Падение

- Ты никогда не проявляла желание иметь скверну. Почему сейчас и её? - голос Волан-де-Морта разнесся по тёмной комнате, вязкой от тени и жара. Пламя в очаге не столько освещало помещение, сколько расчерчивало его багровыми всполохами, превращая стены в живую, пульсирующую кожу. Он сидел в массивном кресле, спиной к стоящей позади Тарэс, и в плясках огня угадывался лишь изгиб его гладкого, лишённого волос черепа. У ног тёмного лорда Нагайна покачивалась кольцами, движимая дыханием хозяина - каждое его слово отзывалось на ней едва слышным шелестом чешуи о каменный пол. - Я пользуюсь только самым лучшим и дорогим. Я не тащу в свою постель всю грязь подряд -  в голосе промелькнуло почти ленивое презрение, как если бы она говорила о вещах, не стоящих её внимания. - Её купил Драко, - отозвался Волан-де-Морт, с тем же спокойствием, в котором всегда пряталась угроза. - После смерти Поттера, она - последний символ сопротивления. И разве не лучше, чтобы все знали: их символ уничтожен и принадлежит нам, а не Малфою? - её голос стал мягче, вкрадчивее, она словно подталкивала его мысль дальше, глубже. - К тому же, раз он её купил, мне не нужно тратить свои галеоны. Последняя фраза сорвалась с её губ с ледяной насмешкой. Плечи Волан-де-Морта, казалось уловив оттенок её удовлетворения, слегка дрогнули; он коротко хмыкнул, звук вышел хриплым и довольным. В тот же миг голову Тарэс пронзила знакомая боль, хлесткая и яростная, как удар плети. Она сразу ослабила ментальные щиты - раскрыла сознание перед ним полностью, позволяя увидеть, что за её словами не прячется ни одного тайного слоя, ни одного опасного шипа. Только то, что озвучила: выгода, расчет, и тщательно скрытое удовольствие от чужой злости. Он вошёл в её сознание резко, жестоко, как человек, который не ищет, а взламывает. Воспоминания срывались с места, образы рвались наружу, мысли перемешивались - Волан де Морт перебирал их с яростью, с беспощадностью. Так роются в спальне преступника: выдёргивают ящики, разбрасывают вещи, рвут ткань, ломают замки. Каждое из её воспоминаний он поднимал, тряс, бросал на пол и переходил к следующему, всматриваясь не просто в видимое, но в подтекст, оттенок, мотив. В любой из её мыслей он искал угрозу. Тарэс стояла неподвижно. Челюсть стиснута так сильно, что в висках стучала кровь, но она не позволила себе выдать, ни малейшего признака слабости. Даже если он сидел спиной, даже если не видел её лица - боль оставалась слабостью. Слабость недопустима. Когда он покинул её разум так же внезапно, как ворвался в него, пустота внутри колыхнулась, но тут же тело пробила новая волна боли - физическая, тянущаяся, вязкая. Она лишь сжала кулак в кармане брюк, ногти впились в ладонь, и позволила себе один вдох - чуть глубже обычного, едва заметный. - Ты можешь забрать её, - произнёс он наконец. - Спасибо, мой лорд, - ровно ответила Тарэс, контролируя каждый оттенок голоса. - Полагаю, о моём решении ты бы хотела лично сказать своему кузену, - это не было вопросом. Он не спрашивал, он констатировал, точно зная, что она терпеть не может Драко Малфоя. - Это была одна из главных причин, почему я хочу именно её. Увидеть его лицо, когда скажу, что он её не получит, - губы Тарэс изогнулись в хищную полуулыбку. Из кресла раздался сиплый, отталкивающий звук - смесь крика хищной птицы и шипения змеи. Волан-де-Морт смеялся. Тарэс молча развернулась и направилась к двери. Как только вышла, свет, падавший из высоких витражных окон коридора, ударил ей в глаза, заставив на миг прищуриться. Этот свет не нес тепла; он был безжизненным, как у камней надгробия. Магия замка гудела в воздухе, пульсировала в камне, как дыхание старого существа. Она пересекла длинный коридор и вошла в главный зал Малфой-Мэнора. Он встречал её холодным великолепием. Высоченные своды уходили так высоко, что казались продолжением неба; тяжёлые серебристые люстры сверкали острыми, как клинки, подвесками. Пол был выложен мрамором, гладким, ледяным, с прожилками, напоминающими свернувшуюся кровь. По стенам - картины, портреты, гобелены, созданные не для красоты, а для демонстрации богатства и власти. Магия древнего рода пропитывала стены, но она не ласкала - давила, угнетала, выталкивала чужаков. Воздух пах пылью, старым золотом и чем-то ещё - тлением, затхлостью, как если замок не дышал, а лишь копил тьму. Тарэс ненавидела Малфой-Мэнор. Ненавидела его дух, его магию, его стены, которые сжимались так, словно сам он ощущал её неприязнь и отвечал ей тем же. Это поместье никогда не было её домом. И никогда не станет. Даже роскошь здесь была неправильной - чересчур вылизанной, музейной, мёртвой. В каждом предмете чувствовалась чужая рука, чужой вкус, чужая гордость. Здесь нельзя было жить - только смотреть, оценивать, сравнивать, судить. И кроме этого ледяного богатства, замок был переполнен людьми. Слишком многими. Волан-де-Морт обосновался в Малфой-Мэноре ещё в начале войны, и с того момента замок перестал принадлежать своим владельцам. Чета Малфоев, их отпрыск, его приятели - Гойл и Крэбб - которые держались рядом не из дружбы, а чтобы быть ближе к власти, к милости, к возможности выслужиться - каждый пытался угодить тёмному лорду. Они кишели здесь, как тараканы, толкаясь локтями за внимание хозяина. По коридорам как сквозняки ходили их шёпоты, лязг ботинок, короткие смешки, насквозь пропитанные подхалимством. Но хуже всего была её мать. Беллатриса Лестрейндж принадлежала этому дому так же, как проклятие принадлежит клинку. Она появлялась неожиданно, разбрасывая вокруг себя осколки смеха и безумия. приводила новых мужчин так же легко, как новые трофеи: рабы, случайные любовники, чьи имена никто не запоминал, добыча войны, которую она забирала, использовала несколько месяцев и столь же легко убивала, когда наскучат, с таким наслаждением, что стены, пропитывались её ликованием. Даже если Тарэс едва пересекалась с ними - замок был огромен, длинные коридоры,  бесконечные спальни, тайные двери - сама мысль о необходимости делить воздух с этой семейкой заставляла её сжимать зубы. А стоит ей встретить, кого-то из них придётся быть вежливой, когда всё чего она жаждала вырвать им всем глотки. Но она не могла. Пока. Поэтому с самого начала Тарэс поселилась не в главном здании, а в гостевом доме, стоящем в пяти минутах пути от замка. Небольшой, двухэтажный, без роскоши - но в нём был воздух, принадлежащий только ей. С этими стенами не нужно было бороться. Она могла бы жить и в конуре, если бы это позволило держаться подальше от них. И всё же сейчас она не спешила уходить. Наоборот. Желание остаться дольше расплывалось по груди приятным, тёплым ощущением. После новости, которую она собиралась сообщить своему дорогому кузену, исчезать сразу было бы слишком быстрой победой. Она хотела её смаковать. Удовольствие предвкушения разливалось в её груди раскалённым, почти сладким нетерпением. От одной мысли об этом губы вытянулись в улыбку - не человеческую, не тёплую, а хищную, голодную, радостную. В ней сейчас было что-то от зверя, нашедшего добычу. Тарэс шагнула в гостиную, откуда доносились привычные, раздражённые голоса, и взгляд сразу нашёл цель. Драко сидел в дальнем углу огромной комнаты, утопая в мягком свете нескольких парящих светильников. Его светлые волосы блестели, кожа казалась ещё более бледной в мраморном оттенке помещения. Он был занят своим любимым занятием - унижением скверны, говорящим тоном, в котором скользила надменная, утончённая жестокость, растягивал момент, смакуя собственную власть. Обычно рядом были Гойл или Крэбб, два его личных прихвостня, следовавших за ним тенью. Но сегодня он был один, что случалось крайне редко, и ей это понравилось. Одиночество делало его уязвимее, а предстоящий удар - чище. Так будет куда лучше. Так она сможет насладиться его злостью в полной мере. Одна. Тарэс слегка замедлила шаг, позволив себе растянуть этот миг. Она прошла через зал, её шаги глухо отдавались в тяжёлом мраморе пола, и опустилась в мягкое кресло напротив Драко. Кожа кресла поддалась под её весом, погружая в мягкую, почти утопающую ткань. Она лениво вытянула длинные ноги, подчёркивая своё превосходство, устроившись так, точно этот театр мерзости что раскинулся перед ней был привычным, скучным зрелищем. И так оно и было на самом деле. Её взгляд скользнул на девушку, возившуюся между колен Малфоя - обнажённую, худую, дрожащую от холода так, что мышцы под кожей вздрагивали мелкими волнами. Она вжималась в кресло, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в его обивке, но рука её всё равно продолжала двигаться у него в брюках, механически, почти рвотным рефлексом, тело действовало само, пытаясь избежать ещё худшего. Её глаза, широко распахнутые, не смотрели ни на кого - только в пустоту. Лицо - серое, как лишённое крови, на нём застыл ужас, отвращение, и в каждом дыхании слышался надлом. Казалось, ещё мгновение, и девушку стошнит прямо на отполированные до блеска ботинки Малфоя. Тарэс её не помнила. Да и не пыталась. Наверное новенькая. Этих скверн было слишком много, они менялись так быстро, что их лица и имена не задерживались в памяти. Особенно у Драко, которому, было всё равно, кто перед ним - лишь бы под рукой и без права голоса. Сам он сейчас издавал странные, сдавленные звуки. Пыхтел, так, словно не знал, что сам испытывает - возбуждение или ярость. Его бледное лицо вспыхивало пятнами красного. Он сжимал подлокотники кресла с такой силой, что костяшки пальцев белели, а дыхание вырывалось резкими толчками, слышимыми даже отсюда. - Наслаждаешься? - лениво-звенящим голосом бросила Тарэс, даже не пытаясь скрыть скуки. Её вопрос рассёк воздух как лезвие. Малфой вскинул голову. Его блекло-серые глаза расширились, когда он заметил её, но он даже не попытался прикрыться или смутиться. Ни смущения, ни удивления - только холодное раздражение, которое никогда не исчезало, когда он был в её обществе. Они оба видели слишком многое и делали ещё больше, чтобы хоть что-то могло заставить их смутиться. - Эта тупая грязь даже довести до конца не может. Бесполезное тупое животное… - он осёкся и простонал, потому что девушка всё ещё неумело продолжала двигать рукой. Этот звук, высокий, визгливый, больше напоминал писк откормленного поросёнка, и Тарэс пришлось поджать губы, чтобы не расхохотаться вслух. Драко дёрнулся. Резко. Почти судорожно. Схватил девушку за волосы и рванул в сторону. Хлопок тела о стену был влажным, гулким, почти липким. Девушка захлебнулась всхлипом, согнулась, скрутившись на полу, слёзы потекли по её щекам, смешиваясь с пылью. Она не смела даже дышать громко, прижимая руки к груди, как маленькое животное, которое пытались раздавить. Внутри Тарэс неожиданно что-то взорвалось. Желание встать, схватить Малфоя, раздавить его горло и вырвать его жалкий болтающийся стручок было таким ярким, что пальцы свело в судороге. Мышцы на мгновение напряглись, готовые к движению. Но она не могла. Не сейчас. Она мысленно ударила по этому порыву, задушила его. В её дыхании слышался только ледяной воздух - контроль, натянутый как струна. Малфой тем временем поднялся, поправляя одежду, застёгивая ширинку, шагнул к низкому столику перед ним. Пальцы обвили бутылку огневиски. Он плеснул себе в стакан - запах жжёного дуба и спирта резко ударил в воздух - и осушил его одним залпом. Потом налил снова, уже спокойнее, и вернулся в кресло, сглаживая дыхание. - Тебе стоит наведаться к мадам Розмерте, - протянула Тарэс, наблюдая за ним. - Там женщины знают своё дело. - Пфффф. Нахрена я, по-твоему, столько галеонов трачу на скверну? Чтобы ходить по публичным домам? - фыркнул он, словно оскорбившись до глубины души. - Вот и я не знаю, зачем, если она не может сделать так, как ты хочешь, - ухмыльнулась Тарэс, лениво потягивая губами звук, наслаждаясь тем, как его лицо снова дрогнуло. - Затем, что скверна - это не только секс. Видишь её? - Малфой кивнул в сторону девушки на полу. Та тихо подвывала, забившись в дрожащий комок, её смуглая кожа теперь казалась пепельно-белой. - Её зовут Парвати Патил. Она училась со мной в Хогвартсе, в Гриффиндоре. Всегда смотрела на меня как на грязь, вертела носом, хотя сама была ещё той дурой, которая умела болтать только о парнях. Я как-то раз подошёл к ней, а она меня - отшила. Смеясь. И кто теперь смеётся последним, а? Последние слова он выкрикнул злым, резким голосом, почти сорвавшимся на визг. Девушка сжалась ещё сильнее, сдавленная страхом. Тарэс закатила глаза - мысленно, но с такой силой, что почти почувствовала движение мышц. Всё это только подтверждало то, что она итак знала: он мелкий, зацикленный ублюдок, чей мир навсегда остался в школьных коридорах Хогвартса. Она сама там не училась - прошла Дурмстранг, в Северной Скандинавии, под другим именем, другой личностью - и не могла понять, как можно носить в себе такие детские обиды годами. Тарэс никогда не понимала его навязчивости, его жажды ломать тех, кто когда-то посмел его не заметить. Хогвартс давно пал, Поттер был мёртв, мир изменился, а Малфой всё ещё жил там, в своих школьных унижениях, и особенно - в своей одержимости Грейнджер. - Хочешь сказать, что все эти десятки скверн, что были здесь, тоже отказали тебе в школе? Наверное, тебе действительно нелегко там пришлось, - протянула Тарэс, вытягивая каждое слово так, будто играла на струнах. Он покраснел мгновенно. Но теперь, не от возбуждения. От злости. Пятна на лице стали багровыми, глаза сузились, в них вспыхнул огонь, который был одновременно жалким и опасным. Казалось, он вот-вот направит на неё палочку и прошипит проклятие. Драко всегда был сдержанным, ледяным, выученным на манеры до автоматизма, но не с ней. Она знала каждую кнопку, каждую трещину в его фасаде. И нажимала с удовольствием. - Ха-ха-ха, - процедил он. - Очень смешно. Тебе не понять. Ты училась в школе, где не было грязнокровок. А мне приходилось терпеть их высокомерие. Особенно Грейнджер! Но это изменится завтра. Теперь, когда ее, наконец поймали, я отомщу по полной. Я буду трахать её до тех пор, пока она не взмолится, умоляя меня убить её. Оооо, как я с ней наиграюсь! Он закатил глаза, откинулся в кресло, впадая в сладостную гримасу предвкушения, в свои извращенные фантазии. На его губах появилась улыбка - влажная, пустая, болезненная - и Тарэс почти почувствовала, как воздух в комнате становится липким. Она видела его зацикленность, и понимала ее так, же плохо, как вкус гнили. Глядя на него, в ней подымались отвращение, раздражение и пустое удивление. Она не понимала этой больной одержимости Грейнджер. Как и желания насиловать. Она пару раз видела фото Грейнджер в «Пророке». Старые снимки времён Хогвартса - лохматая грива, зубы, торчащие вперёд, маленький рост, угловатое тело, спрятанное за мантией. Не красавица. Скорее - противоположность. Даже больше, она могла бы сказать, что девушка была откровенно неприятной. И всё же… Малфой говорил о ней так, как говорят не о враге, а о занозе, вбитой прямо под ребро. Это было не просто вожделение. Это была рана. И она до сих пор кровоточила. И Тарэс искреннее не понимала почему. По его рассказам, Грейнджер была занудной заучкой, не вылезавшей из библиотеки, вечно поучавшей всех подряд и поднимавшей руку первой на каждом уроке. Что ее абсолютно не удивило, будь Грейнджер дурой, она бы не была одним из главных лидеров ополчения уже как шесть лет, сразу после смерти Поттера. Она выстояла, где многие падали. А Драко всё ещё дрожал от школьных обид. Поэтому сейчас, когда Тарэс намеренно подвела Драко к его болезненным фантазиям о Грейнджер, она дала ему ровно минуту - ни секундой больше. Минута - чтобы он утонул в этом сладком самообмане, смаковал её образ, предвкушал несуществующую победу. Минута - и только затем она вырвет у него этот жалкий кусок утешения. Так ярость будет чище, глубже, сочнее. Так он взбесится сильнее. Она позволила себе расползтись в самодовольной улыбке, глядя, как он, с прикрытыми веками, всё ещё блаженно тонет внутри собственного воображения. Его лицо, болезненно-бледное, чуть вытянулось, губы дрожали, а пальцы бездумно поглаживали подлокотник, как если он касался чего-то живого. И в этот момент Тарэс знала, что забирает у него мечту, за которую он цеплялся годами. - Мне жаль тебя огорчать, - её голос разрезал воздух мягко, но в нём не было ни капли сожаления. Он звучал как ласка перед ударом. Глаза Драко распахнулись мгновенно, зрачки сузились, будто он только что вдохнул ледяной воздух. Вся его расслабленность исчезла - тело напряглось, как натянутая струна, мышцы на шее вздулись, когда он увидел её улыбку, ту самую, которую ненавидел всей своей убогой душой. Улыбку превосходства. - Наш Лорд только что отдал её мне. Так что она принадлежит с этого момента мне, а не тебе, - произнесла она с открытым наслаждением, каждая буква, как плеть по его самолюбию. И единственное, о чём она действительно жалела в этот момент, что в её руке не оказалось волшебной камеры. Она бы запечатлела это лицо, эту секунду, этот момент крушения. Выражение Драко начало меняться так быстро, что это было почти завораживающе. Сначала - ступор, пустота в глазах, где мысль ещё не родилась. Затем - осознание, пробивающееся, как трещина в стекле. Потом - принятие, тяжёлое, мучительное, как удар в грудь. И, наконец, его кожа побледнела, так что даже синие прожилки прорисовались на висках, но затем внезапно вспыхнула пятнами ярости. На мёртвой восковой бледности это выглядело омерзительно, как болезнь, проступающая на поверхности тела. Он задышал глубоко и прерывисто. Ноздри раздувались, грудная клетка рвалась вверх, казалось ему не хватало воздуха. Он подскочил с кресла так резко, что оно качнулось. Кулаки сжались, пальцы побелели от напряжения. Палочка - в руке. Поднята. Направлена прямо на неё. Его рука дрожала, но не от страха - от ярости, что топила его изнутри. Она билась в его жилах, готовая разорвать кожу. Глаза налились кровавым блеском, в них горела жажда уничтожить - её. Тарэс никогда не видела его таким злым. НИКОГДА. И никогда ещё она не испытывала такого изысканного удовольствия. Она не двинулась. Не подняла ни брови, ни руки, ни потянулась к своей палочке. Даже дыхание осталось прежним - глубоким, ровным, ленивым. Она знала, что он не посмеет. Драко Малфой ненавидел её, но боялся больше. Знал, что если он осмелится сделать этот шаг - она превратит его жизнь в руины. И даже сейчас, когда он стоял на самой грани, когда рассудок трещал, а ярость давила сильнее, чем страх, он всё равно не мог преодолеть то, что удерживало его от последнего движения. Хотя он был на опасной грани - на грани, где страх и ярость смешиваются в яд разума. - Как ты могла?! - его крик взорвался в зале, ударившись о стены и расколовшись на десятки всплесков эха. - Ты знала, как я её хочу, как я добивался, чтобы после пленения она попала ко мне, и никто её не тронул в тюрьме! - Именно по этой причине я её забираю, - почти мурлыча, произнесла Тарэс. И позволила себе снова улыбнуться. Хотя на самом деле причина была совсем не в этом, но ему, как и всем прочим обитателям этого гнилого дома, не нужно было этого знать. Теперь же, глядя на его реакцию, она решила, что эта ложь - прекрасное прикрытие. - Я… я… я ненавижу тебя!!! - его голос сорвался, и он запрокинул голову, как зверь, загнанный в угол. Запястье его дёрнулось, и он выкрикнул заклинание разрушения: - Fractum Ventris! Палочка вспыхнула белым, как рваное лезвие, и магический импульс сорвался в воздух. Взрывчатая волна ударила в зеркало на противоположной стене - стекло разлетелось, как хрустальная кровь, звеня по полу. Осколки отражали его перекошенное лицо, множили его ненависть десятками уродливых масок. Он бросал заклинание снова и снова, не глядя, не целясь. Магия срывалась, как выстрелы, рушила мебель, разбрызгивала трещины по стенам, колоннам. Воздух наполнился запахом озона, горелого дерева и сумасшествия. Грохот стоял такой, что вибрировал в костях. Он металл заклятие без разбора, в истеричном угаре разрушения. А Тарэс сидела. Сидела и наслаждалась зрелищем, её улыбка разрасталась, растягивалась так широко, что, казалось, лицо вот-вот треснет. - ВЕРНИ ЕЁ МНЕ!!! - Малфой взревел, тяжело дыша, снова направив палочку на неё. По его вискам стекали капли пота, падали на воротник, оставляя пятна. В этот момент в комнату вихрем ворвалась Нарцисса Малфой. Высокая, тонкая, утончённая, в длинном атласном платье, она походила на ледяную королеву. И всё же, её манера держаться всегда вызывала у Тарэс ощущение, обратное красоте. - Драко! - её голос бился об стены, и в нём дрожала тревога. - Что происходит? Она обвела взглядом разрушенный зал, разбитые зеркала, разорванные гобелены, искры магии, ещё медленно растворяющиеся в воздухе. - Не волнуйтесь, тётя, - протянула Тарэс, медленно поднимаясь с кресла, неохотно, словно возвращаясь из долгой приятной дрёмы. - У вашего сына случилась небольшая истерика. Так бывает, когда он не получает желаемого. Нарцисса моргнула, её губы разошлись, но звук не появился. Она переводила взгляд с племянницы на сына, её глаза не могли сложить картину. И тут Драко рухнул на колени - просто сложился, точно сломали позвоночник. Как если у него оборвались сухожилия, а тело перестало слушаться.  Он закрыл лицо руками и разрыдался так, как рыдают дети, которым разбили любимую игрушку. Тарэс удивлённо приподняла бровь. Вот этого она действительно не ожидала. Она предвкушала крики, жалобы, но не слёзы. Не распад личности. Какой однако, приятный бонус. Нарцисса бросилась к сыну, как птица, раскинувшая крылья. Он вцепился в неё, хватал, трясся, как большой младенец, заглатывая воздух. Его всхлипы срывались, переходили в крик и обратно, голос ломался в каждом слове. - Мама… мама, скажи ей… чтоб она отдала… - он давился плачем, слова рвались на части, кажется его горло было слишком узким, чтобы пропустить столько отчаяния. Тарэс прыснула смехом. Не сдержалась. Это было слишком прекрасно, чтобы оставаться тихой. Смех, звонкий, издевательский, оттолкнулся от стен и разлетелся, как осколки зеркала. - Драко, милый, - Нарцисса гладило его по редким белёсым волосам, будто он был больным ребёнком, а не взрослым мужчиной. Её голос дрожал. - Я не понимаю. И тут её взгляд, наконец, впился в Тарэс. Остро, сердито, требовательно. - Это Грейнджер… она забрала её у меня! - Драко вскрикнул, сжал мать так сильно, что Нарцисса сдавленно пискнула от боли. - Но, дорогой, это всего лишь грязнокровка… - Нарцисса произнесла это так, точно говорила о грязи, о тряпке, о предмете. - Нет, ты не понимаешь! - взорвался он, оттолкнув мать, так что та чуть не упала. - Никто меня не понимает! И вдруг он бросился к Тарэс. Он скользнул по полу, рухнул перед ней на колени, схватил её за ноги, прижавшись лбом к её коленям, как утопленник, хватающийся за последнюю соломинку. Его руки дрожали, пальцы впивались в ткань её брюк. - Я сделаю, что скажешь… что угодно… только отдай… Тарэс замерла. Она ожидала ярости. Она допускала угрозы. Но это… поклон. Мольба. Крушение сущности. Малфой был раздавлен. Не уязвлён, не ранен - сломлен. Не просто лишён игрушки - уничтожен. Создавалось впечатление, что она забрала у него не потенциальную скверну, которую он собирался насиловать и мучить, а его магию. Его силу. Его жизнь. А ещё Тарэс поняла одну вещь: это уже второй человек, что стоит у неё в коленях с именем Грейнджер. Только цели у этих просьб были противоположны. И впервые за всё время ей стало искренне любопытно увидеть ту, ради кого люди готовы отбросить гордость, страх и даже собственное «я», падая на колени перед врагом. - Ты отвратителен, - холодно процедила она и резко с силой отцепила Драко от своих ног, двинула его прочь, и тот, потеряв равновесие, распластался на холодном мраморе, раскинув конечности, как выброшенная на берег рыба. Ни намёка на аристократию, ни следа гордости, только жалкий сгусток соплей и истерики. - Теперь я тем более её не отдам, раз ты так сильно её хочешь. Тон у неё был ядовито-издевательский, с мягким нажимом на каждое слово, и он тут же сорвал с Нарциссы Малфой её ледяной, почти смертоносный взгляд в ее сторону. В серых глазах Нарциссы вспыхнуло предупреждение, но Тарэс даже не моргнула. Её не пугали эти взгляды, не пугали ни холод, ни угроза; всё это в её мире было привычной музыкой. - Мама! Мама, сделай что-нибудь! Если нужно - пойди к НЕМУ! Она моя, моя, моя… - Драко захлёбывался, сидя на полу, цепляясь за воздух руками. Вены на висках пульсировали, нос отеками вздулся и блестел соплями, которые он размазывал рукавом мантии. Дрожащий, с открытым слюнявым ртом, и сиплыми вздохами - зрелище было тяжелым, жалким. Тарэс с неприкрытым отвращением поморщилась. В этот момент дверь распахнулась, и в зал ворвалась Беллатрисса Лестрейндж. Её появление всегда было всплеском безумия. Высокая, худая, с иссиня-чёрными волосами, спутанными, как заросли терновника; глаза горели блуждающим огнём фанатика, худое, напряжённое лицо с высокой дугой скулы; широкие, блестящие глаза, полные безумной живости. На ней была чёрная мантия, тесно обтягивающая хрупкие, угловатые формы, и запах палёной магии, след летучих проклятий, тянулся за ней, как шлейф. Она остановилась, окинув взглядом разрушенный зал, разломанную мебель, осколки зеркал - и начала хохотать. Громко, высоко, истерически. Смех Беллатриссы всегда был ножом: он лез в уши, оставляя там царапины. - Тарэс! Я тебе сколько раз говорила не обижать нюню?! - её голос сорвался в визг и прокатился по залу, как если стая ворон сорвалась с крыши. Драко вскочил, точно его ударили током, и уставился на Беллатриссу с ненавистью, еще больше размазывая сопли рукавом. Вид у него был такой, как если он готов броситься, укусить, рассечь ей горло, но внутреннего хребта всё ещё не хватало. - Она отобрала у меня Грейнджер! Специально! Тётя, скажите ей, чтоб она вернула! Она моя…! - его голос сорвался на визг. - Грейнджер, - Беллатрисса повторила имя медленно, пробуя его на языке. - Моя маленькая грязнокровка… Я помню наши с ней игры. Она тогда сбежала от меня, и мне не удалось закончить с ней. Её голос стал мечтательным, как у человека, вспоминающего не пытку, а бал. В её глазах вспыхнули искры удовольствия. Тарэс невольно приподняла подбородок в любопытстве. Значит, Грейнджер однажды сумела вырваться из лап её матери. Редкая удача… или редкая сила духа. - Дочь, ты дашь мне поиграть с ней? - Беллатрисса подступила ближе, почти скользя по полу. Она протянула руку и холодные пальцы коснулись воротника ее серой ткани рубашки, поправили его с почти материнской заботой, совершенно не соответствующей безумному блеску в её глазах. Она дышала быстро, возбуждённо, как Драко, когда тот предавался мечтам о насилии и в этот миг Беллатриса была его зеркалом - таким же одержимым, только куда опаснее, глубже, изощрённее. Они оба - две стороны одной болезни. Тарэс напряглась, чуть отклонив голову. Она чувствовала, как воздух вокруг становится вязким. Желающих получить Грейнджер становилось слишком много. Это раздражало. Это становилось опасным. - Мама, у тебя достаточно своих скверн. Не нужно тянуть руки к моей, - ледяным, ровным голосом отказала она. - С ними ни так весело, - Беллатрисса облизала губы, влажно, слишком медленно. - Они все одинаково кричат. А её было сложно заставить кричать. Нужна была смекалка. Ты понимаешь? Тарэс отбросила её руку прочь, резко, без сантиментов. Прикосновение матери оставило на коже неприятный холод, как след от слизня. - Никто её не получит и не тронет кроме меня, - произнесла она, и в её голосе впервые за всё время не было игры. Только угроза. Опасная, настоящая. Она перевела взгляд с матери на Драко. - По крайней мере, пока я ей не воспользуюсь и она мне не надоест. А сейчас, мне нужно идти работать. Она развернулась, ощущая, как в груди поднимается резкая, острая потребность выбраться отсюда - прочь из этих стен, из этого фамильного гнезда. Из этого запаха крови, гнили и истерики. Иногда она сомневалась, что эти люди - её семья. Иногда не верила, что такая же кровь течёт в её венах. Она вышла. На крыльце воздух был другим - влажным, но живым. Она вдохнула глубоко, почти жадно, как человек, которого долго держали под водой. Морось покрывала её лицо мелкими холодными точками. Небо висело низко и тяжело, серое, как свинец, хотя время ещё не достигло вечера. Казалось, само небо знало её настроение. Веселье от истерики Драко рассеялось. На смену пришла холодная, тяжёлая мысль: он может пробраться к ней в дом, к Грейнджер, пока ее не будет в поместье. Тарэс прекрасно понимала: она не может сидеть рядом с пленницей круглые сутки. Но и позволить кому-либо приблизиться к ней - ни Драко, ни Беллатрисе - она тоже не могла. Не из жалости. Не из мягкости. Ей было плевать на Грейнджер. Её не интересовали чужие судьбы, жертвы, противостояние. Грейнджер была инструментом. Ключом. Гарантией, что Орден будет послушен. Таков был уговор с Люпином: Тарэс забирает девушку себе и не позволяет Малфою сломать её. Лёгкая сделка. Приятная сделка. Тарэс не просто согласилась - она наслаждалась самой мыслью. Отобрать у Драко то, что он желает, - было сладко. Получить то, что нужно ей, - логично. Но Мерлин, никто не предупредил, что Драко ОДЕРЖИМ этим до степени потери рассудка. Настолько… болен этим желанием. Что этот каприз станет реальной проблемой. Она щурилась идя по тропинке, глядя на серое небо. Морось стучала по её волосам, по вороту рубашки, холодила кожу, и в этом холоде было больше жизни, чем в мраморных стенах Малфой-Мэнора. «Может, посадить Грейнджер в комнате и не выпускать, пока план не будет завершён…» - подумала Тарэс, и едкая усмешка скользнула по её губам. Это, конечно, может свести пленницу с ума. Но они ведь не оговаривали, в каком именно состоянии Люпин получит её обратно. Дееспособность, целостность, психика - это были мелочи. Не её забота. Нигде в соглашении не было написано, в каком состоянии она обязана её вернуть. И уж точно - в каком виде. Она не тюремщик. Она не нянька и следить за Грейнджер у неё нет ни времени, ни желания. Ну, повеселятся с ней немного - Драко или Беллатрисса - может, это и остудит их ярость. Может, насытит их больные фантазии достаточно, чтобы перестали цепляться. Эти двое вылизывают свои фантазии, как собаки, а это им поможет освободиться. Тарэс тяжело выдохнула, наблюдая, как её дыхание растворяется в прохладном влажном воздухе. Если что-то случится… Люпин ведь не узнает. Ему и не нужно знать. Её это вообще волнует меньше всего. Единственное, что имеет значение - чтобы присутствие Грейнджер в поместье не помешало главному. Не стало препятствием. Не затормозило её путь. Потому что она не телохранитель - она убийца. И у нее есть цель. Убить Волан-де-Морта. Её отца. Небо треснуло молчанием, и только дождевые капли отвечали ей, падая на камень. Она стояла, позволяя им стекать по её коже, и впервые за долгое время почувствовала, насколько далеко она ушла от всего человеческого.