Вот так, с трудом пытаясь развивать
Как бы клубок какой-то сложной пряжи, —
Вдруг и увидишь то, что должно называть
Бессмертием.
(Н. А. Заболоцкого "Метаморфозы")
Воздух над этим кладбищем был густым и неподвижным, пропитанным запахом влажной земли и памяти. Этот удушающий запах назойливо заполнял ноздри молодого парня, до сих пор стоявшего у бетонного камня. Этого бетонного камня здесь не должно было стоять. Но всё же, вся жизнь, вся жара Флориды, вся алабамская тоска Майло — всё это закончилось здесь, в холодной тени американских небоскребов и частных домиков, в тени фальшивых декораций большого города, отразивших холод неба и бетонных дорог. Это был чужой город вечного сна. Чужой город, ставший застывшей серостью, что было больше похоже на декорации некой забытой и заброшенной игры, что стало предвестником будущего одиночества или прошедшего
погребения радости старта событий.
В руках Ной сжал покрепче стебли двух гвоздик, двух ярких цветков, умертвленных ради связи связи двух душ. Всего лишь две алых, как капля крови, гвоздики. Всегда две. Одна гвоздика была для Майло, которого он знал. Другая была для Майло, которого никто не спас, которого никто не уберег.
Ной не уберег. Это была его личная потеря, ошибка и неудача, что стереть теперь было невозможно.
Черновласый парень положил два цветка на холодный гранит, всматриваясь в надпись, выбитую на камне. "Майло Ашер, родившийся шестнадцатого сентября 1988-го года и скончавшийся двадцать восьмого мая 2010-го" — тихо пробубнил он себе под нос с горечью в голосе, медленно опуская взгляд на опустевшую теперь руку. Ной посмотрел на свою бледную и слегка потную от стресса ладонь, отмечая наличие следов ногтей на теплой коже. Он провел по черточке между датами на могиле холодными кончиками пальцев, от которых исходил слабый и ненавязчивый запах никотина. Эта короткая черта между датами была провалом, куда, казалось, рухнула вся вселенная. Этот провал вместил в себя абсолютно всё, что когда-то знал сам Ной, унося вселенную из под его ног, отдавая лишь пустоту и тревогу, от которых должен был спасти убивающий дым сухого тления. Провал был скорее чем-то напоминающим о тех моментах из детства, что с коварством и безжалостной тревогой накатили волной.
Одним из этих моментов был не Нью-Йорк, а Алабама, не тоска у гранита, а выжженая трава в поле, что находилось недалеко от дома Ашеров. То поле, где воздух дрожал от июльского зноя и громкого женского голоса. Ною было всего двенадцать лет, а Майло — пятнадцать. Парни лежали рядом друг с другом, прячась в высокой и желтой от жары травы, притворяясь, что не слышали голос, режущий, как стекло. Голос матери Майло, громко прорезавший воздух и калечащий сердце молодого парня своим сквернословием. В тот момент Ной и Майло просто смотрели на небо:
— Смотри, Ной! Видишь то облако, что похоже на страшного и агрессивного дракона? — шепнул парень, чьи небесно-голубые глаза были упрямо устремлены ввысь. Ной видел то густое облако, что скорее походило на страшную грозовую тучу. Но больше мальчик видел, как сжимались кулаки и напрягались плечи Майло, словно тот был готов в любой момент сорваться с земли и улететь прочь. Майло был решительно готов улететь куда угодно, лишь бы перестать терпеть происходящее.
— А это — ковер-самолет, — продолжал Майло, даже не пытаясь прятать хрупкую, почти стеклянную надежду в голосе, — Это облако заберет нас отсюда. И унесет туда, где тихо.
Тишина была именно тем, чего хотел двоюродный брат Ноя. Тишина была тем единственным спасением от грома, что могло обеспечить покой. Вокруг обледеневших голубых глаз всегда был гром — гром хлопающих дверей, гром отравляющей строгости и ругани, гром собственного разбивающегося сердца.
Стоя у могилы, Ной понял: тот ковер-самолет всё-таки прилетел. Но соткан он был не из облаков, а из снотворного и антидепрессантов. Белые таблетки, которые должны были усыпить боль, усыпили всё. Так Майло и нашёл своё тихое место. Ему было всего лишь чуть больше двадцати лет..
Ветер, не существовавший минуту назад, шевельнул лепестки гвоздик, лежавших на камне. Два ярких пятна одиноко лежали в сером мире, такие же одинокие, как Ной. Два цветка. Два цветка для двух братьев, которые когда-то верили, что что облака являются ключом к побегу. Для двух жизней, одна из которых оборвалась, а вторая замерла на паузе, в том месте, в том самом дне, когда пришло известие. И даже после после всего этого Ной так и не нашел слов. Ни молитв, ни упрёков, ни прощаний. Только тишину, которую так любил голубоглазый парень, чьи волнистые волосы должны были развиваться на ветру сейчас. Тишину, что была громче любого крика. Тишину, которую не был способен заглушить даже свистящий ветер, что морозил горячую душу и кончики пальцев..
Развернувшись, юноша пошёл прочь, оставляя за собой часть своего сердца — две кроваво-красные гвоздики на гранитной плите, молчаливое напоминание об утраченном покое. Он пошёл к выходу из кладбища, надеясь найти воздух, не отравленный собственным горем. Ноги несли Ноя прочь от свежей земли и ухоженной плиты через старые, заброшенные участки, где плиты уже почернели от налёта времени и дождей. Парню хотелось поскорее убежать от давящего кислорода домой, где по-прежнему скрывалась память об утрате. Жаль лишь, конечно, что эта память ждала дома тихо, без предупреждения о своем присутствии. В любом случае, встреча Ноя с тоской и пьянящей ностальгией была неизбежна, но также его ожидало и то, с чего стоило начать давно, но неначатое дело тщательно скрывалось в глубинках дома и будто бы ждало. Ждало наступления подходящего момента, то ли желая сбежать от глубокой наружность и стать наконец-то замеченным, перестать быть забытым, то ли желая сбежать от теряющей глубины в наружность и отыскаться.
Было очевидно, что Ной, несмотря на свою братскую любовь, не думал о Майло как о потерянной душе и по большему счету считал его лишь мечтательным и задумчивыс парнем, причем совершенно не замечая всего, что должно побеспокоить любого желающего жить человека. Ной считал считал себя жизнерадостным молодым человеком, но по какой-то из причин его отношение к жизни изменилось после трагедии.
А что если его отношение к жизни на самом не менялось никогда? На самом ли деле парень любил жить или он притворялся? Знал ли Ной, что в его жизни было что-то не так, или нечто пошло не так в жизни Майло, что стало глухой тишиной для двоих? Хотел ли Ной жить на самом деле? Если хотел, то явно не в таких условиях, а если не хотел — желал встретиться с двоюродным братом, пойти вслед за ним. Но почему он ничего так и не сделал и не сказал, прекрасно видя все тревожные в поведении Майло?
Халатность? Нежелание замечать проблему? Был ли это случай, когда он всё прекрасно знал и понимал, но пытался молчать, а не замечать? Пытался ли тот не замечать или подсознательно считал саморазрушение чем-то нормальным и даже сам тянулся к днищу своей души? Ной знал, что вонючий гной потерявшихся не путь к свободе и понимал, что живое лучше всего этого. Все это знают, но никто не хочет.
Но нет. Ной чувствовал, что он всё ещё хотел быть странствующим. Он должен был хотеть.
Максвелл должен был вернуться домой как можно скорее, так как чувство вины уже было невыносимо. Парень знал, что не вынесет этого чувства, но не знал, что бежать было уже бессмысленно. Всё пока что только ждало его.
***
Песок захрустел на полу в прихожей, перемешиваясь с пылью, принесенной сюда на подошвах ботинок, предупреждая о прибытии хозяина. Ной застыл на пороге, когда дверь за его спиной захлопнулась с тихим щелчком. В ушах гудело от жары, а в груди была та же пустота, что и на кладбище, только теперь ее заполнило жгучее и нелепое ожидание. Он почти физически ощутил чье-то присутствие — призрачный запах солнца, выженной травы и сухих листьев, белых таблеток и ужасающей стерильности, того дешевого геля для душа, которым пользовался Майло.
Дом был пустым.
Странно пустым. Даже если Ной был здесь, он четко ощущал, что его плоть была оторванна от дома. Дом действительно казался пустым, потому что тело парня казалось фоном. Ной абсолютно присутствовал здесь без тела. Всем телом и душой он был не здесь, а там, далеко, где должен был быть.
Всё стало пустым.
Парень прошел в гостинную, и его взгляд упал на телевизор. Простая черная коробка, купленная родителями когда-то давно. Черный, немой экран отражал его измождённую событиями фигуру, скаженную кривизной поверхности. Именно перед этим экраном два молодых человека сидели в тот вечер. Плечо к плечу, на диване, который теперь казался непомерно большим.
— Ты же не будешь всё это выкладывать? — голос Майло, приглушённый, с лёгкой усталой покорностью, прозвучал так отчаянно. Вопрос так пугающе повис в воздухе, что Ной не мог не обернуться.
Никого.
Он подошёл к окну, за которым буйствовала флоридская листва. Было солнечно... В тот день было так же солнечно. Ослепительно. День, когда Майло прибыл во Флориду в последний раз. Память о том дне накрыла его полностью, словно волна, резкая, детальная.
Ной вспомнил свою видеозапись, созданную им в в день приезда Майло:
— Хэй, наконец-то ты приехал. Я пиздец как сильно скучал по тебе, черт побери! — Ной поставил камеру на стол, пока Майло закатывал чемодан внутрь. Поставил возле банки с бодрящим напитком старую камеру, плёночную, не ту, что была использована для студенческого проекта, а совсем другую — ту, что использовалась в личных целях, что помогала отделить реальность от мира детских и подростковых фантазий.
Будто бы это могло как-то отвлечь Майло, хотя бы на первые пять минут, чтобы потом он мог посмотреть на настоящего двоюродного брата. Не на того, кто мог притворяться кем-то.
— Давно не видел тебя, Ной, — Майло поставил чемодан в угол гостинной, после чего взглянул на молодого парня со счастливой улыбкой. Молодой парень повернулся к младшему, повравив свои длинные волосы, что только что лежали на плече, — Всего год не виделись, а ты уже вырос-
— К тебе тянусь, знаешь ли, — Ной обнял старшего, что было неожиданностью для второго.
Майло был удивлен теплым объятием, мягко говоря, но всё равно ответил на теплое отношение взаимностью. Так братья стояли некоторое время, держа друг друга в нежных объятиях, пока Майло не заметил камеру, стоявшую на столе, что снимала их:
— Зачем..? — длинноволосый молодой человек вопросительно приподнял бровь. В его голосе слышалась нотка недоверия.
— Что "зачем"? — Ной немного отстранился, чтобы посмотреть в глаза кузену.
— Ты решил снять на видео то, как мы обнимаемся? Или что-то в этом роде? — Майло вопросительно посмотрел в глаза брата, — Что бы это значило?
Взгляд Ноя мгновенно метнулся к его камере. Парень лишь выдохнул, понимая, что это могло выглядеть в некоторой степени странно.
— Я просто хотел запечатлить нас на видео. Знаешь, на память-
— О, да? На память? — Майло был очевидно не очень доволен тем фактом, что его начали снимать на видео. Он тяжко вздохнул и вновь перевел взгляд на Ноя, — Ладно. Окей, черт возьми, продолжай снимать меня дальше, — старший весело ухмыльнулся, — Но ты должен будешь показать мне отснятый материал позже.
Кудравый парень нежно улыбнулся и обнял старшего двоюродного брата. Ной тут же уткнулся лицом в плечо Майло и пробубнил приглушенное тканью футболки "спасибо".
— Господи, ты такой прилипчивый, чувак, — Майло прошептал с нежной улыбкой на лице, обнимая младшего, — Ты ведешь себя как маленький ребенок, хоть мне это и нравится-
— Ты самый лучший, Майло, — счастливо пробормотал Ной, — Самый ахуенный...
И потом... причал. Старые, почерневшие доски. И на них — зачеркнутый круг. Нарисованный мелом, неровный. Это был символ, который запомнился бы навсегда и стал бы узнаваемым для любого увидевшего.
Ной замер, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по спине, несмотря на палящее солнце. Он наблюдал за реакцией Майло. Тот просто остановился, уставившись на символ, когда заметил его. Улыбка на лице Майло растаяла, после чего немедленно поднёс руку ко рту, и его плечи содрогнулись от беззвучного, сухого кашля.
— Всё в порядке? — спросил Ной, и его голос прозвучал неестественно громко.
— Просто аллергия. Да, аллергия, никак иначе. Гребаное цветение, — прохрипел Майло, не глядя на кузена, — Поэтому и дышать сложнее. Ну или типо того... Пошли отсюда.
Они ушли с причала. Но кашел так и не прекращался. Тихий, подавленный, будто Майло старался его заглушить. Ной тогда уверил себя, что это действительно аллергия. Или он просто подавился. Или простудился..? Что угодно, только не то, что было на самом деле. Только не знак того, что
оно добралось до Майло. Что предвесник всего ужаса притянул беду к единственному человеку, который имел самое большое значение.
Вернувшись домой, они включили футбольный матч. Майло устроился на диване с кубиком Рубика в руках, казалось, успокаивающийся в безопасности в четырех стенах. Ной сел рядом, и на какое-то время воцарился почти нормальный покой. Голос комментатора, крики с поля, теплое молчание между двумя близкими людьми. Ной украдкой смотрел на профиль брата, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и думал:
"Майло здесь. Он в безопасности. Пока я рядом, с ним ничего не случится. Я должен закончить это, и тогда он..."
И тогда телевизор затрещал.
Изображение поплыло, исказилось в черно-белых полосах. Звук сменился на оглушительный белый шум. Ной вздрогнул от неожиданности и быстро встал с дивана. Майло тут же закрыл уши ладонями и зажмурился, притягивая коляни к груди.
— Хм, что с не так? Обычно телик хорошо работает, — задумчиво пробубнил Ной и стукнул пару раз по черной коробке кулаком.
Майло промолчал. Даже не пошевелился.
— Да ёбаный в рот, — Ной нахмурился, пытаясь теперь переключить канал. Видя, что даже это никак не изменило ситуацию, парень лишь раздраженно вздохнул и выдернул провод из розетки.
После этого всё выключилось. Полная тишина. Экран вновь стал черным, отражая их обоих — двух напряженных парней в темной комнате.
— Бля, никогда такого не было, — сухо посмеялся кудрявый парень, — И вот опять.
— Агась, — еле слышно прошептал Майло, открывая глаза и медленно убирая руки от ушей. В его широко распахнутых голубых глазах читалась какая-то глубокая, бездонная усталость, смешанная наполовину со страхом чего-то призрачного.
Ной явно пытался сдерживать эмоции, чтобы не усугублять ситуацию, поскольку видел, что старшему кузену стало не по себе от белого шума. Он знал, что должен подбирать выражения, чтобы не расстраивать и не пугать Майло еще больше. Он тихо выдохнул, проведя рукой по волосам, пытаясь подавить чувство гнева и раздражения, кипящее в груди.
— Х-хэй-.. Сейчас уже всё закончилось, чувак, — Ной сел на край дивана и осторожно положил руку на плечо брата. Выражение лица Ноя немного смягчилось, — Как ты себя чувствуешь? Ты знаешь, что я всегда готов помочь, да?
Майло лишь обнял Ноя, не проронив ни слова. Парень ласково прижал к себе Майло, желая уберечь от самого плохого в этом непростом мире.
— Спасибо, — нервно пробормотал Майло, утыкаясь лицом в грудь младшего.
— Всё будет заебись, обещаю...
На этом видео должно было закончиться, насколько помнил Ной. Видео должно было закончиться его обещанием, что всё будет нормально. Но нормально не стало. Лучше ничего не стало.
Ной подошел к телевизору и включил. Канал с футбольным матчем как обычно. На тумбочке, на котором, собственно, и стоял телевизор, рядом лежала небольшая флешка медного оттенка. Парень вставил флешку в разъем, и на экране появился небольшой список файлов формата MKV. В списке было то самое видео с их последней встречи. Ной заметил, что в конце списка было подозрительно короткое видео, и начал, казалось, что-то вспоминать. Он вспомнил как баловался с камерой, когда они были на пляже, и случайно снял короткое видео... Да, это были два единственных файла
того дня, что были записаны на флешку и забыты на два года.
Парень немного потыкался в пульт, лихорадочно ища нужную кнопку. Когда возле короткого видео появился значок "Play", его палец замер над кнопкой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это было безумием. Самоистязанием. Но внутри него жила невыносимая, детская надежда: а что если, глядя на этикадры сейчас, он увидит то, что пропустил тогда? Подсказку. Знак. Возможность исправить хотя бы что-то.
Он нажал.
На экране замелькали знакомые кадры. Смеющийся Майло у причала, отворачивающийся от объектива. Синее, бесконечное небо. Их тени, длинные и тонкие на пожелтевшей траве. И снова этот кашель — тихий, но на записи такой отчетливый, предательский. Ной убавил звук, нажав несколько раз кнопку на пульте, не в силах его вынести. Он впивался глазами в пиксели, в радостную улыбку брата, в движние этих обкусанных губ.
— Что ты хотел сказать? — прошептал парень в тишину комнату, касаясь пальцами стекла экрана, — Почему ничего не сказал?
Но на записи не было ответов. Была лишь тень, медленно накрывавшая двоих — и того, кто был в кадре, и того, кто был за кадром. Тень, что казалась невидимой долгое время, словно пряталась от их глаз. Тень, которую Ной тогда отказался увидеть, но именно из-за неё Майло попросил вырезать этот фрагмент из видео.
Но зачем-то он решил этот фрагмент сохранить как отдельное видео. Зачем?
Видео закончилось. Экран с перечнем файлов снова отразил лицо парня — мокрое от слез, которые он даже не заметил. Он не нашёл никаких подсказок. Только тоску. Только последний, запечатлённый взгляд Майло в камеру перед тем, как они вошли в дом. Взгляд, в котором теперь, сквозь призму знания, Ной с ужасом читал не просто усталость, а прощание.
Он выключил телевизор. Тьма в гостинной стала абсолютной.
— Я бы понял, если бы ты сказал хотя бы что-то. Я бы попытался понять, — голос Ноя сорвался, сломался в пустом пространстве, — Мы бы... я не знаю как. Но мы нашли бы способ. Вместе.
Тишина не ответила. В ней не было утешения, только окончательность. Плёнка сохранила образ, но не душу. Камера зафиксировала последний их день, но не смогла удержать одну из жизней.
Ной медленно сел на пол перед телевизором, чтобы выключить его. После этого он прислонился спиной к чёрному экрану и закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти не пиксели с записи, а настоящее тепло того дня. Солнце на коже. Журчащий звук смеха старшего брата, настоящий, а не записанный. Толчок плечом во время просмотра матча. Но всё, что приходило, было окрашено в цвета той самой плёнки — зернистое, отстранённое, безвозвратно ушедшее.
Он встретился с Майло вновь. И потерял снова. На этот раз — навсегда.
— Теперь я, кажется, понимаю почему ты мне ни разу не позвонил за эти пару лет. И даже не написал... Не знаю что это, но оно доставляло тебе явные неудобства, чувак. А я, дурак такой, даже не поинтересовался, — Ной выдохнул из груди воздух, чувствуя, как внутри разрастается разочарование, — И какой из меня друг получился? Если мне даже братом стыдно себя назвать, то про дружбу говорить уже нечего, — холодно парировал Ной, будто вынося себе посмертный приговор, — Зла на самого себя, блять, не хватает.
За окном флоридская ночь поглощала последние отблески заката, равнодушная к тихому содроганию плеч у черного экрана и к двум увядающим гвоздикам, оставленным на могиле. Оставленным там для Майло Ашера.
