Учись, малыш!

Шум коридора после последнего звонка был особым видом музыки — какофонией освобождения, смешанной с отголосками невыученных уроков и планов на вечер. Выпускники толпились у стендов с университетскими брошюрами, их лица были сосредоточены, а в глазах — тревога будущего. Среди этого людского моря, прислонившись к шкафчику с потёртым номером 87, стоял Оливер Берман. Ему было семнадцать, и весь мир казался одновременно бесконечно большим и душно тесным. Большим — потому что где-то там, за пределами их провинциального городка с его двумя колледжами и вечно дующими ветрами, лежали Лондон, Берлин, Нью-Йорк, с редакциями, где пахло старыми книгами, свежей бумагой и правдой, которую он так отчаянно хотел искать. Тесным — потому что его вселенная сейчас целиком умещалась в тонкой фигурке мальчика, лихорадочно перебирающего конспекты по биологии у соседнего шкафчика. Кими Антонелли. Шестнадцать лет, взгляд темных, невероятно серьезных глаз, всегда слегка прищуренных, будто рассматривающих невидимые другим детали мироздания. Он закусил нижнюю губу, сверяя что-то в учебнике, и Олли почувствовал знакомый, сладкий и одновременно мучительный толчок где-то под ребрами. Чертовски сильное, всепоглощающее, не умещающееся в рамки школьной влюбленности чувство. Это была не просто симпатия. Это была данность. Как то, что солнце встаёт на востоке, а трава зелёная. Кими был его мальчишкой. Его тихой, умной, невероятно целеустремлённой вселенной. — Опять завис? — Голос Кими, чуть хрипловатый от усталости, вывел Олли из оцепенения. Он подошёл, заткнув учебник под мышку. — Я уже минут пять наблюдаю, как ты смотришь в пространство с видом героя-страдальца из романа девятнадцатого века. — Не в пространство, — тихо ответил Олли, выпрямляясь. Он был выше Кими на полголовы, и ему нравилось это ощущение — будто он мог, хоть ненадолго, прикрыть его от всех проблем мира. — На тебя. Ты сегодня совсем не слушал биологичку. Кими покраснел, но не от смущения, а от лёгкого раздражения. — Она рассказывала то, что я и без неë изучил. Что насчëт поступления? Ты получил откуда-нибудь ответ? Вот она, та самая трещина в их идеальном мире. Будущее. Олли кивнул, вытаскивая из рюкзака сложенный лист. — Приглашение на собеседование. Факультет журналистики и медиакоммуникаций. В Шеффилде. Это… хороший шанс. — Шеффилд, — прошептал Кими, не глядя на письмо. Он знал, где это. Он сам изучил информацию обо всех вузах страны. — А Манчестер? Лидс? — Жду. Но Шеффилд ответил первым. — Олли взял его руку, тонкую, где уже сейчас, в шестнадцать, проступала уверенность будущего хирурга. — А ты? — Пока нет, — Кими наконец посмотрел на него, и в его глазах Олли увидел ту же бурю, что бушевала у него в душе. — Ты же знаешь, я подал в шесть мест. В Лондон, в Манчестер, в Лидс, и так, в другие места. Их пальцы сплелись. Шум коридора отступил, превратившись в далёкий гул. Здесь, в этом маленьком промежутке между рядами шкафчиков, было тихо. И страшно. — Мы найдем вариант, — сказал Олли, больше убеждая себя. — Мы же обещали. Один город. — Один город, — повторил Кими, как мантру. — Я не смогу без тебя там. Среди всех этих новых людей, лабораторий, учебников толщиной с кирпич. Мне нужен ты. Твоя безумная энергия, твои глупые шутки, когда я слишком загружаюсь, твои объятия, которые, кажется, могут собрать меня по кусочкам, если я рассыплюсь. Олли притянул его к себе, игнорируя проходящих иногда школьников. Прижал к груди, чувствуя, как бьётся это маленькое, отважное сердце. «Это мое сердце», — подумал Олли с внезапной, ослепительной ясностью. Оно бьётся в груди этого мальчишки. — Учись, малыш, — прошептал он ему в волосы, пахнущие шампунем и чем-то неуловимо своим, домашним. — Учись, стань самым блестящим врачом на свете. А я буду рядом. Я буду брать у тебя интервью для какого-нибудь крутого научного журнала, когда ты откроешь лекарство от всего на свете. — А я буду лечить твою больную голову с чокнутыми идеями, — буркнул Кими в его куртку, но руки обвили Олли крепче. Это «малыш» было их личным, сокровенным. Олли употреблял его не свысока, а с нежностью, граничащей с благоговением. Для мира Кими был гением, вундеркиндом, который в свои шестнадцать щелкал задачи по органической химии как орешки. Для Олли он был просто его малышом. Тем, кто забывал поесть, когда увлекался, кто по ночам присылал фотографии замысловатых рисунков с подписью «посмотри, как красиво устроен нейрон», кто в кино крепко держал его за руку во время страшных моментов.

***

Путь к «одному городу» оказался тернистым. Весна принесла письма. Олли мог поступить в Шеффилд или Лидс. Кими получил условное приглашение из Оксфорда (ему лишь нужно было сдать выпускные экзамены на высший балл) и твердое — из университета в Манчестере. Манчестер. Это было всего в часе езды на поезде от Лидса. Не один город, но почти. — Это наш вариант, — заявил Олли, разложив перед Кими распечатки с картами и расписанием поездов. Они сидели на чердаке дома Олли, среди старых коробок и пыльных романов. — Смотри. Прямое сообщение. Я могу приезжать к тебе каждые выходные. Ты ко мне. В будни… будни мы переживём. Звонками. Сообщениями. Я буду присылать тебе смешные истории из жизни редакции, а ты мне — фотографии своих чудовищно сложных конспектов. Кими молча смотрел на карту. Его пальцы нервно барабанили по полу. — Я боюсь, Олли. Что мы отдалилимся. Что ты в Лидсе найдешь какого-нибудь красивого журналиста или редактора... — А ты в Манчестере — брутального хирурга-интерна, который будет учить тебя правильно держать скальпель? — Олли улыбнулся, но улыбка получилась грустной. Он взял его лицо в ладони. — Слушай меня. Никаких журналистов. Никаких интернов. Ты — мой малыш. Мой упрямый, гениальный, безумно любимый малыш. Расстояние — это просто тест. Тест на прочность. Мы его пройдём. — Обещаешь? — Клянусь всеми своими будущими наградами. Лето пролетело в предвкушении и страхе. Выпускной, прощальные вечеринки, слезы родителей. Их последний общий вечер перед отъездом они провели у старого озера на окраине города. Лежали на спине, глядя на звёзды, и пальцы их были крепко сцеплены. — Знаешь, почему я действительно хочу стать врачом? — тихо спросил Кими. — Помимо всего прочего? Потому что это даёт контроль. Над болью, над хаосом, над случайностью. В организме есть система, логика. Её можно изучить, понять, починить. В мире столько непредсказуемого. Но в медицине есть чёткость. — А я хочу стать журналистом, потому что верю в истории, — ответил Олли, глядя в бесконечное небо. — И в то, что правда, даже самая неприглядная, в конце концов важнее удобной лжи. Я хочу рассказывать истории людей. Возможно, чтобы кто-то где-то почувствовал себя менее одиноким. — Твоя история — самая важная для меня, — прошептал Кими, поворачиваясь к нему на бок. Олли повернулся тоже. Их лбы соприкоснулись. — И твоя — для меня. Так что учись, малыш. Выучи всё, что можно, о своём контроле над этим хаосом. А я научусь доносить правду. И как-нибудь встретимся где-то посередине. Первый семестр стал испытанием на прочность. Лидс встретил Олли серым небом, шумными студенческими пабами и интенсивной учебной программой, где теория соседствовала с практикой в местной газете. Его дни были заполнены статьями, интервью, лекциями по этике. А ночи… ночи принадлежали ноутбуку и видео-звонку с лицом Кими, осунувшимся от бессонных ночей за учебниками по биохимии. — У меня глаза слипаются, а в голове — одни формулы, — жаловался Кими, потирая виски. На нем была растянутая серая толстовка, в которой он выглядел особенно хрупким. — Иногда мне кажется, что я ничего не понимаю. — Ты всё понимаешь, — твердо говорил Олли, сам еле держась на ногах после ночного дедлайна. — Просто дай себе передышку. Съешь что-нибудь вкусненькое. Кими слабо улыбался. — Скучаю по тебе. — Я тоже. Безумно. Поезда стали их спасательными кругами. По пятницам Олли мчался на вокзал, и эти шестьдесят минут в пути были сладкой пыткой. А потом — объятия на перроне, такие крепкие, что, казалось, стирали все дни разлуки. Они гуляли по Манчестеру или Лидсу, ходили в дешевые кафе, где Кими рисовал органы на салфетках, а Олли читал ему свои черновые наброски. Они делились мирами, которые осваивали: странный жаргон медиков и циничные шутки журналистов. И в этих коротких встречах была такая концентрация любви и понимания, что, казалось, хватило бы на годы. Но были и ссоры. От усталости, от стресса, от ревности к невидимым однокурсникам, которые видят твоего человека каждый день. Однажды, в ноябре, они поругались из-за пустяка — Олли забыл о запланированном звонке, потому что дописывал статью. Кими, просидевший у компьютера два часа в ожидании, обиделся и отключил телефон. Три дня они не общались. Для Олли это были самые черные дни в жизни. Он не мог есть, спать, сосредоточиться. Весь его мир, такой яркий и амбициозный, рухнул, потому что в нем не было самого главного — доверия и понимания его малыша. На четвертый день он сел на первый поезд в Манчестер, не предупредив. Нашел общежитие Кими и попросил первого попавшегося студента позвать его. Спустившийся в Холл Кими был бледен, с синяками под глазами. Увидев Олли, он ахнул и бросился к нему в слезы. — Прости, прости, я был ужасным, я просто так устал, я боюсь не выдержать, и мне показалось, что ты меня бросил… — Никогда, — хрипел Олли, обнимая его, каясь сам в своей забывчивости, в своей погруженности в работу. — Никогда, слышишь? Мы можем ругаться, уставать, злиться. Но мы люди. И мы любим друг друга. Этот инцидент чему-то их научил. Они стали больше говорить. Не только о любви, но и о страхах. Олли признался, что иногда сомневается в своем выборе, что мир журналистики кажется ему полным компромиссов. Кими рассказал, что его пугает ответственность, что мысль о том, что однажды чья-то жизнь будет в его руках, вызывает не только трепет, но и панику. — Ты справишься, — говорил Олли, гладя его по спине. — Потому что ты не просто зубришь. Ты чувствуешь. Ты заботишься. Это и есть главный навык врача. А я… я постараюсь не растерять свою веру в правду. Ради тебя. Ради нас. Сменился сезон. Они пережили сессию, бесконечные курсовые, первые профессиональные разочарования и маленькие победы. Олли опубликовал свой первый серьезный материал в городской газете. Кими блестяще сдал сложнейший экзамен по анатомии. Они праздновали это по скайпу, поднимая чашки с чаем. Лето после первого курса они провели дома, в своем городке. Было странно и чудесно снова быть вместе каждый день. Они много говорили о будущем. Олли получил предложение о стажировке в небольшом, но уважаемом онлайн-издании в Лондоне. Кими подумывал о том, чтобы попробовать перевестись или поехать на летнюю практику в лондонскую клинику. — Лондон, — однажды сказал Кими, глядя на экран своего ноутбука. — Это круто. Но он большой. — Но мы будем в одном городе, — сказал Олли. — Настоящем одном городе. Как и обещали. Он смотрел на Кими, который что-то усердно искал на карте Лондона, отмечая районы с больницами и университетскими корпусами. Его мальчишка повзрослел за этот год. В его взгляде было меньше подростковой неуверенности, больше спокойной силы. Но для Олли он навсегда остался тем самым малышом, которого нужно было беречь от самого себя, от его чрезмерного усердия, и в которого он верил больше, чем во что-либо на свете. — Знаешь, что? — сказал Олли. — Что? — Кими оторвался от экрана. — Я горжусь тобой. Безумно. Не только потому, что ты гений. А потому, что ты прошел через этот год. Через все эти формулы, стресс, мою забывчивость и эти чертовы поезда. Ты не сломался. Ты стал сильнее. Кими улыбнулся, и это была та редкая, солнечная улыбка, ради которой Олли был готов на всё. — Я не сломался, потому что знал, что ты где-то там. Что ты веришь в меня. Даже когда я сам в себе сомневался. Оливер подошёл, сел на пол рядом с его креслом и обнял его за плечи. Он прижался губами к его виску. — Так что учись, малыш. Учись дальше. Покоряй Лондон, медицину, весь этот мир. А я буду рядом. Буду писать о тебе. Буду гордиться тобой. Буду любить тебя. Всегда. Кими повернул голову и их губы встретились. Это был поцелуй, в котором была и тоска прошедшего года, и надежда на будущее, и тихая, непоколебимая уверенность — они справятся. Потому что их любовь была не просто чувством. Она была выбором. Решением идти вместе, поддерживая амбиции друг друга, веря в мечты друг друга, будучи друг для друга и пристанью, и парусом.