Эпос об искуплении и ангельской проституции

Глава 44: Горнило древнего паука В поместье Зестиала время текло иначе — оно тянулось медленно и вязко, как паутина. Для Петра начались дни, которые он позже назовет своим истинным чистилищем. Зестиал не бил его плетью, как Валентино, и не кричал, как Люцифер. Его пытка была тихой, монотонной и изнуряющей. — Твое тело привыкло к нектару и облакам, — проскрежетал Зестиал, наблюдая, как Петр, обливаясь потом, тащит по лестнице огромные ящики с зачарованным свинцом в подвалы Кармиллы. — Но душа твоя тяжелее сих камней. Тащи. Каждый шаг — это год моего падения. Зестиал заставлял Петра выполнять самую черную работу. Он приказал ему вручную чистить бесконечные архивы, где пыль веков была ядовитой и обжигала легкие. Петр перебирал древние свитки, от которых по его рукам ползли темные вены проклятий, но он не смел остановиться. Затем были кузни Кармиллы. Петр работал у горна, раздувая меха до тех пор, пока его кожа не начинала покрываться волдырями от ангельской стали. Зестиал стоял над ним, его зеленые глаза светились в темноте кузни. — Ты сбросил меня в бездну за «недостаток уважения», — шептал Оверлорд, пока Петр падал от изнеможения. — Теперь ты познаешь цену уважения к труду тех, кого ты презирал. Поднимайся. Мечи сами себя не закалят. Петр работал по двадцать часов в сутки. Его руки покрылись мозолями и ожогами, его роскошные прежде волосы свалялись от копоти, а серая одежда превратилась в лохмотья. Он спал на холодном каменном полу в углу библиотеки, и единственным его утешением была холодная вода. Самым тяжелым было испытание тишиной. Зестиал мог часами сидеть рядом, пока Петр чистил полы, и рассказывать истории о тех душах, которых Петр когда-то не пустил в Рай. Каждое имя, каждое лицо вонзалось в сердце Апостола как игла. — Ты видишь их, Петр? — спрашивал Зестиал, указывая на тени в углах. — Они ждут тебя. Они — твои камни. Ты будешь таскать их, пока не поймешь, что ты — не господин их судеб, а лишь привратник, который не справился со своей работой. К концу недели Петр едва мог стоять. Его глаза, когда-то полные небесной уверенности, теперь были ввалившимися и покрасневшими. Но странное дело — чем сильнее изнывало его тело, тем меньше в его голове оставалось места для позора из клуба «Кайдзю». Тяжелый труд выжигал стыд, оставляя только одну мысль: «Я должен это вынести». Кармилла, наблюдая за этим со стороны, однажды тихо спросила Зестиала: — Ты не убьешь его так? Он всё же был ангелом. — Смерть — это милость, коей он не заслужил, — ответил Зестиал, не сводя глаз с работающего Петра. — Я не убиваю его. Я перековываю его. Я хочу, чтобы, когда он предстанет пред Серой, он был не Петром-Апостолом, а Петром-Человеком. Если в нем осталось хоть что-то человеческое под слоями святошества.