Мужчина моей мечты

Где-то в маленьком городке недалеко от Владивостока...

Холод пронизывает насквозь, вонзаясь в кожу ледяными иглами через тонкую водолазку. Кровь из разбитого носа стекает по щеке, окрашивая снег алым, и расползается причудливыми узорами вокруг головы. Глаза слипаются, в голове гудит, а вкус железа во рту просто омерзителен. Пьяные лица, грубые шутки, удар в челюсть, потом ещё один и ещё… За что? Он ведь никому не сделал ничего плохого. Просто брёл по детской площадке, сливаясь со снегом и грязью, и даже предположить не мог, что кто-то ещё будет бродить тут за два часа до Нового года. Взгляд цепляется за тусклый свет, льющийся из окон квартир. Там, за тёплыми стёклами, наряженные ёлки и праздничные блюда, а он лежит здесь, брошенный, словно ненужная вещь, и вот-вот расстанется со своими семнадцатью годами. «Новый год… как встретишь, так и проведёшь», — думает он, глядя на небо, где тучи сбиваются в плотный комок, обещая снег или, может быть, дождь. Мороз обжигает, и каждый вдох причиняет острую боль. Он пытается свернуться калачиком, хоть немного согреться, и тут видит его. Феликс медленно поднимает взгляд на силуэт парня, заслоняющий бледную луну. Белые кроссовки, спортивки на резинке, обнажающие щиколотки, чёрная куртка нараспашку и серая шапка, натянутая на уши. Губы слегка изогнуты в полуулыбке, но в глазах читается что-то холодное, почти хищное. — Уходи. Пожалуйста… просто уходи, — шепчет Феликс, но голос звучит слабо и неразборчиво. Он пытается отползти, но сил как не было, так и нет, а мир перед глазами расплывается, превращаясь в неясные пятна. Но кроссовки не двигаются, и Феликс прикрывает глаза, готовясь к худшему. Он ждёт удара, пинка, чего угодно, он уверен, что Хван пришёл добить его, закончить то, что начали гопники. Но Хван продолжает стоять. Феликс чувствует его взгляд, тяжёлый и оценивающий, даже сквозь прикрытые веки, и в голове мелькает мысль: лучше бы гопники его добили. Лучше бы убили его, чем видеть лицо Хвана. — Чё это ты тут валяешься, как брошенная собака? — Хван приседает на корточки. — Не трогай меня, — хрипло выдыхает Феликс. — Уйди. Но Хван не уходит. Вместо этого он опускается на колени, и снег хрустит под его весом. Феликс зажмуривается, ожидая удара, но вместо этого чувствует, как пальцы осторожно касаются его лица. — Не дёргайся. Феликс пытается его оттолкнуть, но сил не хватает. Хван рывком поднимает Феликса и, усадив на колени, прижимает боком к себе. — Ты… зачем? — Феликс харкает кровью, скопившейся во рту. — Заткнись, — Хван проводит пальцами по ледяной щеке, счищая кровь. — И перестань брыкаться, а то хуже будет. Он берёт горсть чистого снега и прижимает к разбитому носу. Боль пронзает, словно раскалённый гвоздь, Феликс дёргается, пытаясь вырваться, но Хван держит его крепко. — Холодно же, сука, — стонет Феликс, когда Хван всё же немного отпускает его, но радость длится недолго. Новая порция снега забивается в ноздри, но Феликс уже не пытается сопротивляться, ведь холод реально помогает. Боль немного улеглась, и дышать становится легче. Хван по-прежнему молчит, но его руки, обжигающе тёплые, продолжают осторожно вытирать кровь. Пальцы двигаются с методичной точностью, словно он разбирает механизм, а не обрабатывает ранки. Феликс сжимает зубы и невольно вздрагивает, когда ладонь Хвана скользит по его шее, задевая чувствительную кожу под ухом. — Тебе плохо, когда кто-то заботится? — Хван наклоняется ближе, и его дыхание, тёплое и чуть прерывистое, касается щеки Феликса. — Забота? — хрипло смеётся Феликс. — Это больше похоже на пытку. Хван замирает, его глаза, тёмные и непроницаемые, внимательно изучают лицо Феликса. — Кто же тебя так, малой? — шепчет он, и в его голосе звучит странная нота, которая заставляет Феликса почувствовать, как что-то сжимается внизу живота. — Не твоё дело. Свали. — Мне оставить тебя умирать на морозе? — фыркает Хван, но вопреки своим словам стягивает шапку, обнажая короткий ёжик, и прикладывает к носу Феликса, из которого всё ещё течёт кровь. — Держи лучше. Феликс недоумённо смотрит на испорченную шапку, потом на Хвана, но всё же слушается. Нос болит страшно, от холода хочется сдохнуть, и шапка, ещё хранящая чужое тепло, кажется кусочком рая. Феликс просовывает в неё ладони, как в большую рукавицу, и зарывается лицом в пряжу. От шапки воняет сигаретами и одеколоном, страшно тяжёлым для чувствительного носа, но именно сейчас жаловаться не приходится. — Так кто это сделал? — повторно спрашивает Хван, чуть запрокидывая голову Феликса назад, чтобы кровотечение быстрее утихло. — Или не узнал? — Не узнал, — бормочет Феликс. — А куртка где? Спиздили? — Не было куртки. — Ладно, — вскидывает бровь Хван, пытаясь сообразить, что Феликс делает на морозе практически голый. — Ты встать хоть можешь? Надо отвести тебя домой. — Не надо. Феликс с сожалением расстаётся с шапкой и, сунув ту Хвану, отстраняется. Сил нет, и он плюхается на задницу прямо в снег. Хван, поймав шапку, суёт её в карман, а Феликс запрокидывает голову и устремляет взгляд в серое, тяжёлое небо. Несколько снежинок падают на лицо, тают, оставляя ощущение прохладной свежести. Он чувствует себя выжатым лимоном, опустошённым и уставшим. — Можешь просто уйти? — Могу, — ухмыляется Хван, сам до конца не понимая, для чего вообще возится с малявкой. — Но не хочу. Фраза вырывается сама собой, но Феликс даже бровью не ведёт. Просто сидит, потихоньку леденея, и мечтает, чтобы это всё уже поскорее закончилось. — Почему не хочешь домой? — Меня там не ждут. Феликс готов вот-вот разреветься. Его нигде не ждут. Хван наверняка спешит к своей банде, с которой будет бухать всю ночь, или, на крайний случай, домой, где тепло и вкусный ужин, а Феликса не ждут нигде. Путь домой ему сегодня закрыт, а друзей в этом городке ему завести, похоже, не суждено. — Да что случилось, малой? — ещё немного, и Хван начнёт психовать, и Феликс невольно улыбается, предчувствуя, как его лицо скоро вновь будет гореть от ударов. — Просто отстань. — Долбоёб мелкий. Ты, блять, видишь, что с тобой? У тебя коленки разбиты, носу пизда, да ещё и… Хван хмурится, рассматривая порванную водолазку чуть выше груди. Он осторожно тянет кусок ткани на себя, и Феликс ойкает от боли. — Да чё ты делаешь? Ты… — Ты случайно ножевое не словил? — Чё? Феликс с трудом двигает головой и замирает, увидев дырку в ткани. Крови много, но он даже не чувствовал, что у него там болит, пока Хван не сказал. Феликс дотрагивается до раны, нажимает пальцем, и боль, острая и неожиданная, пронзает тело. — Да куда ты пальцами лезешь, дебил, — Хван убирает его руку, пока Феликс не догадался палец в рану целиком засунуть. — Больно, — жалобно вздыхает Феликс и, действуя методом Хвана, затыкает рану снегом. — Представляю. Может, всё-таки скорую вызвать? Может, у тебя сотрясение вообще. — Нахуй её. Всё равно в праздник не дождёшься, легче помереть. — Малой, ты реально дебил. Неожиданно Феликс чувствует, как его телу становится легко-легко. Хван одним уверенным движением ставит его на ноги и, закинув здоровую руку на плечо, прижимает к себе, не давая свалиться обратно в снег. Феликс и рад бы вырваться, но сил на это нет. Даже ругаться сил нет, и он тупо смотрит на собственные окровавленные колени, низко склонив голову. — Кажется, у тебя нет другого выхода. Пойдёшь к моим. — К твоим? — испуганно переспрашивает Феликс, когда до него доходит смысл сказанных слов. — Лучше убей меня сейчас, но не отдавай на растерзание остальным. Сделай подарок в новогоднюю ночь! — Ты долбоёжик? Мы что, по-твоему, банда мясников какая-нибудь? — А чё, нет? — Не, у тя реально сотрясение. Хван, поддерживая несчастного Феликса за талию, делает шаг вперёд, но чувствует сопротивление. Феликс, несмотря на раны и холодину, умудряется протестовать и пытается вырваться, но Хван держит крепко. — Малой, либо ты идёшь к моим, либо замерзаешь тут нахуй. Выбирай, ведь я теряю терпение. — Да не хочу я к твоим, — пытается достучаться до Хвана Феликс. — Я лучше тут посижу. — В сугробе? — на всякий случай уточняет Хван и, получив кивок, закатывает глаза. — Как насчёт альтернативного варианта? Падик? Феликс хмурится. Слово «падик» звучит немного более привлекательно, чем перспектива превращения в ледышку, но всё равно отдаёт безысходностью. Ему не хочется никуда. Хочется просто исчезнуть, раствориться в этой снежной мгле и забыть обо всём. — Ладно, — бурчит Феликс, всё ещё не желая признавать поражение. — Падик так падик. Но никаких твоих дружков, понял? Хван ухмыляется. Кажется, он и не ожидал другого ответа. Он лишь крепче прижимает к себе Феликса и кивает на соседний дом. — Третий подъезд, если что. Пошли? Феликс стоит как вкопанный. Хван, сам того не замечая, касается мизинцем оголённой из-за задравшейся водолазки кожи, и это тепло парализует. На улице дубак, Хван без перчаток, но его руки практически горячие, и этот контраст убивает. Феликсу не хочется шевелиться, чтобы это тепло не убежало, и он замирает ланью, боясь даже дышать. — Блять, малой, ну чё опять? — Тепло. Тихий голос и никакой конкретики. Хван непонимающе смотрит на притихшего Феликса и, теряя терпение, силой тащит его к подъезду. Тот даже и не сопротивляется, лишь дрожит и тяжело дышит, выпуская изо рта густой пар. Остановившись у нужного подъезда, Хван свободной рукой шарит по карманам в поисках ключей, но тут же останавливается, когда Феликс крупно вздрагивает. Рука съезжает, теперь два пальца покоятся на талии, и, кажется, они лучше любой батареи. Феликс, словно очнувшись, отстраняется, но Хван не даёт ему уйти и запускает ладонь под водолазку полностью, наконец-то поняв, что тот имел в виду. — Тепло? Феликс смотрит на него не мигая и приоткрывает рот, впервые видя на чужих губах улыбку.

Подъезд встречает гулким эхом и запахом сырости, смешанным с чем-то неуловимо знакомым, домашним. Тусклый свет одинокой лампочки бросает зловещие тени на обшарпанные стены, исписанные маркерами и мелом, но Феликс не вчитывается в надписи. Все его мысли заняты теплом, что впивается в рёбра, и долгожданным отсутствием ветра. Хван тянет его куда-то вбок, и вскоре они оказываются возле лифта. Феликс всегда завидовал жильцам соседней девятиэтажки, ведь им не приходилось тратить силы на десятки ступеней, как ему, хоть на третий этаж его пятиэтажки и несложно забраться. Но сегодня ему в этот лифт совсем не хочется. Он боится. Боится, не доверяет обнимающему его человеку и совершенно не хочет подниматься на неведомый этаж в неизвестность. — Нам на седьмой, — бросает Хван, когда лифт, скрипя и трясясь, открывает свои двери. В нём тесно для них двоих, воняет затхлостью и, кажется, пролитой водкой, но Феликс терпит, надеясь, что чудеса всё-таки случаются, и его везут наверх не в качестве груши для битья. Покинув скрипящую коробку, Хван останавливается у нужной двери. — Может, всё-таки к моим? — Ты же обещал, — шепчет Феликс, у которого от страха всё трясётся, и Хван сдаётся. Он тянет его дальше по коридору и, пнув дверь, выводит на лестницу. — Тут? — Да. Феликс делает попытку отстраниться и, к его удивлению, не встречает сопротивления. Хван отпускает его, забирая с собой тепло, и Феликс устало садится на ступеньку, держась за перила. Тут стены куда опрятнее, чем внизу, на подоконнике стоит литровая банка для окурков, и даже люк мусоропровода на месте. Сквозь грязное окно проникает лунный свет, и Феликсу на пару секунд становится очень и очень спокойно. Он бы действительно мог провести тут ночь. Единственное, что пугает, — это жильцы, что наверняка будут бегать курить, да местная компания во главе с Хваном. — Спасибо. Я побуду тут, если вы, конечно, не будете против. Хван ничего не отвечает, лишь сверлит чужую спину. Феликс, словно брошенный котёнок, нашёл свой угол в подъезде и заявил на него свои права. Но Феликс не котёнок, ему нужна помощь, а Хван не такой конченый, как тот думает. — Ты посиди пока тут, я сейчас вернусь. Феликс оборачивается, а Хвана уже нет, лишь где-то вдалеке гремят ключи и скрипит дверь.

***

Хван буквально влетает в нужную квартиру и сразу же попадается на глаза её хозяину. — Явился. Минхо, хозяин однокомнатных хором, стоит посередине кухни и что-то замешивает в миске. На кухне кроме него ещё пара человек, но те не обращают на Хвана никакого внимания, ведь отвлечься от нарезки салатов означает смерть. — Ты куда пропал? — продолжает Минхо. — Неужели киоск закрылся раньше времени? — Хуй там, — сияет Хван и, достав из кармана полблока сигарет, кидает их хозяину. — Держите, распишитесь. — Одобрямба. Проходите, располагайтесь. — Не могу, — извиняющимся тоном отвечает Хван. — У меня дело есть. Можно я одолжу твою куртку? Можно старую? — Э-эм, можно. В шкафу поройся. Минхо даже не успевает спросить «нахуя», а Хван уже вытаскивает из узкого шкафа, что еле помещается в маленькой прихожей, пуховик и, немного подумав, на цыпочках несётся в кухню. — Куда по помытому? — возмущается Минхо, но в сторону всё-таки отходит, дабы не быть снесённым собственной курткой и лучшим другом. — Чё началось-то, а? — Ты не против, если я плюс один буду? — как бы мимолётом спрашивает Хван, тыря со стола бутылку коньяка, а с холодильника пачку салфеток. — Это как? — Ну, друга приведу. — А кого? — доносится любопытный голос из угла, и на Хвана смотрят внимательные лисьи глаза. — Потом познакомлю. — Дружка завёл? — Джисон, не сейчас, — Хван показывает язык второму парню, что моет посуду, и так же на цыпочках убегает в прихожую. — Ну так что? — Да приводи, — пожимает плечами Минхо. — Одним больше, одним меньше. — Спасибо, котяра ты дряхлая. — Пошёл на хуй. — Уже бегу. Хван хлопает дверью и бежит к лестнице, но всего через три метра замирает. А вдруг Феликса там уже нет? Вдруг испугался, сбежал в холодную ночь и спрятался где-нибудь среди сугробов? Но Феликс сидит на месте, всё так же держась за перила, словно он к ним примёрз. — Держи. Пуховик окутывает теплом, и Феликс вздрагивает. Он так крепко задумался, что не услышал шагов, и теперь непонимающе вертит головой, пытаясь понять, почему стало так тепло. Пуховик грязного серого цвета — это сейчас буквально то, что доктор прописал. — Спасибо. Феликс закутывается в него, как в одеяло, и зарывается носом. Наконец-то ему действительно тепло, и от облегчения даже глаза закрываются. Он обхватывает колени и, прижав к груди, превращается в сугроб. Хван тихо садится рядом и так же тихо вытаскивает из пачки несколько салфеток. Тщательно оттирает руки от грязи и засохшей крови и осторожно тыкает сугроб пальцем. Феликс зыркает на него из-под белой чёлки, что сейчас больше напоминает сосульку, но молчит. Хван открывает коньяк и протягивает бутылку. — Пей. — Зачем? — Быстрее согреешься. — Я не буду. — Ты не пьёшь? Феликс молчит, продолжая сверлить Хвана взглядом, полным недоверия, но тот лишь качает головой. — Это не отрава. — Докажи. Хван лишь пожимает плечами, делает несколько глотков, даже не морщась, и вновь суёт бутылку Феликсу. — Это реально согревает. Пей, малой. Феликс неуверенно берёт бутылку и, выдохнув, делает большой глоток. Коньяк обжигает, хочется сплюнуть его нафиг, но он глотает. Крепость разливается по венам теплом, и Феликс делает ещё пару глотков. Алкоголь перепадал ему только по праздникам, и то лишь бокал шампанского, а коньяк — это вообще что-то неизведанное и невкусное, о чём он сразу же сообщает Хвану. — Ну и мне больше достанется, — бурчит тот, сокрушаясь, что его жест не оценили, ведь достать такой хороший коньяк по дешёвке, да ещё и за день до праздника, было непросто. — Простите, что я не алкаш. — Прощаю. Лучше штаны спусти. — Чего, блять? — не понимает Феликс, но на всякий случай вцепляется в перила. — А хуй тебе не пососать? — Ну нихуя себе, — смеётся Хван. — С трёх глотков въебало. — И ничего не въебало, — не соглашается Феликс, хотя чувствует, что немного, но всё-таки поплыл. — Нахуя тебе мои джинсы? — В жопу не упёрлись. Коленочки твои обработать хочу. — А так нельзя? — Через ткань? — В жопу ткань. — Логично. Через секунду Хван уже спускается на пару ступеней ниже и, поравнявшись с несчастными коленками, рвёт джинсы, делая из классической синей модели прекрасный летний варик с дырками, на что Феликс истошно орёт, будто это не ткань треснула, а собственная кожа. — Ты что наделал? — А как ещё? Ты сам сказал «в жопу»! — Ну не буквально же, — чуть не плачет Феликс, хороня недавно купленные джинсы. — Малой, ты заебал, ей-богу. Хочешь загреметь в больничку с гангреной? — Не будет от этого гангрены! — А я щас организую! Замолкни и терпи! Феликсу не оставляют выбора. Приходится терпеть горячие пальцы и холод влажных салфеток, что стирают всю кровь. Коленки пострадали не слишком сильно, в отличие от носа, но больно безумно. — Хватит, мне больно, — ноет Феликс, но Хван не отступает, продолжая своё нелёгкое дело, и в качестве компенсации дует на несчастные коленки. — Лучше? — Лучше, — Феликс прячет красные от смущения щёки в ворот. — Но правда, завязывай, всё чисто там. Хван согласно кивает и, вооружившись новой порцией салфеток, пытается приподнять водолазку, но Феликс не даётся и запахивает пуховик наглухо. — Чего ты хочешь? — Нужно осмотреть рану на груди. — Не нужно. — Малой, блять, не буду я на тебя смотреть. Феликс одаривает наглеца недоверчивым взглядом, но пуховик всё-таки распахивает. Ему не хочется светить своим худым и бледным животом, и он позволяет Хвану лишь запустить руку под водолазку. Тому приходится действовать на ощупь, а Феликсу терпеть просто адскую боль. — Ты же понимаешь, что мне так неудобно? — Тогда не делай, — огрызается Феликс в ответ на помощь. — Я тебя не просил. — А ты умеешь быть благодарным, — язвит в ответ Хван и нарочно нажимает на рану чуть сильнее. — Да отвали ты уже от меня! Феликс не выдерживает и пытается вытащить руку Хвана, но тот не намерен сдаваться так просто. — Сиди смирно. Пожалуйста. Слышать от Хвана «пожалуйста» — это как удар метеоритом по темечку. Феликс недоверчиво осматривает парня перед собой и всё никак не может понять, это коньяк его так ебнул или у Хвана есть брат близнец? — А ты чего такой вежливый? — А это плохо? Феликс ничего не отвечает, лишь, насупившись, продолжает придерживать водолазку, чтобы Хвану было удобнее. Через несколько минут гора окровавленных салфеток пополняется ещё парочкой, и Феликс выдыхает. Уже не так больно, конечности согрелись, да и в целом жизнь кажется просто замечательной. Коньяк всё-таки подействовал. — Чем тебя били? — спрашивает Хван, садясь рядом с Феликсом и приступая к обработке несчастного носа. — Ты видел? — Да вроде ничем. Ногами пинали, — пожимает плечами Феликс, шипя от резкой боли, когда Хван прикладывает салфетку к окровавленной переносице. — Терпи, салага, — Хван дует на нос, но это мало помогает, и Феликс всё равно недовольно шипит. — Так сколько их было? — Трое. — Трое? Пиздец ебанутые. Ты хоть на помощь звал? — А какой в этом смысл? На мой крик сбежалась бы половина тех, кто и так всегда не прочь отдубасить. Тогда было бы хуже. — Малой, ты самоубийца что ли? Не все люди злые. — Ага, конечно. Феликсу хочется добавить ещё кое-что, но он вовремя затыкается. Хван осторожно оттирает его лицо от крови, проверяет опухший нос и скептически осматривает синяк на скуле. Феликсу неслабо досталось, и если бы Хван не решил сократить дорогу до дома и не побежал через площадку, Феликс бы уже наверняка замёрз насмерть. — Вроде не сломан. Дышать тяжело? — Тяжеловато, — пожимает плечами Феликс и, немного расстроенный, что к нему больше не прикасается тепло, снова зарывается в свой сугроб. Салфетки отправляются в мусорку, а Хван усаживается рядом, прижавшись спиной к стене. Он больше ничего не говорит, просто сидит и смотрит то на Феликса, то в окно, и вскоре это изрядно начинает раздражать. — Может, ты уже к своим пойдёшь? — не выдерживает Феликс. — А ты останешься тут? — Наверно. — Почему не домой? Почему ты не можешь рассказать, как оказался на улице почти голым? У тебя проблемы в семье? — Я не хочу об этом говорить. — А я не хочу уходить. Взгляд Хвана вот-вот прожжёт в нём дырку, и Феликс спешит отвернуться. Он искренне не понимает, почему этот пацан к нему прилепился, но мечтает поскорее избавиться от груза. «Груз» же напротив устраивается поудобнее и продолжает смотреть на Феликса. Ему действительно хочется помочь, но Феликс словно в непробиваемый панцирь залез и совершенно не хочет идти на контакт. — Почему ты так меня ненавидишь? — звучит тихое, и Феликс кидает на Хвана непонимающий взгляд. — Почему? Ты ещё смеешь спрашивать? — Да. Потому что я и правда не понимаю. Мы из разных классов, разных компаний, и практически нигде не пересекаемся, кроме школы. Не общаемся, не имеем общих друзей, но ты ведёшь себя так, словно мы кровные враги, блять. Объясни мне, малой, где я успел проебаться? — Как будто ты не знаешь. — Ну, блять, значит, не знаю, раз спрашиваю. Чё я тебе такого сделал? — Вот чё! Феликс задирает рукав на левой руке и суёт ту Хвану под нос. Сначала тот не понимает, на что смотреть, но потом замечает небольшой шрам возле запястья. Маленький след, словно об руку решили потушить сигарету. — Это что? Сигарета? — Ага. — Но я не понимаю… — А я тебе сейчас объясню, — совсем не по-доброму улыбается Феликс, убирая руку. — Я получил его в тот день, когда всего одно слово, кинутое тобой, и всего один толчок в грудь поставили крест на моём пребывании в этом городе. Ты помнишь, как мы встретились возле моего дома? В самом начале сентября? — Помню, — тихо отвечает Хван и отводит взгляд. — Я помню, но не понимаю. — Ты назвал меня пидором, — зло выплёвывает Феликс. — Ты обозвал меня. И я даже и слова тебе не успел сказать, как получил толчок в грудь. Ты ушёл и даже не обернулся, а я споткнулся и упал на пацана, что шёл сзади. Я налетел прямо на сигарету, что и оставила этот шрам, но хуже всего не это. Тот пацан услышал тебя, его дружки услышали и отметелили меня в тот же миг. Просто ни за что. Просто ты решил, что тебе не нравится малец, проходящий мимо. Ты поставил крест на моём последнем году обучения, ты растоптал все мои надежды найти друзей в этом городе! Меня начали доставать, обзывать и пинать везде, куда бы я ни пошёл, мне подкидывали записки с угрозами, караулили у подъезда, а всё потому, что ты… ты… Феликс не выдерживает и начинает задыхаться от длинной речи и обиды, застрявшей в горле. Глаза намокают, но он не даёт ни единой слезинке скатиться по щеке. На Хвана даже смотреть не хочется, и он отворачивается, снова вжимаясь в перила. Шрам на руке словно начинает гореть, прямо как тогда, когда он его получил. — Малой… — Отъебись. — Но… — Отъебись, я сказал, — Феликс сверлит Хвана взглядом, не предвещающим ничего хорошего. — Отвали уже от меня! Лучше бы ты оставил меня замерзать! Слова, сказанные с такой болью, заставляют Хвана замереть на месте. Он даже не подозревал, что именно он запустил цепочку неудач. Да, он помнит, как бросил эту колкую фразу, даже не подумав, к чему это может привести, он видел, как Феликса задирали в школе, но ни разу не вступился, и на душе становится погано. — Прости меня. — Да пошёл ты. — Правда, прости. — Иди на хуй. — Я не думал… — Ты слышишь меня? — А ты меня? Феликс затыкается, устав спорить, и снова отворачивается. Ему совершенно не хотелось вспоминать тот день, и и так хреновое настроение опускается просто ниже плинтуса. — Мне жаль, что так вышло. Правда. И я обращался не к тебе. — Как это не ко мне? — не понимает Феликс. — Ты сказал это мне. — Нет. Я вообще не видел, как ты подошёл, — пытается объяснить Хван. — Это было обращено не к тебе, вот. — Очень интересно. — Бляяяяять. Как же тебе объяснить. — Уж как-нибудь постарайся. — Ладно, я начну сначала. Я знаю чувака из твоей старой школы. — Но откуда? — Познакомились на соревнованиях по волейболу в том году. Ну короче, он мне сказал, что один парень переезжает и переводится в мою школу. Сказал, что пацан нормальный, тоже по соревнованиям катался, хорошист, но не скучная зубрилка. Блондин с голубыми глазами, невысокий, довольно молчаливый. Я тут же представил, как легко с ним подружусь, как втяну в свою компанию, а приехал… — А приехал я, верно? — заканчивает за него Феликс. — А приехал ты. Прости, но я совершенно по-другому тебя представлял. Я даже уже пацанам наплёл, что скоро познакомлю их с ровным пацанчиком, почву подготовил. Тому чуваку я запретил тебе что-либо говорить, хотел сделать что-то типа сюрприза. Представь, ты переезжаешь в другой город, а тебя в нём уже ждут будущие лучшие друзья? Вот и я так хотел, но увидев тебя… — Что, рожей не вышел? — хохочет Феликс, пытаясь скрыть за смехом боль, что причиняет каждое слово, сказанное Хваном. — Не такого доходягу ожидал? — Честно? Не такого. Я знал, когда ты приедешь, караулил возле дома и ожидал увидеть нормального пацана, может, качка какого, а вышел ты. Я сразу понял, что это ты, ведь знаю всех, кто живёт во дворе. Ты выскользнул из подъезда в своей белой лёгенькой полупрозрачной рубашке, что развевалась на ветру, совершенно не скрывая твою худобу, в узких джинсах, которые ну как колготки выглядят, и мне стало обидно. Меня словно наебали. Я пытался дозвониться до того чувака, но он трубку не брал. Я злился, ругался на телефон, нарезал круги сзади твоего дома и, заебавшись звонить, уже хотел идти домой… Я обернулся, и передо мной возник ты. Я был зол, я выругался, кинул трубку, толкнул тебя, чтобы ты с дороги ушёл, и даже не помню, как сильно. Но ты услышал то, что не требовалось, и другие услышали, и мне очень жаль, что так вышло. Ты понимаешь меня? — Кажется, — хмурится Феликс. — Так это было адресовано не мне? Ты просто пытался дозвониться до того дебила, а я попал под горячую руку? — Да. Я даже не видел, что сзади шли какие-то пацаны, я просто завернул за угол и помчался домой, а ты… — А я стал посмешищем, потому что рожей для твоей компашки не вышел, ну заебись просто, — взрывается Феликс, поняв, что несколько месяцев терпел издевательства на пустом месте. — Ну и сука же ты! Ты просто конченый, слышишь? — Возможно. Но я подумал, что поторопился, решил, что нужно дать тебе шанс, и всё пытался подойти и познакомиться, но не решался, ведь ты на меня коршуном смотрел. — Вот оно как. Поэтому ты вечно глаз с меня не сводил, да? Твоя злая рожа была везде, куда ни пойду. Взгляд, как будто я тебе штуку должен, а твои дружки… — Они что-то тебе сделали? — Нет, но вечно пялились, как будто я ёлка новогодняя посреди площади в середине июля, блять. — Ну извини… — Да пошёл ты на хуй. Неизвестно откуда взявшаяся смелость сама выплёвывает ругательства изо рта Феликса. Он вроде и верит словам Хвана, но обида забралась так глубоко, что никакие извинения не помогают. Ему обидно, что кто-то из его старой школы решил заделаться добродетелем и сделал только хуже, обидно, что дети в современном мире по-прежнему смотрят лишь на внешность и что его жизнь до сих пор зависит от чьего-то мнения или случайно брошенного слова. — Малой, я ведь не плохой человек, — Хван продолжает попытки достучаться до Феликса и подсаживается ближе. — Святой, не иначе, — дразнится Феликс и вжимается в перила подальше от объекта своей ненависти. — Правду говорю. — Ага-ага. — Видишь, что происходит? Ты тоже судишь меня по обложке, даже не попытавшись узнать ближе. Судишь моих друзей, считаешь их какой-то бандой, хотя не обмолвился с ними ни единым словом. Не такие уж мы и разные. — Это другое. — Разве, Феликс? — Ого, ты вспомнил моё имя, как мило. — Я и не забывал. Феликс ничего не отвечает. Просто не может смириться с тем, что Хван прав. Он всегда считал его друзей бандой хулиганов, хотя никаких предпосылок для этого не было. Хван не стоял на учёте, не отжимал деньги у малышей, даже уроки не пропускал, но Феликс как в первый день решил, что он говно человек, так и продолжает в это верить по сей день. — Малой, ну прости меня, — Хван пододвигается вплотную, и Феликс оказывается зажатым между ним и грязными перилами. — Пожалуйста. — Если прощу, ты заткнёшься? — Возможно. — И отодвинешься? — Эм? — Хван неохотно отодвигается на целый сантиметр. — Мир? — Ну ладно, — сдаётся Феликс. Ему уже всё равно. Он слишком устал и замёрз, чтобы спорить, прощать, злиться и думать о последствиях своих слов. — Покажи ожог, — просит Хван и осторожно касается запястья, но Феликс прячет руку под куртку. — Ну пожалуйста. Я не кусаюсь. — Вот заебал. Феликс сдаётся. Протягивает ладонь, и та сразу же оказывается в чужой и приятно тёплой. Хван рассматривает ожог, аккуратно проводит по нему пальцем, и Феликсу кажется, что тот начинает гореть. Он помнит, как было больно, как секундное касание заставило сердце подпрыгнуть, как за этим последовал удар прямо в живот, помнит, как треснула нежная ткань рубашки, и дёргается, что не остаётся незамеченным Хваном. — Больно делаю? — Нет, — отвечает Феликс и решается взглянуть в чужие глаза. Никогда он ещё не видел глаза Хвана так близко. Цвета молочного шоколада, тёплые и виноватые, они прожигают насквозь, заставляя сердце биться чуть чаще обычного. Феликс отворачивается, не выдержав, и пытается вытащить руку из цепких пальцев, но Хван держит крепко. — Я знаю, почему ты переехал, знаю, почему тебе пришлось перевестись в другую школу. — Да почти все знают, — пожимает плечами Феликс. — Мои родители… — Нет, Феликс, я знаю истинную причину, — виновато смотрит Хван, отпуская чужую руку. — И мне очень жаль, что у тебя с тем мальчиком ничего не вышло. Мир для Феликса словно замирает. Хван и правда знает. Знает о том, что Феликс пытается похоронить, забыть, оставить в прошлом. Шок парализует его. Он не может ни ответить, ни сдвинуться, ни даже придумать какую-нибудь отмазку. Внутри бушует страх, смешанный со стыдом и смятением. Что теперь будет? И как Хван поступит с этой информацией? — О чём ты? — Феликс с испугом смотрит на Хвана, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то. — Я знаю о скандале. В общих чертах, но знаю. Когда я всё-таки дозвонился до своего приятеля и наорал на него, тот сдался и всё мне рассказал. Рассказал истинную причину твоего переезда. Он чувак неплохой, он хотел сделать как лучше. Он считал, что с тобой поступили слишком жестоко, и думал, что новые знакомства пойдут тебе на пользу, но ничего не вышло. Из-за меня, долбоёба. Он просил меня молчать, и я молчал. Никто ничего не знает, не беспокойся, даже мои друзья не в курсе. — Честно? — Честно. Расскажешь мне? Почему-то хочется верить, но Феликс лишь ныряет носом в куртку и замолкает на долгие две минуты. — Зачем тебе знать подробности? Любопытно? — не выдерживает он, замечая, что Хван по-прежнему сидит и сверлит его взглядом. — Хочу понять, что тебя тревожит, и могу ли я чем-нибудь помочь. — И чем же ты тут поможешь? Ты уже помог, чем смог. — Мне правда очень жаль, — пытается достучаться до недотроги Хван. — Я просто хочу подружиться. — Вау, а разве что-то изменилось? — язвит Феликс. — У меня ебало, может, другое стало? — Может, что-то и изменилось, — загадочно отвечает Хван. — Но если не хочешь — не говори. Настаивать не буду. Хван даже отодвигается, предоставляя Феликсу больше места, и забирает с собой тепло. Феликс ёжится от внезапной прохлады и вновь зарывается в свой сугроб, обняв колени. Он совершенно не хочет вспоминать весну, свои слёзы и презрительные взгляды, сплетни и полное разочарование родителей в нём как в идеальном ребёнке. — Я и правда был идеальным ребёнком, — говорит он вслух, и Хван разворачивается к нему вполоборота. — А сейчас? — А сейчас я главное разочарование для родителей. — Ну не надо так. Возможно, когда-нибудь они поймут… — Не поймут, — отрезает Феликс. — Никто не поймёт. — Может, я пойму? Феликс замолкает и, кинув на Хвана задумчивый взгляд, высовывает нос из сугроба. — Я думал, что и правда нравлюсь ему, — тихо начинает он, и Хван весь превращается в слух. — Я был уверен, что он гей, почти на сто процентов. Мы дружили с детства, наши отцы работали вместе, но пару лет назад что-то изменилось. Прикосновения, взгляды, подмигивания, даже заигрывания — он всё чаще и чаще оказывал мне совсем не дружеские знаки внимания. Мы даже договорились вместе уехать в Москву, хотели поступить в один универ, и я всё ждал, что он со мной объяснится, но шли месяцы, а он продолжал молчать. Это было что-то между передружбой и недоотношениями, понимаешь? Но он мне и правда нравился. Он нравился, а вот девушки совсем нет. И я решился. Я просто не мог больше тянуть. И на день святого Валентина я написал ему письмо с признанием. А он прочёл его перед всем классом. — О нет, — качает головой Хван. — Как жестоко. — О да, очень. Я помню, как громко все смеялись, даже моя классная, представляешь? Тем же днём моих родителей пригласили к директору, и больше я порога школы не переступал. Меня отчислили даже без разбирательств. Мать свалила в деревню к бабке тем же вечером, пытаясь переварить свалившееся на семью дерьмо, а отец избил меня до полусмерти. На следующий день он подал на развод. Я стал позором маленького городка в одночасье. Отец предложил мамане купить хату в другом городе, только бы та побыстрее увезла меня. И она согласилась. Мать просто смирилась с ситуацией и согласилась на быстрый развод без делёжек и проблем в обмен на однушку здесь. Но чтобы купить хату в этой обшарпанной пятиэтажке и поскорее от меня избавиться, отцу пришлось добавить деньги, отложенные на мою учёбу в Москве. Я так надеялся, что в другом городе мне повезёт больше, что я смогу начать всё с нуля, обзаведусь друзьями, но… — Но нарисовался я и всё испортил. — Да, — Феликс смело смотрит своему недругу в лицо. — Ты всё испортил. Я бы смог привыкнуть к людям, смог бы найти для себя маленький уголок, даже смог бы запихнуть свою ориентацию куда подальше, но ты всё испортил. — Я так виноват перед тобой, — Хван смотрит в ответ не моргая. — И я хочу всё исправить. — И как же, а? Каким образом ты всё исправишь? — Ну не знаю. Поговорю с пацанами, скажу, чтобы не лезли… — Так они тебя и послушали. И что ты им скажешь? «Мальчики, видите того пидора? Вот его не трогайте, пожалуйста»! Так это будет? — Придумаю что-нибудь! — Лучше придумай, как отвалишь от меня навсегда. Феликса начинают душить слёзы, и он делает несколько глотков коньяка, надеясь, что алкоголь заглушит боль, скопившуюся в сердце. Даже тело уже не так болит, как душа. Ему обидно и неприятно вспоминать события последних месяцев, и он сам не понимает, зачем рассказал всё Хвану. Наверно, просто устал копить всё в себе. Он просто хочет, чтобы его выслушал хоть кто-нибудь, увидел настоящего, такого сломленного и уязвимого. Ирония в том, что этот кто-то оказывается его заклятым врагом. Феликсу уже всё равно на свою жизнь, и где-то в глубине души он чувствует какое-то облегчение. Тяжёлый груз, который он столько носил в себе, немного уменьшился, ведь его секрет теперь принадлежит кому-то ещё. И пусть Хван делает с этой информацией всё, что хочет, Феликсу уже наплевать на последствия. Но Хван не собирается бежать и трубить на всю округу его секрет. Он вообще не собирается никуда убегать от Феликса сегодня, да и как можно оставить человека, который держится на плаву только благодаря коньяку. — Хватит тебе на сегодня, — Хван отбирает бутылку, когда Феликс снова собирается к ней присосаться. — Эээ, ты сам её принёс, — икает Феликс, на которого коньяк действует удивительно быстро. — Погреться, а не набухаться на голодный желудок. Когда жрал последний раз? — Да хз, часов в семь, наверно. — Зря к моим не идёшь, там уже наверняка стол ломится от еды. При упоминании еды живот Феликса мигом отзывается бурчанием, но он старается не обращать внимания и сглатывает слюну. Есть хочется ужасно, но идти к незнакомым людям, поддавшись на уговоры человека, что изрядно подпортил жизнь, он не собирается, так что приходится терпеть. — А чё сам к своим не идёшь? Или собираешься встречать Новый год в падике? — Может, и хочу. — Реально дебил. Свали уже, а. — И оставить тебя тут замерзать? Ты правда этого хочешь, малой? Хочешь остаться в Новый год совсем один? — Я и так всегда один, — отвечает Феликс и трогает переносицу. — Мне уже не так больно, если ты беспокоишься, так что вали. — Да ты заебал, — хмыкает Хван, обыскивая карманы. — Пойду лучше покурю. Пойдёшь со мной? — А тут нельзя курить разве? Вот же банка. — Меня Минхо прибьёт, если я тут курить буду. Всё в квартиру тянет, — Хван выуживает пачку сигарет и, поднявшись, отряхивает штаны. — Пойдёшь? — Опять на улицу? — Не, на крышу. — Нет, спасибо, я только согрелся, — качает головой Феликс. — Как хочешь. Ты тут будешь? Ты ведь не сбежишь? — Мне некуда. — Ладно, я быстро, — Хван суёт коньяк в карман чисто на всякий случай и топает на девятый этаж. Феликс провожает его хмурым взглядом и, тяжело вздохнув, жмётся к перилам, словно мечтает с ними слиться. Когда где-то сверху хлопает дверь, становится совсем тоскливо. Пальцы начинают нервно постукивать по бёдрам, а по спине пробегает холодок. Без Хвана подъезд выглядит уже не таким миленьким, а в каждой тени и каждом скрипе мерещится что-то зловещее, и Феликс застёгивает свой сугроб на молнию, словно тот сможет уберечь его от любой опасности. Но опасности нет, лишь бесконечное чувство одиночества и собственной никчёмности. Единственный приятный момент за день — это извинения от человека, от которого он эти извинения и не мечтал получить. Но верит ли Феликс словам Хвана? Он не понимает. Но понимает, что так устал от одиночества и борьбы за своё маленькое существование, что готов поверить. Готов довериться хоть кому-то в надежде, что его наконец-то примут. Его размышления прерывает резкий звук. Где-то в глубине этажа хлопает дверь, и Феликс вскакивает на ноги. Страх, противный и липкий, ползёт по загривку, и он, не обращая внимания на боль в затёкших ногах, устремляется вверх по лестнице. После коньяка координация немного нарушена, но он умудряется добраться до восьмого этажа и ни разу не споткнуться. Чуть ниже слышатся шаги, скрип, и через несколько секунд к окну спускаются два парня. Чиркают спички, и темноту подъезда нарушают огоньки сигарет. Парни спокойно курят, о чём-то громко смеются, и Феликс выдыхает. До него нет никому дела. Парни незнакомые, но попадаться им на глаза Феликсу не хочется, и он тихонько, как мышенька, поднимается на самый верх.

***

Добравшись до выхода на крышу, Феликс протискивается в приоткрытую дверь, прижатую кирпичом, чтобы не захлопнулась, и оказывается на занесённой снегом крыше. Хлопья сыпятся сверху, как будто кто-то распорол подушку и вытряхивает её содержимое специально прямо на голову. Снежинки оседают на волосах, на носу и сразу же тают, соприкоснувшись с кожей. Феликс трясёт головой, пытаясь их скинуть, но снегопад такой сильный, что одна снежинка сменяется сразу тремя. Решив, что бороться с ними бесполезно, Феликс просто натягивает капюшон. Он оглядывается, но за стеной снега Хвана не видит. Феликс осторожно обходит кирпичный короб вентиляционной шахты, но и тут никого нет. Идти дальше он боится и просто возвращается к двери в надежде, что Хван скоро накурится и сам придёт. Но проходит минута, потом ещё одна, Феликс начинает вновь замерзать, но Хвана по-прежнему нет. Он переминается с ноги на ногу, застёгивает молнию до самого носа, суёт руки в карманы и продолжает вглядываться в снегопад, что потихоньку затихает. Всего пара минут, и снег прекращает сыпаться как из ведра, словно снежинки в подушке заканчиваются, и Феликс наконец-то понимает, куда попал. Вид с крыши просто восхитительный. Огоньки соседних многоэтажек, телевышка вдалеке и густая тёмная ночь. Феликс вглядывается в неё и ощущает первый укол страха. До него начинает доходить, что он на высоте нескольких десятков метров и что так высоко он ещё не забирался. Желание подойти к краю и взглянуть вниз, слава богу, отсутствует, но, кажется, оно есть у кое-кого другого. Хван стоит у самого края и наблюдает за тем, что происходит внизу. Он так близко к невысокому парапету, что у Феликса сердце останавливается от страха. — Хван! Хван моментально оборачивается и, стянув капюшон, непонимающе смотрит на сероватое облачко на фоне белого кирпича. — Феликс? Что ты тут делаешь? — Хван, отойди от края, пожалуйста, — продолжает вопить Феликс. — Эй, всё хорошо, — кричит в ответ Хван и, кинув окурок с крыши, возвращается. Он уже почти доходит до двери, как ноги подводят его, и он поскальзывается, смешно болтая руками в воздухе. — Хёнджин! Феликс держится за дверь одной рукой, второй хватается за ворот его толстовки и тем самым не даёт Хвану завалиться на спину. В его глазах плещется такой страх и такая паника, что у Хвана на миг щемит сердце. — Феликс, всё хорошо, я живой, — Хван осторожно накрывает чужую ледяную ладонь. — Всё со мной хорошо. — Ага, хорошо, — хрипит Феликс, уставившись на их руки, и чувствует, что собственное сердце вот-вот выскочит из груди. — Малой, дыши. Через рот. Феликс замирает, а потом делает глубокий вдох. Он так перепугался, что даже не заметил, как начал дышать через больной нос, и чуть не задохнулся. Его трясёт не то от страха, не то от холодного воздуха, а руки не слушаются. Он чувствует под пальцами тёплую и мягкую толстовку, а ещё чувствует, как чужое сердце бьётся слишком быстро. — Феликс, ты зачем на крышу полез, если высоты боишься? — Я не знал, что боюсь, — тихо отвечает Феликс и поднимает на Хвана испуганные глаза. — Я на крышах никогда не был. — Вот дурачок. Иди сюда, — Хван лишь устало вздыхает и, кое-как отодрав Феликса от двери, прижимает к себе. — Вот так, всё хорошо. Всё хорошо. Тот прячет нос в тепле его куртки, дышит тяжело и весь трясётся. Лишь спустя несколько минут Феликсу становится легче, паника отступает, и Хван тянет его прочь с крыши. Когда они оказываются возле лифта, Феликс, подгадав момент, выуживает бутылку из чужого кармана. Хван не против пары глотков и милостиво помалкивает. Ему и самому не помешает глотнуть, и он, добив бутылку, прячет её в карман. — Извини, я всегда курю в том месте. Я не боюсь высоты и даже подумать не мог, что сейчас там так скользко, — пытается оправдаться он, не сводя с Феликса внимательных глаз. — Ничего, это мне не следовало туда лезть. Там просто какие-то пацаны покурить вышли, и я испугался, и решил, что с тобой я буду… …с тобой я буду в безопасности… — Что со мной? — Так, ничего, — вовремя затыкается Феликс и лезет в карман за телефоном. — До нового года меньше часа. Тебе пора к своим. — Я тебя не кину, малой. — В таком случае нам пора прощаться. — В смысле прощаться, — не понимает Хёнджин. — Я, пожалуй, пойду, — тихо отвечает Феликс и проводит ладонями по пуховику, стряхивая снег. — Ты не против, если я куртку завтра отдам? Или послезавтра. — Ты домой? Ты же сказал, что тебе туда нельзя. — Нельзя. Но и ты от меня никак не отстанешь. Да и вообще страшновато тут у вас, — Феликс подходит к лифту и жмёт на кнопку. — Счастливого Нового года. Извини, что доставил столько проблем. — Не уходи, — просит Хван, сверля взглядом чужую спину. — Отпразднуй со мной, с нами. Останься. — Нет, спасибо, — уже в который раз за вечер отказывает Феликс, продолжая жать на кнопку, а лифт и не думает ползти. — И куда ты пойдёшь? Будешь бродить по улицам в мороз? — У меня тоже подъезд есть. Там, конечно, так не спрячешься, но как-нибудь переночую. — Феликс, сука, не дури. — Вали уже праздновать, — кидает Феликс через плечо, и его лицо озаряет улыбка. — Ну наконец-то. Лифт распахивает свои скрипучие двери, и Феликс уже собирается сделать шаг, как чувствует на своих плечах тяжесть. Хван тянет его на себя, буквально отрывает от лифта и прижимает спиной к груди. — Не уходи, пожалуйста. — Да чего ты прицепился, — начинает злиться Феликс, когда понимает, что из хватки ему не выбраться. — Ну пожалуйста, отпусти меня. Зачем я тебе вообще, на хуй со мной… — Ты мне нравишься. Тихое признание заставляет замереть. Хван медленно выпускает Феликса из объятий, но тот даже не пытается пошевелиться. Просто стоит, а лифт закрывает свои двери. — Ты правда мне нравишься, — уже смелее произносит Хван. — Как парень. Феликса словно током прошибает. Он дёргается, словно вырывается из пучины сна, и, развернувшись, непонимающе смотрит Хвану в глаза. — Что ты сказал? — Что ты мне нравишься. — Вот, значит, как, — с грустью вздыхает Феликс. — Вот какой у тебя план. — Я не понимаю… — Я понимаю! Ты втёрся в доверие, узнал все подробности моей жизни и решил ударить в самое больное место, верно? Ты знал, что я гей, но картинка была неполная, зато теперь всё в твоей башке сложилось? — Феликс делает шаг вперёд, а Хван, чисто на всякий случай, один назад. — Ты реально думаешь, что я на это поведусь? Как я могу тебе нравиться, если ты вечно шляешься с какими-то девками? Я же сам видел! Да и сейчас у тебя наверняка есть девушка, и к своим ты меня зовёшь не просто так, верно? Что вы задумали со мной сделать, а? — Малой, ты дурак или как? Ты слышишь, о чём я вообще тебе говорю? — И ты думаешь, я тебе поверю? Ещё шаг, и Хван оказывается прижатым к стене, а Феликс смотрит на него с такой ненавистью, что волоски на теле поднимаются дыбом. Хван знал, что будет непросто, но что ненависть к нему поселилась в сердце Феликса так глубоко, даже представить не мог. — Феликс, нет никакого плана по твоему убийству. И всё, что я говорю, правда. Ты мне нравишься, и давно. Да, сначала я тебя возненавидел, но после рассказа своего друга об истинном твоем переезде сюда я словно взглянул на тебя под другим углом. И этот угол мне понравился. Мне было стыдно за своё первое впечатление о тебе, за своё поведение, и чем чаще я тебя видел, тем больше хотел поговорить, подружиться. Просто прикоснуться. Ты же на вид словно облачко нежное со своими волосами пушистыми, и к ним прикоснуться хотелось больше всего. Но я просто не знал, как к тебе подступиться, ведь каждый раз, когда мы виделись, ты смотрел на меня с дикой ненавистью, а я не понимал почему. Я решил, что я тебе просто не нравлюсь, и так и не смог подойти, о чём жалею, ведь видел, как тебя доставали. Видел и ничего не делал. А потом ты мне приснился. И ещё раз, и ещё, и о таких снах точно пацанам не рассказывают. Я был сбит с толку, я не понимал, что со мной происходит и почему на девчонок больше не встаёт, а потом увидел, как ты улыбаешься, и понял. Спустя много месяцев увидел, как ты улыбаешься в столовке какой-то однокласснице, и окончательно всё понял. И нет у меня никакой девушки, давно нет. И друзья мои ждут тебя сейчас в квартире, ведь я давно признался им, что ты мне нравишься. И я предупредил, что буду с другом, чтобы они не забыли поставить лишнюю тарелку на стол. Феликс, я не хочу тебя обижать, я хочу обнимать тебя, шутить свои нелепые шутки, хочу, чтобы ты смеялся до слёз, и целовать… Поцеловать хочу. Хван замолкает, устав от своей длинной речи, и с опаской поглядывает на притихшего Феликса. Тот стоит как вкопанный, переваривая услышанное, и даже не моргает. — Феликс, — тихо зовёт его Хван, понимая, что пауза затягивается. — Ты меня слышал вообще? Понял, что я сказал? — Понял, — кивает Феликс, больше не в силах сдерживать слёзы. — Как же я тебя ненавижу. Он налетает на Хвана с кулаками, лупит по груди, плечам, заряжает по носу. В нём не так уж много сил, но этого достаточно для пары неплохих синяков и царапины под скулой. — Ну давай же, отвечай, — злится Феликс, когда понимает, что Хван и не думает сопротивляться. — Въеби же мне. — Не собираюсь, — Хван лишь распахивает куртку. — А ты бей. Я заслужил. — Вот же ты сука! Как же я тебя ненавижу, — Феликс моментально теряет интерес к драке. — Ненавижу и, блять, боюсь. Он пятится к лифту и, видя, что Хван за ним не идёт, жмёт на кнопку. На его счастье, лифт никто не угнал, и он, протиснувшись в двери, жмёт на первый. Хван провожает его тяжёлым взглядом, от которого стынет кровь в жилах, но не двигается с места. Двери не спешат закрываться, а Феликс продолжает жать на несчастную кнопку, словно это поможет. — Ну давай же. Двери медленно начинают закрываться, разбавляя ночную тишину противным лязгом, и лишь тогда Феликс выдыхает. Он до одури боится, что Хван за ним пойдёт, а тот словно читает мысли и отрывается от стены. Его руки с трудом раздвигают двери в последний момент, те скрипят, но поддаются, и Хван протискивается в образовавшуюся щель. Он жмёт на кнопку отмены, а у Феликса сердце падает куда-то в пятки. — Пожалуйста, отстань от меня, — шепчет он сквозь слёзы и вжимается в угол, трясясь от страха. — Пожалуйста. — Я не могу, — спокойно отвечает Хван, когда двери закрываются. — Я понимаю, что пугаю тебя, но по-другому не могу, прости. — Но почему? Неужели не нашлось другой игрушки? Феликс чувствует, как трезвеет прямо на глазах. Он продолжает плакать, обнимает себя руками, и понимает, что сил справиться с Хваном у него не хватит. Он пытается придумать, как выбраться из чёртового лифта и сбежать подальше от психопата, как дотянуться до кнопок, возле которых стоит Хван, и куда бежать, если всё же сможет выбраться из дома. — Ты не игрушка, малой, не говори ерунды. Но ты не оставляешь мне выбора. Я не прощу себя, если не достучусь до тебя сегодня. Просто вслушайся в мои слова… — Да не хочу я, как ты не понимаешь! Не хочу даже видеть тебя, не то что слушать! — Вот видишь, что ты делаешь? — Хван садится на корточки и, прижавшись затылком к холодной стене, взирает на Феликса снизу вверх. — Ты обвиняешь меня в том, что я испортил твою жизнь, и ты прав. Я не разобрался, сделал поспешные выводы, но я извлёк урок, я извинился и всячески пытаюсь загладить вину, а что делаешь ты? Ты не даёшь мне и шанса. Ты поступаешь так же, понимаешь? Судишь по прошлому, даже не пытаешься понять меня, выслушать. Как же до тебя достучаться, как подружиться, как доказать, что я нормальный парень, если ты и шанса на это не даёшь? Ты просто сбегаешь, как последний трус! Хван устало прикрывает глаза, лишь бы не смотреть на Феликса. Он чертовски устал стучать в дверь, которую даже на цепочку приоткрыть не могут, но и отпустить Феликса не может, прекрасно понимая, что к этому разговору они больше никогда не вернутся. Феликс никогда не подпустит его так близко, как сейчас, не позволит даже заговорить с собой, и, кажется, будет абсолютно прав. — Ты сумасшедший, знаешь? — решается заговорить Феликс. — Твои друзья правда знают, что я тебе нравлюсь? — Правда, — кивает Хван. — А к чему вопрос? — Поехали знакомиться, что ли, — Феликс подаётся вперёд и нажимает на семёрку дрожащей рукой.

***

— Квартира? — Сюда. Хван указывает на нужную и ищет ключи. Это запасная связка, которую Минхо выдал ему чисто на всякий случай, на праздник, просто чтобы не отвлекаться от готовки. Щёлкает замок, Феликс смело ступает в небольшую полутёмную прихожую и даже не успевает оглядеться, как замечает на себе кошачий взгляд. — Привет, — спокойно здоровается Минхо, выходя из кухни с очередным салатником. — Вы чего так долго? — Ну извините, — закатывает глаза Хван. — Дела были. — Здравствуйте, — Феликс теряет всю свою храбрость, когда на шум из комнаты выходят ещё пара человек. — И вам. — Ребята, это Феликс. Мой плюс один. — Да мы поняли. — Чей, знаем его. — Феликс, что с твоим лицом? — щурится Минхо, оглядывая гостя. — Это кто тебя так? Неужели Хёнджин? — Нет, конечно нет. Он скорее спас меня, — Феликс изо всех сил пытается улыбаться. — Просто день сегодня странный. Сначала пиздюлей получил, а потом признание в любви. — В любви? — Ага. Ну вы же ведь в курсе, что я нравлюсь Хёнджину, верно? — Феликс косится на явно ничего не понимающего Хвана и снова переводит взгляд на Минхо. — Или нет? Ну в любом случае можете нас поздравить, мы теперь вместе. Феликс улыбается самой невинной улыбкой, хватает Хвана за ворот куртки и целует, хотя это мало походит на поцелуй. Просто прижимается своими губами к чужим и дымным, но Хван не отвечает. Просто стоит. Секунда. Две. Три. Феликс чувствует, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в ткань чужой куртки. Он не понимает, что делает, зачем делает, но не может остановиться. Наконец он отстраняется и поворачивается к Минхо, уже предчувствуя его реакцию, и натыкается на шесть пар глаз. Пока он целовал Хвана, посмотреть на это зрелище вышло ещё трое человек, и теперь вся компания замирает в шоке от увиденного. Феликс готов провалиться сквозь землю от стыда и мысленно готовится получить пиздюлей за свою выходку. — Ребята, все в комнату. Кажется, голубкам нужно поговорить. Минхо запихивает компанию в комнату и, кинув на Хвана сочувственный взгляд, закрывает дверь. — Но, — Феликс, ждущий совсем другую реакцию, теряется. — Куда? Он переводит взгляд на Хвана и тут же об этом жалеет. Тот всё так же молчит, а тяжёлый взгляд наполнен грустью и… разочарованием? Феликс не уверен, но это хуже любого гнева. В этом взгляде — немой вопрос, на который у Феликса ответа нет, и он отводит взгляд, не в силах выдержать это молчание. — Хван… я… — начинает он, но слова застревают в горле, словно ком. — Я… Не успевает Феликс закончить фразу, как Хван внезапно срывается с места. Всё происходит слишком быстро, Феликс не успевает среагировать и в следующее мгновение оказывается прижатым спиной к стене. Он зажмуривается, ожидая удара, но чувствует лишь поцелуй. Нежный и ласковый, совсем не такой, как его неуверенное прикосновение секундами ранее. Губы Хвана мягко касаются его губ, словно пробуя, изучая, словно спрашивая разрешения. Он действует осторожно, старается не касаться больного носа, и Феликс замирает, а дыхание спирает. Это совсем не та реакция, к которой он готовился. Он ожидал гнева, непонимания, отторжения, он был готов получить пиздюлей от всей компании, но никак не ответного поцелуя. Хван целует его медленно, почти робко, словно боится спугнуть. В этом поцелуе нет напора, нет страсти, лишь какая-то тихая нежность, и Феликс чувствует, как начинает задыхаться. — Ты не можешь быть таким, просто не можешь, — он находит в себе силы отстраниться и всхлипывает, уставившись на чужие влажные губы. — Просто не можешь, не можешь. — Ты правда думаешь, что ты единственный гей на земле? — со смешком отвечает Хван и, обхватив лицо Феликса ладонями, целует вновь. Поцелуй становится глубже, чувственнее, и Феликс просто не может сопротивляться. Ему наплевать, подглядывают ли сейчас за ними или нет, ему важны лишь эти губы. Он цепляется за них неумело и отрывисто, неосознанно прикрывая глаза, жмётся ближе и обхватывает Хвана за шею. Воздуха начинает не хватать. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша, и Феликс чувствует себя растерянным и счастливым одновременно. Он не знает, что сказать, что сделать, и просто тонет во взгляде напротив. — Ты сумасшедший, малой. Тебя спасло от неминуемой смерти лишь то, что мои пацаны действительно знают о моих чувствах к тебе. Ты же понимаешь, что мог сейчас просто быть избитым и закопанным в сугроб? — Понимаю, — Феликс вытирает слезинки, выступившие в уголках глаз. — Просто ты так меня разозлил и испугал, что я просто не увидел другого выхода! — Извини за это, — Хван ласково поглаживает веснушчатые щёки. — Просто я понял, что если сейчас тебя отпущу, то больше не увижу. — И спасибо за это, — Феликс оставляет робкий поцелуй на его щеке и улыбается той самой лучезарной улыбкой, что так нравится Хвану. — Вот же дурила, — Хван прижимает к себе Феликса и мягко поглаживает по спине. — Ну ничего, я обломаю все твои шипы и выкину в мусорку. Все выкину. — Выкинь, — Феликс совсем не против, если Хвану ничего не будет мешать его обнимать. — Твоему упорству можно позавидовать, но с чего ты решил, что я отвечу тебе взаимностью? С чего взял, что ты мне нравишься? — Я просто знал это. — Так не бывает. — Согласен, — тихо смеётся Хван. — Просто однажды я заметил, как ты исподтишка наблюдаешь за мной. И это был не взгляд, полный ненависти, скорее он был наполнен тихой грустью. Я смотрел на тебя точно так же. А потом заметил, как ты постоянно пытаешься попасться мне на глаза. — Что за бред, не было такого. — Было-было. Почти каждый день ближе к пяти часам ты выходил из дома, направлялся к моему и просто обходил его вокруг. Сначала я думал, что ты ходишь в магаз, но потом понял, что обойти с торца быстрее, и начал наблюдать. Я понял, что подъезд ты мой знаешь, но в какой квартире я живу — нет, и что никто из твоих одноклассников вообще в этом доме не живёт. Каждый раз проходя мимо ты кидал неловкий взгляд на окна, словно выискивал кого-то, и если у подъезда никто не сидел, быстро проходил мимо, потом сзади дома и возвращался домой. Но если у подъезда сидел я или просто кто-то из моей компании, ты проходил мимо, тёрся минут десять с торца и шёл обратно к себе снова мимо подъезда, а не сзади дома. Надеялся, что я выйду и присоединюсь к друзьям? Ты словно ждал, что я тебя замечу, обращу внимание на постоянно трущегося рядом непонятного пацана. Ты ждал какой-нибудь реакции, ты был готов получить пиздюлей, но всё равно каждый день как по часам ноги несли тебя ко мне. Феликс, ты был везде. Может и неосознанно, но ты пытался быть ближе к объекту своей ненависти. В школе, в столовой, по пути в магазин — я везде видел тебя. Первым эту тенденцию, кстати, заметил Минхо, а потом и уже все остальные. Ну а теперь скажи, что я всё это придумал? — Не придумал, — тихо отвечает Феликс, пряча красные щёки в ворот своей куртки. — Прости. Я не думал, что так палился. Я думал, что перееду в другой город и забуду всё плохое, зарою любовь в землю, забуду того парня. Но я встретил другого. С тех самых пор, как ты испортил мне жизнь, я больше не мог ни о ком думать, только о тебе. Я чувствовал себя самоубийцей каждый раз, когда подходил к тебе ближе чем на десять метров. — Я так и понял. И если что, у меня девятая квартира. И окна выходят и туда, и сюда. — Тоже третий этаж? — Ага. Хван снова целует, и Феликс наконец-то расслабляется. Вся нервотрёпка позади, и он даже благодарен мудакам, что избили его сегодня, за новогоднее чудо. — Эй, ребята? — дверь комнаты приоткрывается, и из неё выходит парень в смешной футболке с динозавром, блюющим радугой. — Я, конечно, всё понимаю, но у нас скоро куранты. Вы присоединяться собираетесь? — Идём, Джисон, — отвечает ему Хван и подталкивает Феликса вперёд. — Слушай, а у тебя нет никакой одежды ему? И ещё нужно раны обработать. — Сейчас найду всё. Феликс, ты ещё успеешь в душ сходить, давай провожу. Феликсу неловко за свой внешний вид, и он, разувшись и отдав куртку Хвану, плетётся за Джисоном. Тот показывает, как включать воду, и уходит за полотенцем, а Феликсу становится неловко ещё больше, когда Джисон спрашивает, нужно ли ему чистое бельё. — Так чья это квартира? — спрашивает Феликс Хвана, когда Джисон скрывается в комнате. — Его? — Минхо. — Ааа. А он его брат, что ли? Я часто видел вас всех вместе. — Не брат, — смеётся Хван, моя руки. — Джисон — его парень. — Парень? Феликс от удивления открывает рот, но больше ничего спросить не успевает. Джисон приносит ему полотенце, чистую чёрную футболку и такие же спортивки и изгоняет Хвана в комнату, заявив, что сам всё обработает.

***

Феликс заходит в комнату и чувствует на себе множество глаз. Он новенький среди банды, и всем любопытно, кто смог завоевать сердце Хвана. Феликсу неловко, и, чтобы не смотреть на людей, он разглядывает комнату. Окна наполовину зашторены и украшены бумажными снежинками, невысокий комод в углу служит подставкой для телика, по которому крутится какой-то концерт, а длинный шкаф занимает почти всё место со стороны двери. Кровать отсутствует, но её заменяют сразу два дивана, что стоят друг напротив друга, словно обнимая новогодний стол. Тот занимает почти всё оставшееся пространство в комнате и пододвинут максимально близко к одному из диванов. Ребята еле за ним помещаются, кто на диване, кто на табуретках, принесённых из кухни, но никто не жалуется. К удивлению Феликса, на столе не коробки с пиццей и дешёвое пиво, а вполне праздничный набор закусок: несколько салатов, целый таз оливье, а также огромная тарелка с дымящимися куриными ножками и цельной варёной картошкой. Из алкоголя — шампанское, правда, самое обычное, советское, светлое пиво, бутылка коньяка и пара бутылок водки. Видно, что ребята неплохо подготовились, а не просто собрались побухать, постарались над атмосферой, и даже украшенная разноцветными игрушками живая сосна, примостившаяся в углу, выглядит вполне бодрой. — Привет, малой, — салютует Феликсу Минхо, разливая водку по рюмкам. — Будешь? — Я? Наверное, нет… — Он коньяк пил, — говорит Хван, сидящий с краю на диване. — Может, лучше не мешать? — Я вообще, наверно, пить не буду, — краснеет Феликс. — А как же проводы старого года? Давай тогда коньячку. Пока Минхо открывает коньяк, Хван тянет Феликса к себе и сажает на колени. — Посидишь со мной? Стульев всё равно больше нет, — хитро подмигивает он, хотя Феликс уверен, что ещё один человек на диване спокойно поместится. — Больно хитрая рожа у тебя, Хван. — Стараюсь, — Хван обнимает Феликса за талию и обращается к ребятам. — Милые мои мальчики, знакомьтесь, кто ещё не знаком. Это Феликс, мой парень. — Привет, Феликс, — хором доносится отовсюду сразу, и Феликс неловко улыбается. — Смотри, кошачья рожа перед тобой — это Минхо, рядом Джисон, но ты их уже знаешь. Ещё рядом Чани, с торца примостился Чанбин, а на диванчике с нами тусит мелкотня — Сынмин и Чонин. И сегодня они отвечают за шампанское. — Продырявите мне дырку в потолке — продырявлю очко, — грозит им вилкой Минхо. — Это ты не нам угрожай, — отвечает Чонин. — Это Джи… Хван награждает его смачным подзатыльником, пока тот не успел наговорить себе на безалкогольный Новый год, и Чонин расстроенно потирает голову. По комнате разносится ржач, и вся неловкость Феликса куда-то испаряется. Они просто дети. Большая шумная компания подростков, а не страшная банда, какой всегда видел их Феликс. — Боишься? — шепчет ему на ухо Хван, но Феликс отрицательно мотает головой. — Ну и правильно. Звучит смех, рюмки опустошаются за старый год, и самые младшие с блеском открывают шампанское. На всякий случай под столом, а то мало ли. — Феликс, ты будешь желание загадывать? — Джисон протягивает ручку и клочок бумаги. — До курантов три минуты, боевая готовность. — Желание? — Нужно записать желание, поджечь, кинуть в шампанское и выпить, пока бьют куранты. Сейчас товарищ договорит, и дерзай. — Ааа, понял. Видел, но не пробовал. — Самое время попробовать что-нибудь новенькое, да? — смеётся Хван и чмокает в плечо. — И обязательно выпьем на брудершафт. Феликс в ответ лишь закатывает глаза и сползает с чужих коленей, чтобы Хван не видел, что он пишет. Долго думать не приходится, и уже через минуту он делает тест, успев записать желание, как ему кажется, всего за три секунды. Ещё столько же на поджечь, потом выпить… Он должен успеть. — Аккуратнее со свечами, — просит Чанбин, зажигая три свечи, расставленные в разных уголках стола, чтобы ни у кого точно не возникло проблем с зажигалками в самый ненужный момент. — Мелкотня, где шампанское? Шампанское разливается вовремя, свечи не подводят, и Феликс кидает в бокал сожжённый наполовину листочек. Пальцы всё же немного пострадали, но его это мало волнует. Он скрещивает руки с Хваном и, подмигнув, выпивает. Бумажку приходится доедать прямо в процессе, но это лучше, чем участь Чана. Тому не повезло больше всех. Он подготовил слишком большой листок, и тот не успел до конца сгореть. Расстроенный Чан просто жуёт его, как какой-нибудь козёл, и вздыхает, что теперь желание хрен сбудется. — С новым годом, малой, — Хван целует Феликса, наплевав на людей рядом. — С новым годом, Хванушка, — улыбается счастливый Феликс, вновь усаживаясь на его колени. — Это что? Повышение? — Возможно. — А теперь всем жрать, — орёт Минхо и первый налетает на курицу.

***

Уже через пятнадцать минут от горячего ничего не остаётся, а под столом образовывается кучка бутылок. Феликс не торопится с едой. Во-первых, он так себе едок, а во-вторых, всё ещё жутко стесняется, но Хван накладывает ему три салата, и есть приходится. Феликс почти ни с кем не начинает болтать сам, лишь отвечает на вопросы и просто наблюдает за друзьями Хвана. Чан и Чанбин пытаются до кого-то дозвониться, и, как потом выясняется, до своих девушек, Сынмин сидит тише всех, с кем-то переписываясь, Минхо с Джисоном слиплись пельмешками, и лишь один Чонин бухает как не в себя. — Мелкий, притормози, а? — просит Минхо, и Чонин с сожалением ставит шампанское на место. — Будешь же всё утро блевать. И сам убирать. — А пиво можно? — Пиво можно. — Суровый ты папка, — улыбается Феликс, немного поплыв с двух бокалов шампанского и коньячка. — По-другому с ним нельзя. Ему всего шестнадцать. — Ого, действительно нельзя. Так вы все ещё учитесь? Или как? Просто тебя и Джисона я вижу довольно часто, но не в школе. — Я закончил два года назад, — отвечает Минхо. — Но ты бы всё равно меня в ней не увидел бы. Я детдомовский. — А как это? — Феликс непонимающе оглядывается на Хвана. — Ты же сказал, что квартира его? — Она моя. Но давай всё по порядку. Я Минхо, и мне двадцать лет, — Минхо указывает пальцем на себя, а потом обводит комнату. — А это моя квартира. Если короче, то моих предков лишили родительских прав ещё лет пятнадцать назад, и я загремел в приют. Но, как оказалось, у меня всё это время была бабка, просто в то время у неё не было денег на моё воспитание. Год назад бабка померла, оставив мне квартиру, так что теперь я не детдомовский бомжара, а элитный жених с недвижимостью. — Да-а, элитный, — ржёт Джисон, прижимаясь ближе к своему парню. — Конечно элитный. Ты же поэтому согласился сбежать ко мне? — Только из-за хаты, да. — Эх, так и знал, — притворно сокрушается Минхо и вновь обращается к Феликсу. — Ну вот. При переезде я и познакомился с Хваном, он мне ещё с ремонтом помогал, а ещё через полгода смог договориться с приютом и забрал Джисона к себе. — Ты тоже оттуда? — удивляется Феликс, наливая себе ещё. — И я тоже, — улыбается Джисон. — Минхо договорился, что я буду жить с ним, но на всякие экзамены и проверки я мотаюсь в приют. Но через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, и каторге конец. — Это очень здорово в таком возрасте иметь свою квартиру, хоть и маленькую. Выпьем за это. — А я о чём, — довольный Минхо чокается с Феликсом, и они залпом выпивают. — И такого парня. Под общий гогот бокалы осушаются и наполняются вновь, а Феликс переводит взгляд на Чана. Алкоголь развязывает язык. Очень хочется узнать и его историю, но он не решается. — Они тоже из приюта, — Минхо следит за взглядом Феликса, и Чан с Чанбином синхронно поворачивают головы. — И мы все корейцы, — отмечает Феликс. — Удивительно. — Ничего удивительного, — улыбается Чан. — Это восток, тут наших дохера. А так да, мы тоже сиротки. Мои переехали в Россию, когда мне было десять, и почти сразу попали в смертельную аварию, а Чанбин… А можно вообще о таком говорить? — Думаю, ему можно доверять, — оглядывает всех Чанбин и переходит на шёпот. — Я тоже из Кореи. Только не из той. — В каком смысле не из той? — не понимает Феликс. — А из какой? — Северной. — Ааа. Стоп, чего? — Мои предки смогли сбежать из этой жопы, когда мне было четыре. Ну как смогли, — чешет затылок Чанбин, подбирая слова. — Короче, меня перевезти смогли, а их убили на границе. Вот. — Боже, извини. Мне очень жаль. — Да ниче страшного, я почти их не помню, так что не болит. — А вы, получается, тоже? — Феликс обращается к Чонину, посасывающему пиво. — Не, мы местные. Ну как местные. Живём в этом дворе, только учимся в соседнем районе. — Понятно. А как насчёт тебя? — Феликс откидывается Хвану на грудь и скрещивает его руки на своей талии. — У меня двушка и вполне адекватная мать, я вас познакомлю. Скоро мне ёбнет восемнадцать, я закончу школу и, возможно, поступлю во Владивосток. — Почему туда? — В Москву далековато, тут делать нечего, а это единственный ближайший крупный город. И там очень классно. И тем более на первое время я уже накопил. — Богатенький. — Работаю. — У тебя есть работа? — удивляется Феликс. — И какая же? — Комплектовщиком подрабатываю на складе. Вместе с Минхо. Беру пару ночных смен в неделю, в основном на выходных, чтобы нормально отоспаться, плюс за них ещё и платят больше. — У тебя крутой парень, Феликс, — подмигивает Минхо. — А как насчёт тебя? Расскажешь о себе? — Даже не знаю, с чего начать, — мнётся Феликс, понимая, что причину переезда всё равно озвучить придётся. — Феликс Ли, семнадцать лет, — отвечает за него Хван. — Его выперли из города, потому что мудак, в которого он был влюблён, опозорил его на всю школу. Нет, на весь город. Это если вкратце. Батя — мразь та ещё. Живёт с матерью в однушке, та работает в магазе бытовой химии и, судя по всему, получает меньше меня. Учиться ещё полгода, как и мне. А, и ещё он любит котиков, весну, голубой цвет, ненавидит запах хризантем и тыкву, биологию и химию и терпеть не может меня. А, нет, по последнему отбой. — Ты всё это откуда знаешь? — шокированный Феликс тыкает Хвана в плечо. — Как вообще ты узнал про тыкву? — Я же говорю, наблюдал за тобой. И в столовке ты всегда игнорируешь тыквенный сок. — Он сталкер, не ведись, — впервые за вечер подаёт голос Сынмин, чем вызывает всеобщий хохот, и лишь Хван смотрит укоризненно. — Я помню всё это, потому что люблю тебя, — тихо шепчет он Феликсу на ухо. — Правда? — Правда. Феликс окончательно сдаётся. Лёд тает, и сердце словно начинает биться быстрее. Его желание сбылось так скоро, ужасный год остался позади, а ещё его приняли в маленькую разношёрстную стаю, где он уже чувствует себя как дома. — Так что же с тобой всё-таки случилось? — продолжает Сынмин. — Что с лицом? — Если не хочешь, не отвечай, — предупреждает Феликса Хван. — Да ладно, — Феликс лишь пожимает плечами в ответ. — Ничего такого в этом нет. Короче, мой папаша, тот ещё мудила, бросил нас с мамой после скандала, и мы переехали сюда. Сначала всё было хорошо, но недавно она нашла себе нового мужика. Она сказала, что это просто «мужчина её мечты», и притащила сегодня знакомиться. И это просто треш. Жирный ублюдок с бородой до пола и воняющий рыбой. Я просто не понимаю, что она в нём нашла. Короче, мы посрались, а так как мне особо линять некуда в однушке, я заперся на кухне, и она послала его со мной поговорить. По-мужски. Ну, мы посрались ещё раз, и я сбежал. — Это он что ли тебя так? — подаёт голос Джисон, но Феликс мотает головой. — Нет. Но он реально мерзкий. И я не знаю, как от него избавиться теперь. — Матери, я так понимаю, похуй? — Ага. — Но избавиться от него надо, — соглашается Хван. — Следует познакомиться с тестюшкой как можно скорее. — Правильно, — поддерживает Минхо. — А то мало ли что. Может, он маньяк какой. Или педофил вообще. — Да ну нет, — задумывается Феликс, и его лицо мрачнеет. — Нет, не может быть. — Малой, он что-то тебе сделал? — Хван осторожно касается тонкой шеи, заставляя Феликса взглянуть на себя. — Он что-то сделал, верно? — Да нет вроде. Ну, он втирал мне, что так с мамой нельзя, прижав к холодильнику. Просто в кухне больше места нет, и… и за талию держал. — Пиздец. — Мудила конченый. — Это звоночек. — Я ему яйца оторву, — взрывается Хван. — Прогуляемся до твоего дома? — А ну тихо всем, — шикает Феликс. — Никто никуда не пойдёт. Не хватало ещё драки на пустом месте. — Но ты ведь скажешь, если такое снова повторится? — Конечно. И вообще, я на чём остановился? — Ты сбежал. — Точно. Ну вот. Я выбежал прям в чём был. Без куртки, только телефон захватил. И, судя по тому, что мне ни разу не набрали, я сделал правильный выбор. Но мне не повезло напороться на трёх пьяных придурков. Они неплохо так меня отмолотили и скинули в сугроб. Я, наверно, полчаса так пролежал. Я думал, я умру там. Но потом меня нашёл Хёнджин и смог затащить в подъезд. Ну как-то так. — Пиздец у тебя приключения, — вздыхает Чонин, расправившись с очередной банкой пива. — А чё за чуваки были? Местные? — Не знаю, но молодые. Я помню только, что один был лысый, а у ещё одного татуха какая-то на запястье. — Не помнишь какая? — щурится Минхо, перебирая всех своих знакомых. — Неа. — Жаль. — Не черепушка с пауком, вылезающим из глазницы? — подаёт голос Сынмин, и все оборачиваются на него. — Может быть. — Ты знаешь, кто это? — в глазах Хвана загорается надежда, и Сынмин кивает. — Бинго! А где искать чувачков? — Ты не поверишь. Сынмин, ухмыляясь, встаёт, открывает дверь на балкон и манит всю компанию за собой. Вид с седьмого этажа просто прекрасный, и он указывает на гаражи, что вытянулись гусеницей всего в пятидесяти метрах от дома. — Видите, костёр горит? Лысого гараж. Они сегодня тут празднуют, наверно шашлыки мутят. — Так кто это? — Феликс пытается что-нибудь рассмотреть, но видит лишь маленький огонёк. — Моего брата одноклассники. Бывшие. Ушли после девятого, доучиваются в шараге. Это должны быть они. — Сейчас проверим, — Минхо первым покидает балкон. — Вот она, кошачья ярость, — потирает ручки Хван и заталкивает Феликса в тепло. — Народ, надеваем курточки. — Вы что задумали? — не понимает Феликс, но ему заранее это не нравится. — Вы же не к ним собрались? Блять, вы же не банда, вы не полезете драться? — Мы просто хотим поздравить ребяток с Новым годом, не более, — смеётся Чан и подмигивает Чанбину. — Может, и подарочки захватим. — А может, ну его? Давайте дома посидим, в тепле, телек посмотрим. — Ты, малой, и посмотришь. Ты останешься дома, — отвечает Хван, обуваясь. — Ну уж нет. Если вы идёте, то и я с вами. — Феликс, сиди дома. Тебе уже досталось. — Я с вами. Тем более вдруг это не они? Я же их узнаю, а вы можете просто прицепиться не к тем и получить. — Хорошо, но только держись в стороне, ладно? — Ладно.

***

Гаражи в ночи выглядят зловеще, словно огромные тени, выросшие из-под земли. Ветер завывает, разнося по округе запах жжёной резины и дешёвых сигарет. Снег хрустит под кроссовками, как раздавленные стёкла. Дыхание вырывается белым паром, смешиваясь с морозным воздухом, а ярость клокочет внутри, разгоняя кровь по венам. Феликс сугробиком плетётся в самом конце процессии, то и дело шмыгая больным носом. Ему холодно и страшно, но интересно. Хван то и дело оборачивается, проверяя, всё ли в порядке. Он бы с удовольствием пошёл рядом, но дорогу так замело, что приходится идти гуськом строго по следам друг друга. Дорога до нужного гаража пролетает незаметно. Они подходят тихо, и орущая музыка им только на руку. Гараж небольшой и типичный для таких мест. Стены, выкрашенные когда-то в тускло-зелёный цвет, теперь покрыты копотью и ржавыми потёками. На полках кучи запчастей, инструменты, банки с краской и всякая всячина, скопившаяся за годы. Вместо стола — капот ржавой десятки, заставленный немудрёной снедью типа солёных огурцов, хлеба, каких-то нарезок и бутылок с алкоголем, запотевших от мороза. Кривой мангал вот-вот развалится от тяжести угля, а рядом в сугробе примостилась большая кастрюля с мясом. Подошедших замечают не сразу, но это лишь на руку Феликсу. Лысого он узнаёт сразу, а там и татуху замечает. — Это они, — кивает он Минхо, и тот выходит вперёд. — С Новым годом, пацаны, — улыбается тот самой искренней улыбкой на свете. — Чё, как жизнь? — Вы, блять, кто ещё? — подаёт голос один из пацанов, и вскоре путь в гараж перегораживают пять человек. — Деды Морозы, — ржёт Чан. — С подарками. — Ребят, уебывайте, а. — Не можем, чуваки, вы уж поймите, — Хван выводит Феликса вперёд. — Помните его? — Ну хуй знает. — Вы, мальчики, сделали ему сегодня очень больно. И зря. Первый удар прилетает неожиданно и от души. Лысый еле сохраняет равновесие, но через пару секунд уже летит на Хвана. Тот только успевает отпихнуть Феликса подальше и в самый последний момент блокирует удар. Завязывается потасовка. Кулаки свистят в воздухе, приглушённые крики разносятся по округе. Хван, хоть и уступает Лысому в габаритах, двигается быстрее, уходя от большинства атак и огрызаясь короткими, точными ударами. Вдруг, на мгновение, Лысый теряет равновесие, споткнувшись о валявшийся под ногами пакет с углём, и Хван не упускает свой шанс. Молниеносный удар ногой в колено, Лысый оседает на пол, крича от боли, а Хван набрасывается на него сверху, обрушивая град ударов. Феликс, отойдя подальше, наблюдает за развернувшимся хаосом. Он знает, что не должен вмешиваться, но его пальцы судорожно сжимаются в кулаки в карманах куртки. Взгляд перемещается от Хвана к Минхо, что дерётся с обладателем татухи, к Джисону, дерущемуся с каким-то длинным чуваком, к Чану и Чанбину, что выбрали себе жертву покрупнее, и к Сынмину и Чонину, что пытаются вдвоём завалить самого жирного чувака. Несмотря на численное преимущество, без потерь не обходится. Чонин начинает прихрамывать, получив в колено, а Минхо разбивает костяшки в кровь, зарядив вместо нужной морды в дверь гаража. Чувак с татухой довольно юркий, но на помощь Минхо приходит Хван, уложивший Лысого. Спустя несколько минут хозяин гаража и его шайка сидят жопами в сугробе и матерятся что есть свет. — Вы, блять, ещё получите, — грозит Лысый Хвану. — Ходи и оборачивайся. — Ну очень страшно, очень, — смеётся Хван, присаживаясь рядом на корточки и вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Пар вырывается из его рта, как у разгневанного зверя. Его взгляд буквально испепеляет Лысого, и Феликс, стоящий в тени, заворожённо наблюдает за ним. Он всегда видел в Хване какого-то дикаря, опасного и непредсказуемого, думал, что тот наверняка силён в драке, но видеть своими глазами, как тот дерётся, ещё не приходилось. Хван оправдал все надежды и теперь выглядит в глазах Феликса самым надёжным человеком на земле. Хван оборачивается, ободряюще улыбается Феликсу и теряет бдительность. Лысый мгновенно поднимается на ноги и ударяет Хвана коленом в челюсть, оставляя красный след на скуле. Минхо и остальные успевают среагировать не сразу, но Феликс не теряется. Шаг вперёд, поворот, и нога вылетает в резком, отточенном ударе, приходясь точно в затылок. Лысый обмякает и отправляется в сугроб, а Хван, мотнув головой, удивлённо взирает на Феликса. — Это что такое было? Я думал, ты не умеешь драться. — Я и не умею, — смущённо отвечает Феликс, помогая ему встать. — Но пять лет тхэквондо так просто не забудешь. — Так вот что за соревнования. Но почему ты никогда не давал сдачи? — Я просто не знал, как применить свои знания на практике. В зале это одно, но в жизни всё немного сложнее. — Феликс, молодчина, — к нему подлетает Джисон и хлопает по спине. — А вы, петушары, запомните этого парня и не смейте лезть, поняли? Ни к кому из нас не смейте. Не слышу? — Поняли, — доносится неохотное. Минхо удовлетворённо кивает и даёт всем команду идти домой, но Хван задерживает взгляд на чуваке с татухой. Точнее, на его обуви. — Это что, блядь, такое? — он наклоняется и одним рывком стягивает с него ботинок, нос которого украшен тремя острыми шипами. — Феликс, подойди. — Что такое? — Видишь? — Вижу. — Ах ты падла, — Хван налетает на парня и подносит ботинок к его лицу. — Ты этой хернёй у него дырок в груди наделал, сука! На татуированного снова обрушиваются удары, и разъярённого Хвана удаётся оттащить только силами Чанбина и Минхо. — Всё, чувак, успокойся, — Минхо еле забирает ботинок. — Это уже перебор. — Перебор? — продолжает орать Хван. — А если бы он ему в глаз зарядил? А если бы в щёку? Минхо, это пиздец! — Согласен, — Минхо задумывается, а потом протягивает ботинок Феликсу. — Что скажешь, малой? — Стащите с него куртку. Феликсу совсем не понравились слова Хвана. Он даже не задумывался о том, что мог лишиться зрения, а то ещё чего похуже. Феликс вспоминает резкую боль, холод, как плыло в голове, и только сейчас понимает, что если бы не упорство Хвана, он уже был бы мёртв. Ярость заполняет каждую клетку, пропитывает обидой и болью, и он, замахнувшись, со всей силы вонзает нос ботинка татуированному в грудь. Шипы вонзаются в кожу легко, и на всю округу раздаётся отборный мат. — Хочешь совет? — Феликс наклоняется и стаскивает второй ботинок. — Не играй с такими штучками, а то точно сядешь за чей-нибудь глаз. Он швыряет ботинки через гараж, и те оказываются в густых кустах, в которые ещё нужно пролезть. Хван улыбается, ужасно гордый за своего мальчика, и, взяв за руку, возглавляет процессию к дому. Двое из поверженных врагов вылезают из сугроба и, что-то крикнув Лысому, ковыляют домой. Хватило приключений. — Нехило ты его так, — хвалит Феликса Минхо. — Я всем расскажу о твоих суперспособностях, авось желающих докопаться сократится. — Их и так сократится, — смеётся Хван, пряча их сцепленные руки себе в карман, чтобы Феликс не замёрз. — У него теперь есть сопровождение. — Пацаны! Пацаныыы, — кричит Чан, замыкающий процессию. — Вы гляньте, что у меня есть. Все оборачиваются, и Чан достаёт из карманов две бутылки вискаря. — Это ещё откуда? — облизывается Чонин, надеясь, что ему дадут попробовать. — Эти долбики алкашку в сугробе охлаждали, ну я под шумок и слямзил немного. В качестве компенсации. — Одобрямба, — кивает Минхо. — Как раз на крыше этим и согреемся. — На крыше? — Настало время фейерверка, пацаны.

***

Счастливая процессия в два этапа поднимается на верхний этаж. Никому не хочется тащиться пешком, и они набиваются в лифт по четыре человека. — Мы можем пойти домой, если хочешь, — пока едет лифт, Хван распахивает куртку, и Феликс лезет обниматься, грея руки. — Я хочу салютик. — А как же высота? — Я потерплю. Только не отходи далеко, ладно? — Ладно. Все, кроме Минхо и Джисона, что пошли за коробкой с фейерверками, распределяются по крыше. Хван и Чанбин закуривают, а Феликс оглядывается со страхом в глазах. Никакого снегопада, небо чёрное, но звёзд нет, и он расстроенно вздыхает. Далеко в соседнем районе слышны взрывы, но фейерверка за высотками не видно. — У нас покруче будет, не переживай, — Хван словно читает его мысли и снова тянет Феликса к себе, прижимая к тёплой груди. — Пацаны, только осторожней, тут сегодня скользко. Фейерверков действительно много. Джисон несёт огромный короб с римскими свечами и ракетами, а Минхо тащит целую батарею на пятьдесят зарядов. — Вы что, ограбили городскую администрацию? — Феликс осторожно подходит к коробке, словно боится, что та взорвётся и без огня. — На площади и то салют поскромнее был. — Мне тоже так кажется, — Чонин с сомнением осматривает батарею. — А это точно безопасно? — Да не ссыте вы, — смеётся Хван, помогая Минхо установить ракеты. — Мы, блин, месяц пахали, чтобы это купить, но если вам страшно, можете закрыть глазки. — Эй, давайте лучше выпьем. Чан делает отвлекающий манёвр и открывает бутылки. Все по очереди прикладываются просто для храбрости, и Феликс морщится от неизвестной крепости. Виски он ещё не пробовал, но это лучше, чем коньяк. — Эх, жаль, закуски нет, — вздыхает Чонин, которому всё же достаётся глоток. — Щас первую волну глянем и сходим тебе за закуской, мелкота, — обещает Чанбин, доставая зажигалку. — Ну че, поехали? — Хуярь, Гагарин. Первый взрыв разрывает тишину ночи, словно выстрел пистолета. За ним следуют другие, и небо над головами расцветает яркими красками. Разноцветные искры сыплются дождём на замёрзший город, отражаясь в окнах домов. Феликс наблюдает за яркими вспышками, забыв о холоде, а Хван не может налюбоваться искорками в его глазах. — Тебе нравится? — Очень, — отвечает счастливый Феликс и осторожно целует холодные пухлые губы, пока все заняты разглядыванием неба. Губы Хвана, застывшие от холода, постепенно теплеют от нежных прикосновений. Феликс накидывает им на голову капюшоны, и на мгновение они остаются вдвоём в своём собственном маленьком мире, где есть только они, фейерверки, раскрашивающие небо, и дыхание, растворяющееся в морозном воздухе. — Ну всё, мы за едой, — объявляет Чан, когда первая волна стихает. — Минут десять нам дайте. — Без проблем, — Минхо кидает им ключи. — Мы пока тут всё приберём. Чан и Чанбин убегают, а Сынмин вызволяется помочь Минхо. — Может, музла накатим? — предлагает Джисон, переминаясь с ноги на ногу от холода. — Или в падике посидим пока? — Давай лучше музла, — довольный Чонин обнимает обе бутылки, что ему, забывшись, оставил на хранение Чан. — Стекловату нам вруби, диджей. — Ой, а может, Асти? — Ой, а может, на хуй пойдёшь? — Эй, малышня, поаккуратней, — грозит кулаком Минхо. — Ну простите. Просто душа требует песен, — Чонин одну бутылку прячет в карман и, сделав из второй внушительный глоток, начинает кружиться. — Я люблю тебя, жизнь! — Ну всё, понесло, — ржёт Хван и замечает, как Феликс бледнеет с каждой секундой. — О нет. Чонин, отойди от края! Чонин словно не слышит, продолжая вопить и кружиться всего в трёх метрах от парапета, и Хван, подбежав, тянет его за шкирку ближе к центру. — Эй, какого х… — Ты дебил? Ты ещё свались давай. — Да нормально всё! — Ага, блять, нормально, — Хван отпускает Чонина и с опаской смотрит на Феликса. — Малой, ты как? Только дыши, слышишь? — Я дышу, — Феликс кивает, делает глубокий вдох и чувствует, как его отпускает. — Придушу любого, кто подойдёт к краю ближе пяти метров. Хватит мне его пугать, — грозится Хван и, забрав у Чонина бутылку, тянет Феликса прочь с крыши.

***

Подъезд встречает тишиной и темнотой. Они не отходят далеко, лишь скрываются от ветра и стрёмной музыки. — Бр-р-р… Ну и дубак, — хрипит Феликс, обхватив бутылку пальцами, уже потерявшими чувствительность. — Ага, как в морозилке, — отвечает Хван и трёт ладонями лицо, пытаясь разогнать застывшую кровь. Их куртки, пропитанные сыростью и снегом, мало помогли против пронизывающего мороза и ледяного ветра, что гуляет по крыше. Феликс прислоняется к стене, ощущая холодный бетон сквозь ткань куртки. Он смотрит на Хвана, чей взгляд блуждает по тёмному коридору, и внезапно замечает, как тот нервно кусает губу. — Что-то не так? — спрашивает Феликс, отпивая глоток. — Да ничего. — И всё же. Вместо ответа Хван подходит, осторожно касается ледяной щеки, и Феликс ощущает, как перехватывает дыхание. Его рука сама тянется к Хвану, пальцы цепляют куртку, сжимая ткань так, что костяшки белеют, и Феликс чувствует, как его сердце бьётся так громко, что эхом отражается от стен. Хван наклоняется ближе, их губы почти соприкасаются… — Хван, где ты там, дай зажигалку, — доносится голос Минхо. — Мы свою в снегу проебали. — Да, бляяяять, — злится Хван, которого оторвали от весьма приятного занятия. — Ну вот вовремя они. — Ничего страшного, — облизывает губы Феликс. — Успеем ещё. — Ага, — кривит губы Хван и кричит в темноту. — Бегу, мой котик, бегууу. — Почему ты зовёшь его котом? — Потому что он ненавидит ласковые прозвища и даже Джисону не разрешает так себя называть. Так что я мщу за друга. — Боже, — Феликс притворно закатывает глаза и плетётся за Хваном обратно на крышу. — Мальчики такие мальчики. Ещё несколько ракет устремляются в воздух по личной просьбе Чонина, которому слишком скучно ждать еду. Вторую бутылку у него отобрали и почти допили, и ему остаётся только грустно подпирать стену. — Может, батарею уже ебанем, — вздыхает он. — Я заёбся этих двоих ждать. — Кого ты там ждать заёбся, опарыш мелкий? В дверях появляется нечто отдалённо напоминающее Росомаху. Сначала Феликс не понимает, почему у Чана такие длинные пальцы, но когда тот выходит на свет, ржёт вся крыша. — Это, блять, чё такое? — угорает Минхо, складываясь пополам. — Это откуда? Чан, донельзя довольный, замахивается шампурами, зажатыми в руках, и издаёт воинственный клич. По крыше раздаётся новая волна хохота. — Вообще-то мы добытчики ебать какие, — гордо вышагивает за Чаном Чанбин. — Ничего не понятно, но очень интересно. — Да долбоебов они этих ограбили, — объясняет Сынмин, выхватывая один шампур. — Ну как ограбили. Просто заскочили за закуской. Один там уже дрыхнет, остальные ещё держутся. Мне кажется, в них минимум по бутылке водяры. — Они даже не поняли, что произошло, — Чан раздаёт всем по шампуру. — Мы взяли только на нас, лишнего не тронули. — Бля, от души. Ребят, давайте половину заточим, а половину домой заберём, ок? Шашлык почти холодный, но это никого не колышит. По шампуру на двоих заходит очень хорошо, а под вискарик и музыку с телефона Джисона вообще залетает. Хван расправляется со своей половиной довольно быстро и, оставив Феликсу доедать, отводит Минхо в сторону пошептаться. Тот лишь кивает и достаёт зажигалку. — Народ, планы следущие, — объявляет он. — Сейчас бахаем последний салютик и устраиваем конкурс по лепке снеговиков, пока снег сырой. Понято? — Принято! Фейерверк невероятной красоты и мощности расцветает над спящими улицами, но Хвану на него уже всё равно. Он обнимает Феликса со спины и греет нос в светлых волосах. От них пахнет мятой, немного алкоголем и чем-то таким родным, от чего сердце начинает биться быстрее. — Не хочешь в квартиру? — шепчет он на ухо, и Феликс оборачивается. — Уже всё? — А ты не замёрз? — Замёрз. А как же снеговиковый батл? — А ты хочешь полепить? — Да нахер. — Тогда пошли. Он забирает шашлык, тянет Феликса в тёмный проём и подмигивает Минхо, что наблюдает за голубками, прижимая к себе Джисона.

***

Квартира встречает теплом, пробирающим до костей. Феликс с удовольствием избавляется от куртки и первым делом бежит на кухню мыть руки в горячей воде. Хван присоединяется и, обняв со спины, осторожно берёт ладони Феликса в свои. Феликс замирает. Горячая вода обжигает пальцы, смывая остатки уличной грязи, но от рук Хвана идёт ещё большее тепло. Капли стекают по их переплетённым пальцам, падают в раковину с тихим плюхом, но Феликс не спешит убирать руки. — Согрелся? — спрашивает Хван, когда их руки становятся красными уже не от мороза, а от кипятка. — Весьма. Найдя более-менее чистое полотенце, они вытирают руки и рыщут по холодильнику в поисках минералки. Оба уже достаточно выпили, и организму хочется простой водички. — Это кайф, конечно, — счастливый Феликс поглядывает в окно на вспыхивающие тут и там фейерверки. — Лучший Новый год. — Честно? — Да. Я никогда не праздновал с друзьями. Мама не разрешала, а потом и друзей не было. — Прости, что испортил всё, — Хван подходит сзади и кладёт подбородок на худенькое плечо. — Эй, я должен сказать тебе спасибо. — За что? — Если бы не ты… Если бы не спас меня… — Феликс, из-за меня всё и случилось. Из-за меня запустилась эта цепочка. Так что мне просить прощения. — Я давно простил тебя, — Феликс разворачивается и осторожно касается чужих ещё розовых от мороза щёк. Хван замирает на мгновение, словно боится разрушить эту хрупкость между ними. Он медленно наклоняется, и их губы встречаются в робком прикосновении. Но с каждой секундой поцелуй крепнет, становится горячее, и Феликс сам его углубляет, притягивая Хвана к себе ближе и чувствуя, как дрожит всё тело. Руки Хвана скользят под футболку, касаясь тёплой кожи живота. Феликс вздрагивает, но не отстраняется, позволяя его ладоням изучать его тело. Хван нежно оглаживает талию, двигаясь всё выше, пока не доходит до груди. — Сильно болит? — спрашивает он, но Феликс мотает головой. — Почти нет, но пластыри скоро нужно будет сменить. — Я помогу. Ладони двигаются выше и касаются оголённой шеи, пальцы скользят по коже, оставляя за собой мурашки. Хван касается губами кадыка, чуть прикусывает нежную кожу, и Феликс издаёт первый сдавленный стон, а когда ключицы покрываются поцелуями, и вовсе не может удержаться от скулежа. — Всё хорошо? — Хван отстраняется и смотрит вопросительно. — Очень даже. Я и не думал, что прикосновения другого человека могут быть такими приятными. — Точно. Тебе не повезло с тем парнем. — Мне вообще до сегодняшнего дня не везло. — В смысле? — Ну, я ведь даже не целовался ни с кем до тебя. — Стоп, что? — удивляется такому повороту Хван. — Даже с девочками? Ни с кем не зажимался по углам? — Нет, — Феликс слегка краснеет, пряча лицо в ладони. — Это плохо, что у меня совсем нет опыта? — Нет, вовсе нет. Просто ты уже большой мальчик, и я думал, что ты хотя бы с девочками пробовал, — успокаивает его Хван, по очереди целуя в ладони. — А у тебя было много девушек? — В плане муток или в плане секса? — Ну-у, давай секс. — Две. — Оу. Я думал, больше, — смеётся Феликс и играет бровями. — Вокруг тебя столько девок вилось, я видел. — Ну не со всеми же спать. Тем более после твоего приезда я и думать о них забыл, — признаётся Хван. — И ты так часто мне снился, что на девчонок даже вставать перестало. — И что же тебе снилось? Хван смущённо отводит взгляд. О таком действительно пацанам не расскажешь, но однажды он всё-таки решился признаться Минхо. Тот посоветовал подойти к Феликсу, хотя бы попробовать подружиться, но Хван так и не решился. — Ну же, — продолжает настаивать Феликс. — Ты стесняешься? — Мне снилось, как я тебя ласкаю, — Хван подаётся вперёд, и их губы почти сталкиваются. — Как целую. Везде. И ты… ты… — Я был снизу, верно? — Верно. В моих снах ты был снизу. А что снилось тебе? — Много всякого, — Феликс проводит кончиком носа по чужой щеке и наклоняется к уху. — Однажды мне приснилось, что мы с тобой учимся в одном классе. И нам пришлось делать проект вместе. Я пришёл к тебе домой, а потом… — Ну же, — не выдерживает Хван и, приподняв Феликса, сажает на подоконник. — Что же было потом? — Ты выдрал меня прямо на столе, — заговорщицки шепчет Феликс, облизывая губы. Их губы сталкиваются, и Хван сразу же толкается языком в приоткрытый рот. Феликс схватывает на лету, целуется уже почти как профи, сам выпускает язык, и те переплетаются в горячем и влажном поцелуе, полном неконтролируемого желания. Его руки скользят под футболку Хвана, очерчивая контуры спины. Ощущение чужой тёплой кожи оседает в животе бабочками, и бугорок в паху не заставляет себя ждать. Феликс знает, что такое возбуждение, он мастер дрочки и даже дрочил на Хвана, но чувствовать человека вот так, иметь возможность прикоснуться к нему настоящему в миллион раз лучше всяких снов. — Тебе нравится? — губы отрываются от губ, оставляя за собой влажный след. — Нравится целоваться с парнем? Не противно? — С тобой мне всё нравится, — Хван нежно ласкает грудь Феликса сквозь тонкий хлопок, и тот тихо стонет, запрокинув голову, позволяя наслаждению полностью захватить его. В паху ноет, голова плывёт от смеси алкоголя и запаха чужой кожи, а когда губы накрывают соски через ткань футболки, ноги предательски разъезжаются, подпуская Хвана ещё ближе. Он чувствует его член сквозь ткань спортивок своим и неосознанно двигает тазом, желая большего. — Хёнджин. Хвана ведёт лишь от собственного имени, произнесённого персиковыми губами, и он с радостью накидывается на них вновь. Феликс чуть ли не тает, словно снежинка, упавшая на нос, и тихонько постанывает, до боли впившись в широкие плечи. — Феликс, скажи, если я тороплюсь, — шепчет Хван в раскрытые губы, а пальцы скользят к поясу штанов. — Нет-нет, всё нормально. Мне нравится всё, что происходит между нами, — Феликс замирает в ожидании, дыхание сбивается, а сердце бьётся так быстро, что кажется, вот-вот вырвется из груди. — Но ребята скоро вернутся. — Не волнуйся, их ещё долго не будет. Хван приподнимает футболку, обнажая бледный живот, и покрывает его маленькими поцелуями. Кожа Феликса холодная, и тёплые поцелуи ощущаются огненными метками, но от этого ещё приятнее, а прикосновения к внутренней поверхности бёдер вообще взрывают мозг. Хван скользит пальцами по упругим бёдрам, слегка сжимая, но когда подбирается совсем близко к паху, резко останавливается. — Нет, не так, — тихо шепчет он, качая головой. — Всё не так. Хван отстраняется и выходит из кухни, а Феликсу кажется, что у него сердце вырвали. Слова, словно осколки стекла, вонзаются прямо в душу, и он зажимает рот ладонями, не в силах сдержать нахлынувшие слёзы. Крупные капли обжигают щёки, падают на пол, в горле ком, не позволяющий издать ни звука, и лишь немые рыдания сотрясают тело. Перед глазами проносятся недавние прикосновения, но всё это теперь кажется таким далёким, нереальным, словно сон, который безжалостно оборвался. И это лишь усиливает боль, разъедает изнутри, словно кислота. Феликс чувствует себя раздавленным, обманутым и наивным. — Как я мог тебе довериться… Он слезает с подоконника, вытирает слёзы, что льются нескончаемым потоком, и желает испариться из этой квартиры. — Эй, ты чего слёзы льёшь? Его обнимают, прижимают к себе, но Феликс не даётся, пытается вырваться, но Хван гораздо сильнее. Он рывком сажает плаксу обратно и мёртвой хваткой вцепляется в подоконник, чтобы Феликс точно не сбежал. — Что за истерики, малой? — спрашивает Хван, но Феликс не желает разговаривать. — Отстань от меня, — устало шепчет он, еле сдерживая слёзы. Слезть не получается, как бы он ни пихал и толкал Хвана, и это только больше злит. — Опусти меня! — очередная попытка проваливается, и Феликс уже готов зарядить в наглую морду перед собой кулаком. — И не подумаю. Что с тобой случилось? — Со мной? А что с тобой? Ты меня кинул! — Да с хера ли? — Ты сказал, что всё тебе не так, и просто ушёл, — всхлипывает от обиды Феликс. — Просто ушёл. Ты просто кинул меня и… — Да я просто за смазкой ходил! — Хван утыкается Феликсу макушкой в грудь и тяжело вздыхает, чувствуя ужасную неловкость, а тот не знает, что сказать. — Хотел приятное тебе сделать. Чёрт, меня тридцать секунд не было, а ты уже в истерику впал. Он всё так же не поднимает головы, и Феликс за это очень благодарен, ведь моментально краснеет как рак. — А нормально ты объяснить не мог? — он хлопает Хвану по плечу, и тот поднимает виноватые глаза. — Просто сказать слабо было? — Ну прости. Видимо, у меня талант нести чушь. — Ага, а у меня талант в неё верить. Так ты хочешь заняться сексом? Сейчас? Прямо тут? — Нет, конечно, ты что, — успокаивает его Хван, и Феликс немного расслабляется. — Об этом нам ещё рановато думать. Но кое-что попробовать мы можем. Хван чувствует, как дрожит Феликс, когда он осторожно накрывает его пах ладонью. Глаза распахиваются, с губ срывается звонкий стон, пальцы впиваются в плечи, тело выгибается навстречу прикосновению, и это самая прекрасная картина, что он видел в жизни. Феликс тот ещё ласкуша, и последнее, чего хотелось бы Хвану, это разочаровать его. Феликс целует первым, просто не в силах больше сдерживаться. Руки Хвана проникают в штаны, обхватывают его член сквозь боксеры. Волна удовольствия вихрем проносится от макушки до пят, и это самое прекрасное, что Феликс чувствовал в жизни. Он издаёт сдавленный стон, когда пальцы начинают ласкать его член, надавливая и поглаживая, и прикрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям. — Снимем? — Да, — кивает Феликс и сам тянется к поясу. Штаны стаскиваются до щиколоток вместе с боксерами, и Хван с любопытством рассматривает чисто выбритый лобок и розоватый член с аккуратной тёмной головкой, а Феликсу хочется сквозь землю провалиться. — Некрасивый? — он пытается свести ноги, но бёдра Хвана не дают. — Не смотри. — Ну как это не смотри, — улыбается Хван, выдавливая на ладонь небольшое количество смазки из маленького тюбика. — Ты очень красивый. Обними меня. — Так? — Феликс боязливо касается ладонями лопаток и ведёт до загривка, мягко поглаживая короткие волосы. — Идеально. Хван подаётся вперёд и накрывает его губы своими. Целует неторопливо, словно смакует, параллельно поглаживая чуть ниже живота. Не спешит, даёт Феликсу привыкнуть к ощущениям, и как только тот начинает ёрзать и двигать тазом в ожидании большего, обхватывает член смазанной ладонью. Хван медленно двигает рукой вверх и вниз, распределяя прохладную смазку, чувствуя, как плоть Феликса наливается силой под его пальцами. С каждым движением стоны становятся громче, а хватка на плечах Хвана крепчает. Он слышит прерывистое дыхание Феликса, чувствует жар тела, и это только подстёгивает его самого. Хван склоняется ближе, целует шею, оставляя лёгкие укусы там, где пульсирует кровь. — Такой нежный там. И гладкий, — он ласково целует разнеженного Феликса, аккуратно пропуская яички между пальцами. — Мне нравится. Он меняет темп, то ускоряясь, то замедляясь, а Феликс извивается под его пальцами, словно дикая кошка, хрипло постанывая. Хван чувствует, как тело Феликса начинает подрагивать в предвкушении финала, понимает, что тот близко, и проводит большим пальцем по уретре, заставляя Феликса чуть ли не кричать от удовольствия. Мышцы напрягаются, пах сводит, Феликс издаёт протяжный, полный экстаза стон и кончает Хвану в руку, но тот не останавливается, продолжает нежно ласкать, пока Феликс не успокаивается, расслабленно повиснув в его руках. — Хёнджин, — тихий голос звучит рядом с ухом. — Ты волшебник. — Ух ты, как запел, — смеётся Хван, обнимая уставшее тело чистой рукой. — Понравилось? — Очень. Я и не думал, что это будет так приятно. Теперь я тебе? — Что? — Нууу, моя очередь. — Не обязательно сейчас. У нас ещё много времени впереди. — Но разве ты не хочешь? Феликс смотрит обиженным непонимающим котёнком, и Хван не может сдержать улыбки. Он уже собирается ответить, как слышит вдалеке гогот и топот. — Это наши, да? — бледнеет Феликс, совсем потерявшийся во времени. — Блять, а я тут без штанов сижу. — Спокойно, они не смогут войти, пока я не открою изнутри, — успокаивает его Хван и вручает полпачки салфеток. — Но поторопиться всё же стоит. Феликс судорожно пытается оттереться, пока Хван моет руки, но гогот всё ближе, и вот в дверь уже стучат. Салфетки летят в мусорку, Хван натягивает на Феликса трусы со штанами и бежит открывать толпе снежных людей, не иначе. Замёрзшие, краснощёкие, полностью облепленные снегом, такое ощущение, что они лепили снеговиков прямо из самих себя, просто вывалявшись в снегу. — Что так долго, мы околели, — Минхо окидывает нервного Хвана подозрительным взглядом и тихо шепчет уже на ухо, чтобы другие не услышали. — Ну что, успели «поболтать»? — Да только «разговорились», а тут вы нарисовались. — Ну простите, больше я их сдерживать не мог — вискарь закончился. Вся компания тут же бежит наливать спасительную для замёрзшего организма водку, и к моменту, когда Феликс осторожно заходит в комнату, водка разливается уже по второму кругу. — Опа, малой, — хмыкает довольный ситуацией Чонин. — Как дела? — Да неплохо. Было. — Эй, выпейте с нами, — зовёт их Джисон, и Хван разливает им с Феликсом коньяк. Феликс опрокидывает рюмку и, закусив лимончиком, пускается в пляс вместе с задрогшим Джисоном, который таким образом решает согреться. К ним присоединяются остальные, и вскоре вечеринка вспыхивает с новой силой. Алкоголь льётся рекой, шашлык, наспех разогретый в микроволновке, доедается, а крики и шум, пожалуй, слышит весь дом.

***

К моменту, когда Минхо врубает медляк для них с Джисоном, большинство уже изрядно устают и разваливаются на диванах, и даже Феликс подзаёбывается танцевать. Его несчастные коленки просят пощады, а пластырь сдаётся и начинает отклеиваться. — Хёнджин, ты мне поможешь? — он тянет Хвана за рукав, и тот отрывается от очередного салата. Феликс закрывает дверь ванной и достаёт из небольшой аптечки пачку пластырей. — Мне нужно два, чтобы перекрыть рану, но самому неудобно клеить, а Джисон слишком занят своим парнем. — Эй, я тоже хочу быть слишком занят своим парнем, — смеётся Хван и осторожно подтягивает футболку Феликса выше. — Подержишь? Феликс вмиг грустнеет, но кивает, цепляясь за тонкую ткань. Он поворачивается спиной к Хвану и лицом к небольшому зеркалу, висящему над стиралкой. — Я хочу тебе кое-что показать, — он ловит взгляд Хвана в отражении и медленно стягивает футболку. Тонкие и толстые белые и розоватые шрамы покрывают всю веснушчатую спину, переплетаясь, словно змеи. Хван замирает, не понимая, как это комментировать, и лишь блуждает взглядом по отметинам. — Это папа, — видит его замешательство Феликс и боязливо обнимает себя руками, словно хочет прикрыться. — Это он меня так. За рубашками и футболками не видно, но я думаю, о таком всё же стоит предупредить, чтобы ты не пугался. — Господи, Феликс, — Хван осторожно касается розоватого шрама на лопатке. — Это так он тебя тогда наказал? — Да, — голос дрожит, и Феликсу хочется разреветься, вспоминая жгучую боль и кровь, что в ту ночь пропитала все простыни, но он сдерживается. — За то, что я не такой, как все. — Малой, мне так жаль. Хван подходит вплотную и касается губами шрамов, а Феликса натурально трясёт. Прикосновения обжигают, но не болью, а каким-то странным, волнующим теплом. Кажется, будто каждый поцелуй стирает часть той боли, что Феликс хранит столько месяцев. Он поднимает взгляд, встречаясь с тёмными, полными сочувствия глазами, и неловко улыбается, словно извиняется за свою слабость. — Прости, что я такой. Надеюсь, когда-нибудь они станут менее заметны. — Боже, Феликс, о чём ты? — Хван обнимает его со спины. — Ты самый чудесный человек на свете, а твой папаша — та ещё тварь. Это он должен просить прощения, а не ты, это ему нужно вернуть с лихвой эти шрамы. И ты самый красивый человек на земле, слышишь? Ты ни в чём не виноват. Он целует Феликса в макушку, в висок, снова возвращается к шрамам на лопатке, и в этом безмолвном утешении Феликс находит то, чего так долго искал — любовь. Впервые за долгое время он чувствует себя в безопасности, зная, что рядом есть тот, кто видит его настоящего, со всеми шрамами и недостатками, и всё равно любит. Руки Хвана обнимают, словно защищая от всего мира, и Феликс чувствует себя таким маленьким и уязвимым в его объятиях, но в то же время — невероятно сильным и уверенным. — Я всегда буду рядом, — тихо говорит Хван, и Феликс верит ему безоговорочно. — Я люблю тебя. Феликс улыбается, разворачивается в его руках и, притянув Хвана к себе, целует. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно. Руки скользят по торсу, обтянутому лишь чёрной майкой. Феликсу нравится рельеф под пальцами, но сейчас ему этого мало. Он проникает ладонями под майку, ведёт по горячей коже и чувствует, как собственное тело словно впитывает этот жар. Становится жарко даже без футболки, и он бы рад спихнуть всё на алкоголь, но прекрасно понимает, что просто пьян человеком перед собой. Пальцы тянут майку вверх, и Хван поднимает руки, позволяя себя раздеть. — Так лучше? — улыбается он, рассматривая розовые щёки. — Гораздо. Широкие, мощные плечи, не перекачанные, но чувствуется, что есть база. Крепкая грудь с тёмными горошинами, к которым так и хочется прикоснуться, подтянутый живот и чёртова блядская дорожка, забирающая всё внимание на себя и скрывающаяся в штанах. Феликс проводит тыльной стороной ладони по животу, от пупка и ниже, осторожно касается тёмных волос и задерживает взгляд на бугорке. Ладонь скользит ниже и накрывает крепкий член, что явно больше, чем его. — Ого. — Нравится? — Да, — Феликс смелеет, смотрит в глаза и сам тянется за поцелуем. — Разденешься? Мы не закончили. Хван медлит, но всё же стягивает штаны, оставаясь в одних боксерах, в которых его члену давно тесно. Феликс с любопытством в глазах поглаживает довольно крупный член сквозь ткань, но трусы стягивать не спешит, понимая, что Хван ещё немного стесняется. — Тебе вообще приятно? Приятно, что тебя касается парень? Или это слишком? — Мне приятно, — спешит успокоить его Хван. — Мне очень приятно. И меня совершенно ничего не смущает. Он целует Феликса, и тот немного расслабляется. Рука скользит в трусы, и Хван глухо стонет в поцелуй, когда чувствует прохладные пальцы на головке. Феликс лишь обхватывает плоть, но рукой не двигает, и Хвану приходится самому толкнуться в чужой кулак. Феликс понимает намёк, проводит рукой вдоль ствола и мягко перебирает яички. — Хёнджин, мы же займёмся сексом? Настоящим? — робко спрашивает он в перерыве от поцелуев. — Конечно займёмся, — обещает Хван. — Сейчас? — Сейчас? Нет, конечно. Сейчас ещё слишком рано даже думать о таком. Я не буду тебя торопить. — А если я хочу? — рука в трусах начинает работать активнее. — Если я хочу сейчас? — Ты серьёзно? — Хван накрывает руку Феликса своей, и тот замирает под взглядом прожигающих насквозь глаз. — Ты хочешь сейчас потрахаться? — Ну да, — кивает Феликс, не понимая, в чём заминка. — Ты думаешь, рано? Или ты просто ещё не готов? — Да нет, я готов. У меня такой стояк, что я готов на что угодно. — Так в чём проблема? — Феликс, послушай меня очень внимательно, — Хван обхватывает веснусчатые щёки, заставляя Феликса смотреть себе прямо в глаза. — Я не исчезну утром. Не испарюсь и не растаю. Тебе незачем пытаться привязать меня к себе сексом, я и так не собираюсь сбегать, понимаешь? Я никуда от тебя не денусь. И мы займёмся сексом, когда ты действительно будешь к этому готов, слышишь? — А если я уже готов? — не сдаётся Феликс. — Что, если я давно готов? — Нет, Феликс, ты не готов. И ты выпил. — А ты думаешь, что я и потом не выпью перед первым сексом? Надо же немного для храбрости, — рука снова оказывается на чужом члене, и Феликс тянется к губам. — Я хочу тебя, хочу слишком давно, чтобы медлить. У Хвана заканчиваются аргументы, и он позволяет Феликсу стянуть с себя трусы. Феликс рассматривает тело перед собой жадно, чуть ли не облизывается, и сам, быстро раздевшись, залезает в ванну. Хван, всё ещё не веря, что они собираются потрахаться, достаёт из кармана заветный пузырёк и, поставив на полку с шампунями, присоединяется к Феликсу. Тёплая вода окутывает их тела приятным теплом. Феликс с удовольствием поливает себя водичкой, запрокинув голову назад, а Хван глаз от него отвести не может. Капли воды стекают по шее, по лопаткам и ягодицам, подчёркивая каждый изгиб стройного и гибкого тела, и Хван ловит себя на мысли, что хочет заменить капли на свой язык. — Ты очень красивый, — ласково шепчет он и проводит ладонями по чужим лопаткам. — Ты уверен, что хочешь этого? — Да, — Феликс разворачивается и тянется к банке геля. — Хочешь, я тебя помою? Хван кивает, и Феликс разворачивает его к себе спиной. Льёт немного геля на спину, размазывает пальцами, взбивая пену, и мягко водит по коже, смывая пот. Хван чуть ли не мурлычет от кайфа и прикрывает глаза, наслаждаясь каждым движением чужих рук. Феликс добавляет ещё немного геля и, растерев между ладонями, просит Хвана развернуться. Намыливать его грудь куда более волнительно, но Феликс справляется, всячески игнорируя направленный на себя взгляд. Хван с него глаз не сводит, заставляя всё нутро дрожать от возбуждения и предвкушения. — Феликс, а чуть ниже ты меня помоешь? — ухмыляется Хван, словно читая мысли, и Феликс смело заглядывает в глаза. — Помою, — влажная мыльная ладонь обхватывает член и начинает медленно водить по всей длине, заставляя глаза закатиться. — Так нравится? — Пиздец как, — Хван прижимает Феликса к холодной стене, придерживая за талию, и целует грубо и жадно, словно никак не может насытится. — А я могу тебя помыть? — Так-то я мылся два часа назад, но если ты настаиваешь… Феликс прижимается вплотную и трётся о Хвана, собирая часть пены на себя. — Так лучше? — смеётся он. — Лучше, — шепчет Хван низким, почти хриплым голосом и разворачивает Феликса к себе спиной. Феликс чувствует, как твёрдый член Хвана прижимается к его ягодицам, скользя между ними по мягкой пене, и впивается пальцами в плитку, еле сдерживая стон. Хван хватает его за бёдра, ладони скользят по коже, оставляя лёгкие следы. Он нежно, но настойчиво двигается, чувствуя, как каждое движение заставляет Феликса слегка вздрагивать. — Так мне тебя трахнуть, да? — пальцы скользят по мокрой дырке, заставляя Феликса выгнуться и захрипеть. — Этого ты хочешь? — Да, этого. Я хочу этого, и я знаю чего ждать. — Погоди, — не понимает Хван, останавливаясь. — Я же твой первый? — Я пробовал пальцами, — решается на признание Феликс, и слава богу Хван не видит его горящих щёк. — Когда думал о тебе. — Вот, значит, как. Ты думал обо мне? Думал о моём члене и как я тебя трахаю? И касался себя? — Боже, да! Приходится зажать рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, но это мало помогает. Его тело горит, каждый нерв будто натянут до предела, а низ живота пульсирует горячими волнами возбуждения. Желание быть насаженным на член не даёт мыслить здраво, и Феликс, заведя руку назад, нащупывает его и начинает медленно дрочить, мечтая, чтобы тот уже поскорее оказался в нём. — Хёнджин, пожалуйста, — молит он, больше не в силах сдерживаться. — Ты же знаешь, что делать? — В теории да. Я гуглил. Но наяву всё совсем по-другому. Я боюсь сделать тебе больно. — Я буду тебе подсказывать. Только смазки не жалей. Хван чмокает в плечо и выключает воду, чтобы та не смыла смазку при любом удобном случае и чтобы Минхо не надавал пиздюлей за перерасход. Тянется за смазкой, размазывает по пальцам несколько капель и осторожно прикасается к сжатому сфинктеру. — Постарайся расслабиться, ладно? И говори, если что не так. Первый палец проникает легко, практически безболезненно, и Феликс, даже не морщась, требует ещё один. Два ощущаются уже больнее, но Хван не торопится и, дав немного привыкнуть, медленно толкается до костяшек. Феликс замирает, полностью сосредоточившись на длинных пальцах. Он пробовал сам, но это было больше неприятно, да и с его маленькими пальчиками особо не разгуляешься. — Не больно? — спрашивает Хван, поглаживая свободной рукой живот, словно успокаивая. — Терпимо. Давай третий. Третий палец ощущается уже болезненно, но Феликс стойко терпит растяжку, лишь морщится и выгибается в спине, чтобы пальцы входили под нужным углом. Нужно отдать должное Хвану, ведь он действительно старается. Чувствует, в какие моменты Феликс расслабляется, а в какие, наоборот, напрягается, и тогда приходится действовать мягче или медленнее. Он словно понимает Феликса с полуслова, с тихого выдоха или едва сдерживаемого стона, и это не может не радовать. — Хёнджин, достаточно, — шепчет Феликс, когда понимает, что три пальца не приносят боли. — Давай попробуем. — Ты уверен? Может, ещё немного? — Нет смысла тянуть. Ты можешь вставить мне хотя бы наполовину. Я готов. Хван лишь неуверенно вздыхает, но слушается. Размазывает по своему члену как можно больше смазки и толкается. Стенки легко раздвигаются под напором довольно крупной головки, и он не может сдержаться от хриплого стона прямо в ухо. — Как же в тебе хорошо. Я и не думал, что будет так охуенно. — Мне тоже нравится, — тихо шепчет в ответ Феликс, чувствуя, как Хван проникает в него сантиметр за сантиметром. — Ты можешь двигаться, мне даже не больно. — Это прекрасно, но спешить я не буду. Хван медленно проникает на всю длину и лишь тогда останавливается, давая Феликсу передышку. Тугие горячие стенки плотно обхватывают член, и приходится сдерживаться, чтобы не кончить так быстро. — Ты… Чёрт, ты просто идеален. Хван с трудом контролирует себя, но тело уже предательски подрагивает от нарастающего удовольствия. Он начинает двигаться медленно, да и быстро в таком тугом Феликсе всё равно не получится. Ладони оглаживают грудь, обводят соски и спускаются на живот, двигаясь по кругу. Неспешные ласки отвлекают Феликса от мимолётной боли, когда Хван снова толкается до конца. Головка стимулирует нежные стенки, с каждым толчком давление на простату увеличивается, вызывая желание скулить, а мокрые шлепки заполняют небольшую комнату, и Феликс надеется, что никому не приспичит зайти на кухню или в туалет, ведь совершенно не может себя контролировать. Тихие вздохи сменяются жаркими стонами и желанием кончить, а горячее дыхание где-то над ухом лишь подстёгивает самостоятельно двигаться навстречу члену. — Хёнджин, я, кажется, скоро, — скулит Феликс тоненьким голосом и зажмуривается, с каждым толчком чувствуя приближение оргазма. — Прикоснёшься ко мне? — Так? Длинные пальцы обхватывают его член, и Феликс больше не может себя контролировать. Каждое движение отзывается волной тепла, и он уже не может думать ни о чём, кроме как глубже, жёстче, быстрее. Сам насаживается на член по самые яйца и, поймав нужный ритм, изгибается, словно змея. Каждый сантиметр заполняет его, растягивает, приносит одновременно боль и удовольствие, и он чувствует, как внутри словно что-то сжимается и готовится вот-вот взорваться. Оргазм накрывает неожиданно, и лишь благодаря крепкой хватке Хвана он не падает на колени, когда волна неведомого и крышесносного удовольствия проносится по телу. Чужие руки обхватывают поперёк груди и прижимают к себе, пока член выбивает из уставшего тела сперму до последней капли. Феликса трясёт, он хрипит, до боли сжимая в себе Хвана, сперма стекает с плитки густыми каплями, а голова словно отключается. Он приходит в себя лишь спустя несколько секунд, когда чувствует, как Хван осторожно из него выходит, всё ещё крепко держа. — Феликс, ты слышишь меня? — Ага, — сил говорить нет, да и двигаться тоже, и он лишь послушно позволяет Хвану развернуть его. — Тебе точно не было больно? — Хван обеспокоенно всматривается в лицо напротив, но Феликс качает головой. — Мне было классно. Я люблю тебя. Он обхватывает шею и, приподнявшись на носочки, тянется к пухлым влажным губам. Хван охотно отвечает на поцелуй и прижимает любимое тело к себе. — Я тоже люблю тебя. — Включи водичку. Хван слушается, и вскоре слегка озябший Феликс греется в струях тёплой воды. Спустя минуту он окончательно приходит в себя и чувствует, как ему в бедро упирается член. Хван ещё не кончил, но даже не просит себе подрочить, просто наслаждается чужими сладкими губами и нежными успокаивающими объятьями, и Феликс решает проявить инициативу. Он обхватывает член, медленно поглаживает и обводит головку по кругу. Вода смывает остатки смазки, но по влаге скольжение не менее приятное. Феликс ускоряется, нетерпеливо постанывает в губы, но Хван лишь напрягается и отстраняется. — Феликс, тебе не обязательно это делать, просто отдыхай, я сам… — Обязательно, — прерывает его Феликс и садится на корточки. Он делает это совершенно не подумав, но когда перед ним оказывается немаленький член, увитый венами и с ровной бежевой головкой, слюна сама скапливается, а рот открывается. — Феликс, ты что делаешь, не надо, — ошарашенный Хван пытается отстраниться, но Феликс впивается пальцами ему в ягодицы, не давая и сантиметра свободы. — Дай мне закончить. Мне нравится то, что я делаю. Он обхватывает член и с наслаждением вбирает головку в рот, не обращая внимания на протесты сверху. Незнакомая, но приятная тяжесть на языке, солоноватый вкус и нежная бархатная кожа — Феликс и не думал, что сосать будет так приятно. Лёгкий привкус возбуждения волной окатывает его, заставляя чуть сильнее сжать губы. Язык скользит по головке, вызывая мурашки по всему телу. Он слегка прикусывает нежную кожу, отчего сверху раздаётся сдавленный стон. Это подстёгивает его, разжигая желание попробовать ещё и ещё. Ему нравится, что сейчас он контролирует ситуацию, он дарит наслаждение. Голова двигается быстрее, губы плотнее обхватывают ствол, и он насаживается наполовину, на что Хван несдержанно и хрипло стонет, держась за стены. Феликсу нравится такая реакция, нравится видеть, как Хван буквально сходит с ума, и он продолжает усердно сосать, пока тело сверху не начинает содрогаться в конвульсиях, а рот наполняется горячей спермой. Горько и невкусно, и Феликс позволяет ей стечь по подбородку, надеясь, что Хван не будет против. Хван совершенно не против. Ему вообще всё равно, проглотит Феликс или нет, все его мысли лишь о горячем рте и нежных губах, что продолжают обсасывать головку. — Феликс, ты просто… просто… — Что? — Феликс с трудом встаёт и, набрав в ладони воды, смывает с себя сперму. — Я не знаю, как описать весь мой ахуй, — признаётся Хван, пожирая Феликса взглядом. — Это пиздец как приятно. — Я тоже так думаю. Мне тоже понравилось. — Я люблю тебя, маленький мой. Внезапный прилив нежности заставляет Хвана сгрести Феликса в охапку, и тот охает от сжимающих его тисков, но не шевелится. Ему до одури нравится такой ласковый Хван. Он нежится в его объятьях под струями тёплой воды и совсем не хочет вылезать, но шаги нарушают всю идиллию. Кто-то проходит на кухню, шуршит в холодильнике, и Феликсу становится стыдно, что они вот так пропали. Наверняка ребята сейчас напридумывают невесть что, и Феликсу будет определённо стыдно смотреть им в глаза. — Поверь, им похуй на нас, — спешит успокоить его Хван, помогая вылезти из ванны. — Они бухают, смотрят какую-нибудь хуйню, а некоторые вообще сосутся. — Безобразие, — абсолютно серьёзным тоном вторит Феликс. — Полнейшее безобразие. И всё без нас. — Хочешь там с кем-нибудь пососаться? — Никак нет, мой генерал. Только с вами. Феликс тянется целоваться, пока Хван наспех его вытирает, и это задерживает их ещё на пять минут. Наконец они берут себя в руки и уже одеваются, когда Феликс вспоминает, что ранку так и не заклеили. Хван промокает её насухо и, наклеив пластыри, помогает Феликсу с футболкой. Они осторожно выходят и, не встретив никого, отправляются на кухню. Сил тусить с остальными нет, Феликс вовсю клюёт носом, и Хван, устроившись на довольно узком и неразложенном диване, тянет его в свои объятия. Они лениво болтают в темноте и не обращают внимания на шум, доносящийся из комнаты. Никто не выходит их искать, а даже если кто-то и хотел, Минхо наверняка остановил, давая голубкам побыть вместе.

***

Утро не радует. Если вообще можно назвать утром ранние восемь часов. Глаза отказываются открываться, но сушняк делает своё дело, и Хван неохотно их распахивает. За окном ещё темно, в квартире тишина, а по телу словно катком проехались. Он пытается подвинуть рукой, но странная тяжесть не даёт. Тяжесть по имени Феликс распласталась на его груди, посапывает, положив голову на плечо, и не обращает внимания на все попытки Хвана хоть немного подвинуться. Они так и заснули в обнимку на неудобном диване, и теперь Хван жалеет, что не разложил его перед сном. Вдобавок оказывается, что и ноги он тоже не может выпрямить. Чонин неведомо по какой причине сидит в самом углу дивана и дрыхнет, запрокинув ноги на подлокотник. Хван передумывает шевелиться, боясь, что любое движение разбудит Феликса или, не дай боже, Чонина, который весьма болтлив с похмелья. Приходится терпеть адскую боль в плече и ждать, когда сони сами проснутся, но помощь приходит откуда он и не ждал. Чан с Чанбином выползают на кухню тихо, как два таракана за крошками. Они роются в холодильнике в поиске холодной минералки и лишь вдоволь напившись обращают внимание на картину на диване. Хван всячески подаёт им знаки, машет свободной рукой, и наконец его замечают. — Эй, ты чего? — тихо шепчет Чанбин, подойдя ближе. Хван указывает на Чонина, и Чан понимает его без слов. Он что-то шепчет на ухо соне, и Чонин лениво потягивается. Его долго и тихо о чём-то уговаривают и всё-таки поднимают. Чан тащит соню практически на себе, но без труда затаскивает в комнату. — Он с нами спал, — объясняет Чанбин, присев рядом с диваном и протянув Хвану минералку. — Сынмин домой ушёл, а он к вам припорол. Видимо, перспектива спать со мной и Чаном его не устроила. — Меня бы тоже не устроила, — тихо смеётся Хван. — Вы нам одеялко не раздобудите? Малой совсем замёрз. Феликс, лежащий в тонкой футболке, действительно на ощупь как ледышка, и тут Хван даже не врёт. Чанбин уходит в комнату и через минуту возвращается с одеялом и одной подушкой. Он кидает всё это Хвану в ноги и тихонько отодвигает стоящий рядом стол. Подошедший Чан помогает приподнять и разложить диван, и Хвану приходится вцепиться в сидушку, чтобы не скатиться. Чан оставляет на столе блистер с таблетками, ставит минералку, а Чанбин в качестве перекуса приносит тарелку с виноградом. — Вы слишком милые, — резюмирует он на прощание. Хван лишь благодарно кивает пацанам, и те скрываются в комнате. Он кидает подушку ближе к стене, мягко перекатывает Феликса на спину и накрывает одеялом. Затёкшее плечо неприятно пощипывает, но вскоре проходит, и Хван ложится к Феликсу, приобнимая. Тот продолжает спокойно дрыхнуть, и Хван не может не умилиться с этой картины. Феликс оказался невероятно чудесным, мягким и ласковым парнем, и Хвану становится стыдно, что он не разглядел эту крошку вовремя. Стыдно, что из-за его глупости и поспешных выводов он затянул их общение на много месяцев. Он ведь даже на Феликса и не злился, он злился за своего приятеля, что тот не смог сразу нормально всё объяснить. Поступи тот иначе, расскажи правду, и, быть может, Хван бы смирился с ситуацией ещё до приезда Феликса в город. В конце концов, были Минхо с Джисоном, что могли помочь Феликсу адаптироваться и подставить плечо, если потребуется, а Хван… Нет, он никогда не был гомофобом, просто его, уже года три как покойный отец, был футбольным фанатом и всё время таскал сына с собой на матчи и сборы. А в такой среде нет места пидорам, вот Хван даже и подумать не мог, что в его окружении появится гей. А потом в соседний подъезд переехал Минхо и полностью поменял все его представление о геях. Он всегда думал, что те виляют задом и красятся, словно девки, разговаривают сплошь уменьшительно-ласкательно и пьют сладкие коктейли, но Минхо был не таким. Он был обычным пацаном с чисто мужскими интересами, да и его лучший друг Джисон не отличался от сверстников. Всё изменилось, когда Хван застукал парочку за поцелуем. Он был в таком шоке, что сбежал домой и неделю не отвечал на звонки. Минхо пришлось караулить его после школы, чтобы нормально поговорить, и, как ни странно, Хван всё понял. Понял и вскоре перестал реагировать на влюблённую парочку, что жалась друг к другу, как только появлялся шанс. Хван смирился, что его новые друзья геи, но сам был твёрдо уверен, что он по девчонкам, ведь даже и думать не мог, как вообще можно целовать парня. А потом приехал Феликс, и всё изменилось. Своим появлением, своей историей он всколыхнул привычный мир Хвана, а стоило ему всего лишь раз улыбнуться, как тот и вовсе поплыл. Губы, глаза, чёртовы веснушки — всё привлекало к себе внимание. Феликс не одевался вычурно, не сосал сладкие коктейли и не подводил глаза, но был невероятно мягким и спокойным, даже когда его били, а ещё чертовски красивым. Именно его внешность и привлекла Хвана в первую очередь. Он не знал, что именно случилось в его бывшей школе, но знал, что скандал был из-за ориентации парня, да и тут Феликса не с распростёртыми объятиями встретили. Хван день за днём видел парня в школе, у своего дома, в магазинах, но так и не придумал повода подойти. Особенно его пугало то, что Феликс смотрел на него полным ненависти взглядом. А потом он начал ему сниться, и хоть и Минхо нашёл этому феномену объяснение, сам Хван долго не мог принять факт, что ему нравится парень. Даже такой нежный и красивый, как Феликс. С девчонками перестало клеиться, член подавал признаки жизни лишь в сторону блондина, а Хван окончательно убедился, что он очкозавр последний. Он до ужаса боялся подойти к Феликсу, жутко стеснялся и тянул до последнего, и даже в новогоднюю ночь собирался загадать себе немного смелости. Дотянулся. Когда он увидел окровавленного Феликса в сугробе, ноги словно вросли в землю. Он думал, что опоздал, что сейчас будет соскребать труп, но Феликс оказался жив, хоть и пострадал ужасно, и Хван поклялся, что сегодня всё исправит. Эта ночь оправдала все его ожидания и даже больше. Феликс не просто дал ему шанс подружиться, он ответил на чувства и даже смог простить недотёпу. Хван в какой-то степени даже благодарен избившим его гопникам за шанс всё исправить. — Как же я тебя люблю, — Хван испытывает дикое желание затискать Феликса до смерти, но лишь целует в щёку. — Так сильно люблю, маленький мой. — Больно, — тихо шепчет Феликс, не открывая глаз. — Где больно, малой? — Щека. Феликс лениво открывает глаза и дотрагивается до скулы. На той нехилый зеленоватый синяк, про который совсем забыл Хван. — Прости. Зря я разбудил тебя. — Ничего страшного. Феликс лишь улыбается в ответ и жмётся ближе сонным котёнком, закинув на своего парня ногу, а Хван совсем не против. Он обнимает за плечи и, чмокнув Феликса в лоб, прикрывает глаза. Долго подремать не удаётся. Минут через десять Феликс ворочается и, опираясь о грудь Хвана, садится. Потирает глаза и оглядывает кухню в поисках водички. — Не подашь мне минералку? Хван вручает ему бутылку и заодно таблетки от похмелья. Феликс вчера умудрился выпить даже больше него и сейчас похож на домовёнка, нечёсаного и опухшего. Запив таблетку водой, Феликс снова ныряет Хвану в объятья. Сон не идёт, тишина напрягает, а желудок требует еды, и виноград оказывается весьма кстати. Они едят его лёжа, закидывая в рот ягодки горстями, и Хван весьма благодарен Чану с Чанбином за заботу, ведь самому лень даже дышать. — А когда диван разложили? — интересуется Феликс, наевшись. — И одеяла не было. — О нас позаботились, не волнуйся. — Хорошие у тебя друзья. — Не страшные? — Неа, — Феликс задумчиво смотрит на Хвана, вспоминая, как вчера боялся даже на порог зайти. — У тебя синяк на щеке. — У тебя тоже, — Хван осторожно проводит тыльной стороной ладони вдоль скулы. — Очень больно? — Немного. А вот нос почти не болит. — А попа? — И попа не болит, — краснеет Феликс, вспомнив, чем они вчера занимались в ванной. — Мы правда это сделали? — Да. И мне было с тобой очень хорошо. Надеюсь, тебе тоже понравилось. Феликс медленно кивает и осторожно целует влажные от виноградного сока губы. Ему было хорошо, так хорошо, что сейчас встаёт лишь от одних воспоминаний. Он не так представлял свой первый раз, но всё получилось даже лучше, хоть и немного поспешно. — Я люблю тебя, — шепчет он еле слышно и сразу же накрывается одеялом с головой. Как бы там ни было, ему всё ещё неловко произносить эти слова да ещё и на трезвую голову, и он моментально краснеет. Хван лишь посмеивается со своего скромного парня и ныряет к нему под одеяло. — Ты такой милый, когда смущаешься, — шепчет он в губы, прежде чем жадно поцеловать. — Обожаю. — Ну прости, что мне неловко. Феликсу душно не то от тёплого одеяла, не то от горячего Хвана рядом, а может, и от всего сразу, но он прижимается ближе и сам тянется за поцелуем. Руки Хвана блуждают по его телу, скользят под футболку, вырисовывая на спине круги, а губы оставляют крошечные засосы на шее. — Это просто утренний стояк или ты рад меня видеть? — игриво шепчет Феликс, когда чувствует, как ему в ногу упирается член. — Это просто стояк, Феликс. На тебя. Извини, — Хван отползает подальше, но Феликс мигом оказывается рядом. — Так вчера тебе правда понравилось? — Понравилось. Безумно. — Отлично. Феликс без каких-либо усилий проникает Хвану в штаны и поглаживает влажную головку. Вспоминает минуты их близости, горячий член в себе и на языке, и позорно стонет прямо Хвану в губы от возбуждения. — Хочу тебя. Сейчас. Хван тихо скулит в ответ, и Феликс ухмыляется, довольный произведённым эффектом. Он притягивает Хвана ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Его губы находят губы Хвана в жадном поцелуе, в котором смешиваются и смущение, и желание, и возбуждение. — Ты уверен? — спрашивает Хван, еле сдерживаясь. — Да. Хван мигом оказывается сверху и стаскивает до щиколоток штаны Феликса вместе с трусами. Феликс даже не пытается сдвинуть ноги, а Хван взгляда не может отвести от нежной приоткрытой дырочки, из которой сочится смазка. — Ты так растянут, — ноги задираются, в Феликсе оказываются два пальца, и тот позорно стонет в ладонь. — Очаровательно. Приподними футболочку. Феликс послушно задирает футболку, обнажая соски, и Хван проходится по ним языком, широко и мокро. Замирает на мгновение, а потом стаскивает свои штаны до бёдер и входит плавно и медленно, давая Феликсу привыкнуть. Уже через минуту начинает двигаться глубже, толчок за толчком, пока Феликс не начинает терять связь с реальностью. Он вцепляется руками в плечи, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Слова не нужны, только стоны и прерывистое дыхание, сливающиеся в единую симфонию. — Нас ведь не слышно? — Феликс смущённо закусывает губу и смотрит таким доверчивым котёнком, что у Хвана яйца поджимаются. — Не слышно. Хван прислушивается и, не услышав ничего подозрительного, входит на всю длину. Феликс не может сдержать глухие стоны, и Хван не находит ничего проще, чем просто заткнуть его очередным поцелуем. Диван тихонько поскрипывает под их весом, но не катастрофично, и Феликс радуется, что шалость удалась. — Солнце моё, я сейчас кончу, — Хван толкается глубже, и Феликс тягуче стонет. — Я тоже. Только не замедляйся. Хван начинает двигаться быстрее и резче, диван скрипит громче, и Феликс теряется в ощущениях. Его руки шарят по телу Хвана, щупая и поглаживая везде, где только можно, а низ живота начинает сводить в приближении оргазма. Он кончает, даже не притронувшись к себе, и до боли сжимает чужие плечи. — Кончишь в меня? Всё равно мыться идти. Хван послушно кивает и в тот же миг заполняет тугую дырку горячей спермой. Феликс лишь хныкает от чувства заполненности и тянется к пухлым губам. Поцелуй нежный и сводящий с ума, и Хван тихонько стонет в любимые губы, продолжая медленно двигаться в Феликсе. — Это пиздец как приятно, малой. Просто пиздец. Феликс застенчиво улыбается и снова тянется целоваться. Ему нравится такое утро, и была бы его воля, он бы осквернил чужой диван ещё разок, но в любой момент может кто-нибудь проснуться и зайти, так что хорошего помаленьку. — А теперь выходи из меня, — он хлопает Хвана по плечу и пытается из-под него выползти, но тот не двигается. — Ты же понимаешь, что если я сейчас из тебя выйду, мы запачкаем диван? — Блять. И как теперь? — Погоди. Хван дотягивается до подоконника и стаскивает с него вчерашнюю пачку салфеток. Достав несколько штук, он подкладывает их Феликсу под задницу и лишь потом выходит. Сперма вытекает на салфетки, но Феликс всё равно старается сжать задницу как можно сильнее. — Всё нормально? — Хван натягивает свои штаны и ложится рядом. — Да, — тихо отвечает Феликс, накрываясь одеялом. — Я так рад, что мы сошлись в сексе. — А что, могли не сойтись? — Могли. Могли вообще никогда не сойтись. Я даже и подумать не мог, что ты окажешься геем, да ещё и в верхней позиции. Я вот себя сверху вообще не представляю. — А я себя снизу, уж прости, — смеётся Хван и ласково целует Феликса. — Я люблю тебя. — И я тебя очень люблю. Ты самое тёплое место в мире, — сияет счастливый Феликс. — А теперь помоги мне одеться. Хван выкидывает грязные салфетки, помогает Феликсу натянуть штаны и ложится рядом, обнимая. Это самое лучшее утро в его жизни и точно самый лучший праздник. — С новым годом, мой хороший. — С новым годом, Хёнджин, — Феликс ластится, словно котёнок, но потом резко отстраняется. — У тебя что, снова стоит? — Бляяя, прости, — смущается Хван и стискивает член сквозь штаны, словно это поможет убрать стояк. — Ничего не могу поделать. — А тебе понравилось, как я вчера сосал? — Пиздец как, малыш, — при воспоминании о ночи член одобрительно дёргается. — Это было офигенно. — Тогда жду тебя в ванной минут через десять, — подмигивает Феликс и сползает с дивана. — Зайдёшь, когда вода выключится. Хван отмирает лишь когда хлопает дверь, и глупо улыбается, осознавая, какой парень ему достался.

***

Лишь к обеду они выспавшиеся, опохмелившиеся и удовлетворённые собираются домой. На улице метёт страшно, и дорога превращается в целый квест. До дома Феликса всего несколько десятков метров, но они превращаются в ад, ведь пробираться сквозь сугробы максимально противно и сложно. Хван вызывается проводить его до самой квартиры, чтобы точно убедиться, что Феликса не прибьют за то, что не ночевал дома, а заодно хочет познакомиться с отчимом. Феликс даже не удосуживается открыть дверь ключом и стучит в дверь, мысленно радуясь, что Хван рядом. За утро мать позвонила раз десять, но он ни разу не взял трубку. Дверь открывает человек, которого он ненавидит всей душой, но Хван не даёт пройти в квартиру. Он отодвигает Феликса в сторону, переступает порог и сразу же заряжает ничего не понимающему мужику в морду. — Ну, здравствуй, тестюшка. Мужик грузно оседает на пол, вереща, и на эти крики из кухни выбегает мать Феликса. Увидев развернувшуюся картину и незнакомого парня в своей прихожей, она начинает орать, замахивается на Хвана полотенцем, но потом замечает довольного Феликса в дверях. — Феликс? Что это всё значит? Кто это? — Знакомься, мам, — Феликс улыбается во все тридцать два. — Это мужчина моей мечты.