Осколки новогодних игрушек

Празднование Рождества и Нового года для Ильи всегда было идеальным временем, чтобы уйти в тренировки, не возвращаясь в реальность до момента, когда тренер кричал ему: «Розанов, остановись!» Остановиться он, конечно, мог, но тогда все эти навязчивые мысли догнали бы его и разорвали на части, а Илья хотел хотя бы на некоторое время не думать — буквально. Но в этом году всё было иначе. И не потому, что Илья знал, что будет праздновать с Шейном и его семьёй, а из-за того, что мысли трансформировались: перестали давить тем весом, который постоянно напоминал об ответственности и безответственности. Оказывается, можно было просто быть, а не выживать. Не бояться за будущее, не отдавать всего себя без остатка, а быть на поверхности — быть настоящим и любимым, не надевая маску «мне похуй». Илья часто ловил себя на мысли, что он уже не мог перестать влюблённо улыбаться, и вне дома ему действительно приходилось напоминать себе, что весь мир знает его как сурового русского, готового пойти по головам ради победы, славы, денег… Парадоксально, но сейчас он понимал, что готов на что угодно только ради Шейна. — Повесишь наверх? — голос Шейна тут же вытягивает Илью из мыслей, и он хлопает ресницами. Точно. Они уже приехали из своего коттеджа в коттедж родителей, чтобы дождаться их возвращения из Мексики. Доставка продуктов запланирована на несколько часов позже, но дом всё равно нужно украсить — пусть и слишком поздно. Честно говоря, Илья не помнил, когда в последний раз так осторожно, боясь разбить, доставал с чердака коробку с ёлочными игрушками. Но ему чертовски нравилось, что теперь он мог сказать: это его первый раз. Потому что это первый раз, когда он делает это с Шейном. — А без меня ты бы взял стремянку? — Илья не упускает шанса подколоть своего парня, но, произнося эти слова почти на автомате, целует его в макушку. От нежности и знакомого запаха в носу щиплет, и Илья может поклясться, что снова сдерживается, чтобы не расплакаться от счастья. Шейн пытается скривить лицо настолько, насколько может, но не получается — он слишком довольно улыбается. Здесь и сейчас он в родительском доме со своим парнем, в безопасности и любви, и впереди их ждёт несколько дней «каникул» — без секретов, без притворств, только их момент вместе и тонкая надежда, что таких моментов будет как можно больше. — Я знаю, что обычно ты не празднуешь католическое Рождество, — Шейн подготовился. Он много читал о том, как празднуют Рождество в России, чтобы воссоздать какие-то моменты и дать Илье почувствовать себя как дома. Шейн подготовился настолько, что даже хотел предложить родителям собраться седьмого января, но из-за расписаний игр они не смогли бы этого сделать. А ещё Шейн, наверное, сомневался, что Илья вообще хотел бы праздновать «по правилам». Они этого раньше не обсуждали — просто не было повода. — Теперь праздную, — Илья уже повесил ярко-красный стеклянный шар и замирает совсем рядом с Шейном. — С тобой. Он смотрит на него снизу вверх, поглаживая кончиками пальцев край толстовки и облизывая губы — будто по инерции, как всегда перед поцелуем. Шейн почти сразу тянется к Илье, и их губы сливаются сначала в воздушном, мягком поцелуе, который постепенно перерастает в жадное, чувственное пламя. Когда времени всегда так мало, им кажется, что они не могут позволить себе даже растягивать поцелуи, но постепенно приходит осознание: их никуда не гонят. Илья ведёт языком, углубляя поцелуй, и уводит пальцы под рукава толстовки Шейна. Шейн так плывёт, что делает шаг назад, и в этот момент раздаётся резкий треск разбивающегося стекла. — Чёрт. Слишком увлечённый процессом, Илья не сразу понимает, что произошло, но Шейн перестаёт быть податливым, каким был пару секунд назад. Он оборачивается и с ужасом смотрит на помятую коробку со стеклянными новогодними шарами — точнее, на то, что от них осталось. — Чёрт! — уже более экспрессивно восклицает Шейн, взмахивая руками, и поворачивается к Илье. — Они все разбиты. Илья, конечно, решает не начинать с того, что это всего лишь шары, но в голове щёлкает похожее воспоминание. Он быстро от него отмахивается — это давно не важно. — Хей, да всё нормально, — попытка успокоить Шейна, у которого что-то пошло не так, всегда задача со звёздочкой, но Илья уверен, что уже в этом преуспел. — Вообще не нормально. Это старые украшения, которые остались от бабушки, — в голосе звучит отчаяние. И у Ильи снова что-то жжёт в груди. Он убеждает себя, что это просто реакция тела, и вместо того чтобы спрашивать «почему», берёт Шейна за плечи и пытается поймать его взгляд. — Я не думаю, что теперь она будет тебя за это ругать, — Илья дурашливо улыбается, но, видя, с какой грустью Шейн на него смотрит, понимает: сейчас не время для шуток. Чертовы игрушки. И что в них такого? Но на этих мыслях Илья вдруг понимает — что. Он останавливает Шейна, который тянется вниз, чтобы собрать осколки, а сам остаётся стоять, глядя на верхушку ёлки, бессознательно касаясь крестика на шее. Илья нередко ловит себя на том, что, наблюдая за Шейном и его семьёй — иногда со стороны, иногда участвуя в их жизни, — подсознание подкидывает ему детские головоломки с едва уловимыми воспоминаниями. И сейчас перед глазами стоит слишком яркая картинка очередного странного новогоднего вечера семьи Розановых, закончившегося в одиночестве. — Мама их хранит как память. Каждое Рождество мы вместе украшаем ими ёлку, чёрт… — Шейн не замечает, как один из осколков впивается в большой палец. — Ай! Илья тут же отвлекается. — Блять. Он знает, что Шейн плохо переносит кровь, поэтому почти молнией бежит в гардеробную за аптечкой. Когда возвращается с перекисью и бинтом, он видит Шейна, сидящего рядом с ёлкой, зачарованно смотрящего на мерцающие огоньки. Шейн держит перед собой палец и почти не обращает внимания на осколок, который продолжает кровить — так может выглядеть только человек, полностью смирившийся с тем, что сейчас лучше ничего не предпринимать. — Шейн? — Илья подходит осторожно, не понимая, что происходит и почему Шейн почти замер, ведя себя так, будто под кайфом. — Илья… — бессознательно произносит Шейн, не отводя взгляда от ёлки. — Всё пропало. Одним из главных воспоминаний детства у Шейна были предрождественские вечера после тренировок у бабушки с дедушкой, когда мама ещё не успевала его забрать. Бабушка всегда готовила что-нибудь вкусное — обычно печенье или кекс, хотя специально для Шейна у неё всегда были припрятаны его любимые мятные моти, которые он мог съесть штук десять за раз, но мама не разрешала. Пару раз они даже готовили их вместе, но когда бабушки не стало, Шейн больше нигде не мог есть моти — вкус был не тот, а каждый раз пробовать что-то «запрещённое» для диеты становилось всё труднее. Те особенные рождественские моти и украшение ёлки, казалось, остались с ним навсегда, а теперь не было ни бабушки с дедушкой, ни игрушек, ни моти. — Дай руку, — говорит Илья прежде, чем расспрашивать Шейна о том, какой экзистенциальный кризис настиг его в этот раз. Он хочет остановить кровь и обработать рану. — Холландер, не доводи меня, плиз. Последнюю фразу он произносит наполовину по-русски, в привычно осуждающем тоне — но с любовью и беспокойством. Шейн подчиняется почти сразу, но не торопится повернуться к Илье: он всё ещё думает о крови, стекающей по пальцу, и вместе с нахлынувшими воспоминаниями чувствует, как к горлу подступает тошнота. Илья уже не первый раз обрабатывает такие раны, и, как всегда, знает: лучшее болеутоляющее — лёгкий, мягкий поцелуй в уже обработанную рану, какой бы маленькой она ни была. Тогда Шейн всегда к нему возвращается. — Привет, — как всегда в такие моменты говорит Илья. Шейн расплывается в улыбке — пусть и грустной. Илья садится рядом, обнимает его ногами с правой стороны, прижимается ближе, опуская подбородок на плечо. Он продолжает проверять палец Шейна — перебинтованный, но всё равно надо проверить — и этим даёт понять: он готов слушать. И Шейн говорит. Иногда медленно, иногда замолкая. О бабушке и дедушке, о моти, об игрушках, о том, сколько в них осталось воспоминаний. Он часто поворачивается к Илье, проверяя реакцию, но видит только открытый, внимательный взгляд, полный любви. И тогда Шейн непроизвольно гладит его по ноге — плавно, так же, как льётся его история. Когда Шейн замолкает, Илья нежно целует его в изгиб шеи и, кажется, прижимает ещё сильнее. В такие моменты они обычно сидят молча. Илья любит слушать истории Шейна из детства и иногда делится своими — какими бы болезненными они ни были. Но сейчас ему хочется уйти от ответов и переживаний, которые уже поблекли. Шейн это чувствует — не может объяснить как, — может быть, по тяжёлому дыханию Ильи или отсутствию дурацких, любимых шуток на любую тему. Он понимает, что за тем, как Илья его утешает, стоит что-то невысказанное. И Шейн делает то, чего самому ему так не хватало в моменты грусти. — А у тебя есть воспоминание из детства, связанное с Рождеством… или, скорее, с Новым годом? — осторожно спрашивает он, поворачиваясь к Илье полностью. Они сидят возле ёлки, вытянув ноги друг к другу; колени едва касаются, но по инерции они придвигаются ближе. Шейн держит Илью за ладони — кончиками пальцев — и ждёт. — Да, но… — Илья не поднимает взгляда, рассматривая идеальные пальцы Шейна. — Не думаю, что это воспоминание хорошее. Илья, конечно, ловит себя на небольшой лжи. Иногда, когда они с мамой оставались вдвоём за несколько часов до Нового года, бледно мерцающая ёлка в огромном зале загородного дома становилась сосредоточием уюта. В сам Новый год в доме всегда были гости, и Илья почти не видел родителей — только мама иногда приходила в детскую комнату, где были и другие дети, и раздавала конфеты. «Мишка на Севере». Его любимые. После её смерти местом сбора всех детей стала его спальня, но к ним уже никто не приходил. — Точнее, оно хорошее, но испорченное плохим, — почти шепчет Илья, сдаваясь. Он рассказывает всё, что вспомнил, но останавливается там, где история подбирается к моменту смерти матери. — Масштабные празднования не прекратились. У нас постоянно было много гостей. Много детей. Я уже не помню почему, но из-за того, что мама, как обычно, не пришла с вазой конфет, я вызвался прокрасться в буфет и набрать столько, чтобы всем хватило… Илья старается не думать о том, что его тогда подговорил брат, взяв на слабо. Вдруг это воспоминание и вовсе искажено? Он не уверен и не хочет обманывать ни себя, ни Шейна. Где-то глубоко внутри он убеждён, что и сам этого хотел — хотя бы назло или чтобы на него накричали так, чтобы в ушах звенело. — А буфет стоял рядом с ёлкой, — продолжает Илья. — Не помню, что произошло, но из-за меня ёлка упала, вазу с конфетами я тоже не удержал. Осколки разлетелись по комнате, а нас с братом заставили всё убирать и лишили сладкого на неделю. Не удивлюсь, если это тоже была одна из причин его ненависти. Шейн не понимает, как можно обвинять в таком детей, но после некоторых историй Ильи признаёт, что, возможно, это и к лучшему — не понимать. — В общем, воспоминание с Новым годом, но какое-то паршивое, да? — Илья поднимает взгляд. Шейн видит, как тот улыбается сквозь слёзы. Он тянется к нему, чтобы обнять и поделиться всем тем комфортом, который Илье был нужен — не только сейчас, но и тогда, в тринадцать лет, в холодном доме, среди чужих гостей. — Ты ни в чём не виноват, — непроизвольно вырывается у Шейна. Он держит Илью — такого сильного и одновременно хрупкого. Его броня тает под теплом ладоней, и от этого становится только теплее внутри. — Ты тоже ни в чём не виноват, — Илья шмыгает носом и сильнее зарывается в объятия Шейна, оставляя короткие, нежные поцелуи на его шее. — Купим новые классные игрушки. Рядом с моим домом есть винтажная барахолка. Уверен, твоим ба и деду понравятся новые. Просто потому что… они будут нашими? Илья чуть отстраняется, чтобы заглянуть Шейну в глаза. Где-то в подсознании навязчивые мысли не дают ему покоя. — И мы потом передадим их нашим детям? А потом и внукам? — Шейн будто понимает, к чему он клонит. — Когда ты научился читать мои мысли? — усмехается Илья и целует его в губы. Сладко и медленно, долго не отпуская. Шейн смеётся и улыбается сквозь поцелуи. Он чувствует, как боль за Илью отступает. Кажется, в такие моменты он был бы готов разбить ещё сотню стеклянных шаров — лишь бы сначала пораниться, а потом узнать что-то тайное, глубоко спрятанное, о человеке, который ему очень дорог и у которого совершенно другой бэкграунд, другое детство. Илья же думает о том, что ему наконец не страшно рассказывать о своих слабостях, о преследующей уязвимости и страхе быть как на ладони. Пусть каждый раз он и спрашивает себя, уверен ли делиться сокровенным, но пока Шейн рядом — сомнений нет. И у них будет столько ёлочных игрушек, сколько они захотят, даже если некоторым из них будет суждено разбиться — Илья и Шейн в этот момент не будут одиноки.