё не успели привыкнуть к чёрным крыльям.       Время — бессмысленная вещь для тех, у кого нет будущего, а потому некоторые вещи проходят незаметно. Так и Чуя не заметил, как Осаму оказался не по ту сторону моста, а рядом, под боком. С работы им было идти по пути, до моста, после которого ответвления вели за заброшенную часовню и заброшеную фабрику, и если первое время это был настоящий ад для Чуи, который слушал весь город, то теперь стало адом только для всего города.       У Осаму была дурацкая любовь ко всякой хрени. Его идеи спонтанные, ничем не подкреплённые и, кажется, выползали из какого-то очень странного места, которое приятно звать мозгом чернокрылого. По этой дороге от работы до дома они то и дело сворачивали в разные закоулки и всего за месяц изучили город вдоль и поперёк.       Спелись, как говорила Коё, или «изгои решили держаться вместе», как шептались некоторые серокрылые.       Отношение жителей к Осаму сильно разнилось, как Чуя заметил позднее. Одни любили его, не обращая внимания ни на что, в основном обычные жители, у кого тот покупал еду и одежду. Кажется, даже если бы он разнес им весь бутик, они бы просто пожали плечами и улыбнулись. Большая часть его соседей, почти все серокрылые, напротив, Осаму практически ненавидела. Или же боялась. Наверное, все вместе. Если Чуя в своем коллективе из детей и милых девушек хоть как-то успел прижиться, то вот Осаму даже не пытался.       Не счёл нужным, как выразился он позднее, когда об этом случайно зашёл разговор.       — Ты посмотри на них, — усмехаясь проговорил он. — Не стоят и капли внимания.       В свою обитель Чуя Осаму отказывался пускать категорически. Спокойное и светлое место, веселые дети, только этого ненормального там не хватало. А вот на заброшенной фабрике бывал крайне часто. Сначала из-за друзей, потом из принципа, а вот теперь заглядывал к Осаму в комнату.       Как и в часовне, заброшенное здание имело вполне презентабельный вид и одиночные комнаты, которые серокрылые занимали для себя. По правде, их не всегда хватало, и многим приходилось жить по двое или по трое, чтобы хоть как-то уместиться. Но Дазаю повезло, с ним, как с чернокрылым, все жить отказывались.       В первый раз Чуя удивлённо застыл на пороге, когда пернатый открыл ему дверь. Комната всегда казалась ему чем-то очень личным, собственным уголком, в который просто так не пускают. А тут комната Осаму. Самого скрытого жителя и самого главного актера этого города.       У Осаму было пусто и безлико. Можно даже сказать депрессивно. Он будто заселился в забытое всеми место и так ничего и не поменял с того момента.       — Чувствую себя как дома, — сказал тогда Осаму.       — У меня дома получше будет.       — Здесь, между прочем, прибрано, — обиженно восклицает чернокрылый. — Я даже специально пыль протёр.       Чуя удивлённо вскидывает брови, узнав, что был удостоен протирания пыли.       — Здесь вообще есть что-нибудь кроме кровати?       — Есть, шкаф.       Чуя заглядывает в этот шкаф, и он, к счастью, не пустой. Хотя это как посмотреть. Небольшая стопка одежды на одной полке, небольшая стопка постельного на другой. Пара ботинок на нижней. Остальные шесть отсеков были заняты воздухом.       — Мда, — выдаёт Чуя.       Ему это не нравится, кажется каким-то неправильным, ненормальным. Будто Осаму и вовсе не живет в этом месте.       Поэтому время от времени он начинает подкидывать Осаму всякие безделушки. Сначала он свято верил, что Осаму выкинет это всё, как только они разойдутся, но с приятным удивлением смотрит на ожившую комнату чернокрылого в следующий визит.       Снова наступившая зима уносит с собой сразу двух серокрылых. Одного с района Осаму, другого из заброшенной часовни. Чуя в полной тишине смотрит на оставшиеся от подруги нимфы и пытается верить, что у нее теперь все будет хорошо.       Это естественный процесс, круговорот серокрылых. Скоро появятся новые, а потом уйдут старые. Они просто уже готовы покинуть их мир и перейти за стены, в неизведанные и интересные дали. Они, светлые души, отправляются в дивное путешествие и приключение. У всех было разное отношение к этому. Кто-то улыбался, кто-то плакал.       Родился еще один маленький серокрылый, который теперь бегал под руководством Коё. В голову неизменно лезли разные мысли.       Чуя привык к крыльям, у него других никогда и не было. Привык к взглядам, никому не нужному мнению и своему будущему, которого нет. Но вспоминая о тех, кто смог уйти, его одолевала легкая зависть. Они просто родились с возможностью уйти, а он просто родился без неё.       Очередной уход они с Осаму встретили вместе. Чуя стоял посреди моста, разглядывая воду, которая еще не успела замерзнуть, а второй чернокрылый сидел на перилах, болтая ногами. Чуя никогда бы не признался, что ему страшно с привычки Осаму садиться вот так, а потому он стоит максимально близко, готовый ловить.       — Смотри, — воскликнул Осаму, указывая пальцем.       Несколько ровных столпов света взмыли в небо и быстро испарились.       — Еще один, — сообщил он. — Интересно, кто.       — Наверное, кто-нибудь из ваших, — предположил Чуя.       Дазай кивнул.       — Скорее всего.       Они молчали. Редкое событие в их шумной парочке. Но сегодня был странный день. Такой же странный и неправильный, как и они. Чуя нахмурился и снова посмотрел на воду. Он чувствовал, что Осаму смотрит на него.       — Я тоже думаю об этом, — произнес он.       — И что же надумал?       — Я интересовался у старейшин, они говорят, что от греха можно избавиться, не хочешь попробовать?       Чуя отстраненно пожимает плечами.       — Они меня бесят, — говорит он и немного помолчав добавляет: — Не все грехи можно искупить.       — Не все, — соглашается Дазай.       Имя Чуя не значит ровным счётом ничего. Здесь принято называть серокрылых в честь снов, которые им снились до рождения. Чуе не повезло, он не видел сна.       Он уже слышал про искупления греха. Про то, что все ещё можно исправить и шанс есть.       Но. Всегда есть оно. Он был лишен будущего с самого рождения и прекрасно знает, что этого не изменить. Чувствует. Он не видит снов совсем. Ему нечего искупать.       — А ты видишь сны? — спрашивает Чуя.       Дазай улыбается.       — Знаешь, Чуя, — говорит он. — Чтобы искупить грех, надо в нём раскаяться.       Чуя поворачивается в сторону Осаму и видит на его лице хищный оскал.       — Я не раскаиваюсь.       Чуя улыбается в ответ. Он понимает. Он тоже.       Они сидят молча дальше. Это безысходно и легко, жить, когда у тебя нет будущего.       — Знаешь, а может быть, это судьба, — задумчиво проговаривает Осаму спустя время.       — Что судьба?       Чуя поворачивается к Осаму, тот уже смотрит на него. Переводит взгляд на четыре черных бесполезных крыла.       — Может, всё так и должно быть, — продолжает Осаму.       Чуя усмехается.       — Это скорее похоже на проклятье, а не на судьбу.       — Точно, — хихикает Дазай. — Ты определённо главное проклятье в моей жизни.       — Может, всё-таки крылья?       — Нет, ты хуже крыльев.       — По крайней мере, я лучше тебя.       — Кто бы говорил.       На улице красиво. Снег блестит на солнце, и приближается Рождество. В центре города организован рынок, все готовились к празднику. Чуя сидел у себя в комнате из окна, наблюдая за детьми, играющими на улице. Настроение было что надо, приближение праздника радовало. Общий позитив разносился в сердцах каждого.       По кругу звенели ореховые колокольчики, оповещая всех о важных чувствах.       Одним словом хорошо, радостно.       Кажется, в этот праздничный день все смогли забыть о том, что было до этого. Та компания бывших друзей, что когда-то отреклась от Чуи, совершенно приветливо и искренне помахала ему рукой, словно ничего и не было, и даже среди двух семейств серокрылых образовалось временное перемирие, которое никто не смел нарушать.       Осаму нигде не было видно, а Чуя решил не искать. Не дай бог помрёт в такой праздник.       Время приближалось к главному событию празднования, когда Чуя с Коё прогуливались по полупустующим улочкам. Тут тихо, спокойно, и, кажется, праздник ощущается более значимым и личным.       Внезапно идиллию нарушает фигура Осаму, возникшая ниоткуда. Он, слава богу, в теплой куртке, но без шапки. Взлохмаченный, кажется, бежавший сюда. Он выглядел так, будто не может стоять на месте, и ему не терпится сделать что-нибудь очень опрометчивое. Глаза горели азартом.       — Чуя, можно тебя на минутку? — интересуется он, глядя при этом не на Чую, а на Коё. Ну конечно, у Чуи же нету возможности отказаться.       Коё недоверчиво осматривает чернокрылого. Доверия к Осаму у нее нет никакого с самого его прибытия. По её скромному мнению, он слишком лицемерный и ненадежный. Потом смотрит на Чую. Чуя смотрит на Осаму. По нему видно, что варианта отказаться нет.       — Встретимся около ребят, — говорит в итоге он Коё и делает шаг в сторону Осаму. Тот, не теряя времени, хватает его за руку и тащит в закоулок. Чуя не успевает посмотреть, но уверен, что позади Коё вздыхает, осуждая его выбор.       Пока Осаму тащит его в какое-то совсем уж забытое место, Чуя гадает, что тому от него надо. Это может быть что угодно, и становится как-то страшно. Остаётся только надеяться, что это что-то не слишком опасное, и снова вытаскивать Осаму из пруда не придётся.       Они останавливаются под крышей домика. Это небольшой и тёмный закоулок, в который почти не попадает свет. Места мало, с трех сторон их окружает забор, а с четвертой стена дома. Проход узенький, готовый пропустить только одного человека.       — И что мы здесь забыли? — интересуется Чуя, поняв, что дальше тащиться некуда.       Осаму молчит, что крайне для него непривычно, при этом не перестает улыбаться. Его глаза бегают по Чуе, периодически останавливая взгляд на глазах. Становится не по себе. За всё время, сколько Чуя знал его, он впервые выглядит таким.       — Осаму, — зовет Чуя, надеясь, что чернокрылый соизволит что-то объяснить, но тот только застывает на месте.       Это не к добру, думает Чуя.       И потом Осаму хватает его за ворот куртки, притягивая к себе. Это резко и выбивает из легких воздух. Первая мысль: оттолкнуть и врезать кулаком по чужой челюсти. Они удивительно давно не дрались, самое время начать, но потом чужие губы накрывают чужие, и тот замирает.       Губы Дазая сухие, покрытые корочкой. Всё тело прошибает ток. Мысли путаются, сплетаясь в единый комок, из которого нельзя ничего понять. Кажется, Чуе не хватает слов в лексиконе, чтобы выразить свои почувства. Что это?       Это длится всего пару секунд, после чего Осаму отстраняется и, убирая руки за спину, делает шаг назад. Его губы растянуты в легкую, но напряженную улыбку, а все тело вытянуто в струнку.       — Что это было? — с наездом интересуется Чуя. Он пребывает в полном шоке и непонимании, тоже стоит по стойке смирно, не представляя, куда девать руки и ноги.       Осаму пожимает плечами.       — Просто.       — Что просто?       — Захотелось.       Чуя стоит в ступоре, смотря на Осаму. Он помнит, что это, и это совсем не просто. Совершенно не просто.       — Ты идиот, — говорит Чуя. — Просто дебил.       Осаму впервые не отрицает. Пожимает плечами еще раз и смотрит на Чую, не отрываясь.       — Да чего ты пялишься? — наконец сдается Чуя.       — Ты красивый.       Током прошибает ещё раз. Осаму никогда такого не говорил.       Чуя делает несколько шагов вперед и замирает. Теперь они на том же расстоянии, что и несколько секунд назад. Осаму успел подрасти, а потому смотрит сверху вниз, и это раздражает.       Чуя не знает, что делать, не представляет       Что он хочет сделать. Но что-то сделать хочет.       В этот раз он целует сам. Это до ужаса неловко и неуверенно, совсем для него непривычно. Хватает Осаму за волосы и тянет вниз, чтобы достать. Это, наверное, больно, но пернатый не вякает, поддается. Наверное, впервые в жизни.       Волосы у него растрепанные, мягкие, и внезапно для себя Чуя ослабляет хватку и ведет по ним. Притянул. Видимо, из какой-то другой жизни этот навык был перенесен сюда, потому что Чуя по наитию углубляет поцелуй. Ведет по губам Осаму, чуть наклоняет голову. Целует по-настоящему. Глаза сами собой закрываются, по телу бегают искры.       К Осаму тянет, хочется прижаться ближе, ухватить больше. Хотя, кажется, куда еще. Тот тоже не отстает, его руки хватают за локоть, сжимают, вторая касается щеки. Холодно, но это не имеет значения.       Все вокруг замирает, время перестает существовать. Каждое движение, каждый вздох ощущаются как взрыв фейерверка. Чуя пытается запомнить все. Его откровенно ведет, в ушах колотится сердце, а волосы у Осаму такие мягкие просто до невозможности. Как и губы. Как и он сам. Сам по себе чернокрылый полностью состоит из углов. Тощий, в вечно неподходящей одежде, с острыми и одновременно тупыми шутками. К нему не подобраться, большая половина из всего, что он говорит — чистой воды ложь. Но тут, кажется, Чуя добирается до чего-то другого. Особенной версии, сокровенной.              Это нежность. Совершенно незнакомая в отношении Осаму вещь. Но она проскальзывает в каждом действии. Чуя не кусает, не тянет, боясь спугнуть момент, задеть, сделать больно. Осаму ведет аккуратно, не толкая, не сжимая за ворот.       Все заканчивается вместе с воздухом в легких. Чуя в шоке, делает большой шаг назад и врезается в стену дома. Понимания нет, есть только губы, на которых все еще чувствуется прикосновение, и бешено колотящееся сердце.       Осаму выглядит волшебно. Растрепанный, небрежный, с красными губами и румяными щеками. Волосы у него совсем разворошились и теперь походили на откровенное гнездо. Счастливый.       — Нам пора, — говорит он запыхавшимся голосом. — Скоро начало.       И убегает. Чуя убегает следом.       Встречаются они позже, глубокой ночью, на мосту. Теперь оба сидят на бордюре. Близко, соприкасаясь плечами и коленками. Даже через теплую одежду ощущается чужое тепло.       — Мы похожи на ворон, — говорит Дазай.       Чуя смотрит на ту, что топала возле них, клевала откуда-то взявшееся зерно.       — Их также гонят, — добавляет он.       Чуя кивает. И правда похожи.       — А давай как вороны, — внезапно предлагает Дазай.       — Что как вороны? — интересуется Чуя. — Будем есть мусор?       Осаму смеется.       — Улетим за стены.       — А ты будто летать умеешь, — усмехается Чуя.       Осаму подозрительно долго молчит. Чуя успевает только вздрогнуть, когда тело рядом резко падает вниз.       — Осаму! — вскрикивает он с ужасом, глядя вниз. Всплеска не было, но и чернокрылого нигде не видно. Пропал. Куда? Как? Где искать? А вдруг все-таки в воде?       А потом на его плечи мягко ложатся чьи-то руки. Он в ужасе разворачивается, и только то, что Осаму успевает его поймать, спасает его от утопления в холодной воде.       Осаму летел.       Правда летел.       Махал своими совершенно не бесполезными черными крыльями и летел.       Чуя замер на месте, пялясь на это чудо.       — Как? — только и смог вымолвить он.       Осаму улыбнулся.       — Я научу.       Если кто-нибудь спросит Чую, доверяет ли он Осаму, тот уверенно ответит, что нет. Конечно, нет. Как можно доверять этому лжецу и актеру. Но сейчас, в попытке научиться летать, ему приходится довериться.       — Я полетел, когда спрыгнул с крыши, — беззаботно рассказывает он. Глаза Чуи округляются от ужаса. — Закрываю глаза, прыгаю, а потом понимаю, что парю. Поэтому тебе надо спрыгнуть отсюда, чтобы полететь.       Они стоят на крыше какой-то отдаленной от всего заброшки в лесу.       — Если не получится, я разобьюсь, — говорит Чуя.       — Я поймаю, — улыбается Осаму.       Чуе не хочется ему верить. Все, кто только могут, включая его разум, твердят, что верить нельзя. Но он почему-то верит.       И прыгает. И Осаму ловит. У самой земли хватает, опуская аккуратно обратно.       — Еще раз, — командует он.       И они пробуют. Еще, еще и еще. Чуя уже давно откровенно не верит, что это сработает, но Осаму настаивает.       И теперь он будет винить Осаму всегда, потому что крылья за его спиной начинают энергично махать. Это ощущается одновременно странно и естественно, будто к нему вернулась способность дышать спустя уйму времени без воздуха.       Он валится на землю уже спустя десять секунд полета. Осаму успевает подхватить.       — Начало положено, — улыбается он.       Когда все готово, Чуя собирает сумку и прощается со всеми. Он говорит, что идет на работу, но на работе больше не появится. Он смотрит в глаза кое-кому, благодаря ее за все. Она знает, видит он, а потом в глазах ее слезы. Никто не пытается остановить, когда они идут в лес. Вместе, рука об руку.       Осаму берет совсем мало, Чуя замечает, что помимо черного плаща в его сумке только все то, что Чуя сам ему притащил.       Наверное, это ошибка. Им строго-настрого запретили покидать стены. Наверное, там их не ждет ничего хорошего. Ну конечно, что хорошее может ждать птиц без будущего.       Наверное, им стоило остаться здесь и уйти в отшельники, когда придет время.       Наверное… Чуе плевать. Он ощущает счастье и предвкушение, когда подходит к стене и взмахивает крыльями. Он чувствует свободу. От этого города, от будущего и всего, что могло его здесь ждать. Это протест против системы, против самой идеи, что он неправильный.       Они поднимаются все выше и выше, и вот уже виднеется мир за стеной. Еще более ужасный, чем этот, идеально подходящий для них, чернокрылых грешников, которых нельзя простить.