До жути

      Наглый солнечный луч пробивается сквозь неплотно задернутые занавески и ударяет прямо в глаза, на что Уилл кряхтит и выставляет вперед раскрытую ладонь, чтобы хоть немного спрятаться от назойливого света.              Его пальцы тут же ловит чужая рука, отчего солнце снова ударяет по глазам, заставляя вырвать руку, заворочиться и уткнуться лицом в подушку — для надежности.              — Никогда бы не подумал, что ты настолько не любишь солнце, — фыркает Майк, легонько целуя его в макушку.              Шелестит одеяло, на краткий миг холодный воздух комнаты касается голых ног, но уже через секунду его снова заворачивают в надежный теплый кокон, а тишину нарушает смешное шлепанье босых ступней по полу, а затем и противный скрип колец по карнизу.              Уилл ждет, что Майк тут же вернется обратно к нему под одеяло, но его шаги шлепают дальше и дальше — за пределы комнаты. Не то чтобы его это устраивает, но вместо того, чтобы возмутиться, он снова провалится в сон, из которого его совсем скоро вырвет новый поток холодного воздуха по коже и скрип прогнувшегося матраса.              Свои ледяные лягушачьи ступни этот идиот, в которого Уилл имел несчастье когда-то влюбиться, прижимает прямо к его теплым икрам, а на слабое спросонья возмущение он отвечает только тихим смехом и щипком за ягодицу.              — Для кого придумали тапочки, Майк? — ворчливо спрашивает он и снова возится, впрочем, переплетая их ноги.              В нос бьет свежим мятным дыханием — он что, ходил просто почистить зубы? В этот безжалостный холодный мир за пределами их уютной постели?              — Ну я же знаю, что ты меня отогреешь.              Кто бы мог подумать, что Майк такой сладкий. Точно не Уилл! Не после того, как был свидетелем того, каким отвратительным, неотесанным, а иногда и попросту мерзким бывал его лучший друг, а теперь парень.              Некоторые вещи хочется забыть — например тот факт, что в пять лет Майк ел козявки.              Он же не продолжает это и сейчас, да?              Уилл приоткрывает глаза и замечает, что его разглядывают с каким-то совершенно непередаваемым лицом — выгнутые обратной дугой брови, приоткрытый рот и то самое выражение в глазах, которое когда-то ставило его в тупик, ускоряло сердцебиение и заставляло надежду зацветать.              Как оказалось, не зря.              — Что? — спрашивает он, немного смущенный всем этим.              — Ты красивый, — просто говорит Майк, словно это было само собой разумеющимся.              Ну, Уилл так не считает. Он совершенно обычный, на его собственный вкус, может быть, немного выше среднего. Только вот иногда Майк смотрит на него, словно с ним в постели супер-звезда типа Бреда Питта из «Интервью с вампиром».              — Это ты красивый, — почти с раздражением отвечает Уилл, даже спустя столько лет не привыкший к комплиментам.              Майк тоже кривится от смущения и активного несогласия, и, черт возьми, они такие идиоты! Это даже не смешно.              Смущение просто сгладить, уткнувшись губами в немного колючую щеку, чмокнуть бледные в это время года веснушки: стайку здесь, стайку там. Майк не просто расслабляется — он тает от ласки, и Уилл это обожает. Он хочет всю жизнь только и делать, что превращать своего парня в растаявшее желе.              Главное, самому в такие моменты тоже не размякнуть до состояния забытого на столе сливочного масла. Или и вовсе — разогретого в микроволновке.              За эти годы и такое бывало.              Уилл собирается переместиться чуть ниже, чтобы скребнуть губами по челюсти и, может быть, клюнуть в уголок губ, но тут он замечает что-то странное. Беспокоящее. Пугающее.              — Что это? — в его голосе только серьезность и он выпутывается из сжимающих его длинных рук, чтобы лучше рассмотреть то, что так его удивляет.              В полумраке спрятанной от солнца комнаты видно не так хорошо, но все равно очевидно: почти вся правая сторона шеи Майка разительно отличается по цвету от левой.              Уилл резко садится и тянется к ночнику, чтобы хоть немного лучше рассмотреть подозрительные пятна. Мысли в его голове скачут от вполне себе обычных (ему показалось) до катастрофически ужасных (это ВИЧ).              Немного успокаивает то, что Майк только хмыкает на его панику. Вовремя вспоминается поход в ванную почистить зубы — значит он уже видел это безобразие и, наверное, даже разобрался, откуда оно.              — А ты как думаешь? — в его голосе слышатся странные нотки самодовольства, совершенно неуместные сейчас.              — Я запачкал тебя красками вчера? — предполагает Уилл, аккуратно дотрагиваясь до самого выразительного фиолетового пятна, которое по текстуре ничем не отличается от кожи с другой стороны, а потому этот вариант тут же отметается. — Это аллергия? Ты ел моллюсков?              — Нет, у меня же обычно все начинает слезиться.              — И правда, — кивает Уилл, еще ближе придвигаясь к загадочным пятнам.              Майк имеет наглость ухмыляться! Это выглядит совершенно ужасно, и Уилл может предположить, что такие пятна бывают после какого-то страшного удушения. Если закрыть глаза, что они только с одной стороны.              — На меня просто кое-кто напал, — рассказывает Майк, не стирая свою противную — очаровательную — усмешку.              — Напал? Напал? Но вчера, когда ты вернулся, этого не было!              — Вот именно!              И что это должно означать?              Майк убирает его руки от своей шеи и тянется к губам, словно ему плевать, что Уилл не чистил зубы. Ну, это его проблемы, потому что отказаться от поцелуев этим расслабленным ленивым утром совершенно невозможно.              Поразительно, как быстро все мысли испаряются из головы, когда они целуются — это какая-то гребанная магия. Сколько раз это уже повторялось, и каждый раз Уилл чувствует одновременно и слабость во всем теле и собственную силу, словно в его мозгу что-то перестраивается.              Он где-то читал, что от шоколада «гормона радости» вырабатывается больше, чем от поцелуев, но авторы статьи, видимо, просто не Уилл Байерс, который целует Майка Уилера!              Этого пресловутого «гормона» так много, что он может выступать донором для нуждающихся, серьезно!              После пары лет вместе они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не путаться в одеяле и своих конечностях, когда хочется прижаться ближе. Поцелуи сначала мягкие и краткие, но они — это они и почти всегда начинают с нежности, которая растет, множится и эволюционирует во что-то более первобытное: жажду, потребность, ярость.              Уилл первым сцепляет их языки и меняет их положение так, чтобы нависать над Майком, обожая и каждую секунду восхитительного сейчас, и то, что кожа под пальцами обнажена, как бы низко он не опускал руки, поглаживая и пощипывая.              Если бы между людьми была возможна диффузия, они бы уже давно слились в одно вещество — еще во время их конфетно-букетного или из-постели-не-вылезательного периода несколько лет назад.              Пусть сейчас они просто живут свою жизнь, чувства их только крепнут, убеждая, что они правда друг для друга, а не глупая ошибка юности. Они везунчики — им не пришлось друг друга искать.              Нужно было только запастись терпением.              Сейчас терпения уже нет. Да, вчера вечером они занимались сексом, но после разлуки на целых две недели этого определенно мало, и Уиллу хочется напитаться, надышаться, нацеловаться, натрогаться.              Его пальцы дотягиваются до мест, доступ к которым есть только у него, и Майк откликается на все это надломленными, тонкими стонами, которых раньше так смешно стыдился.              У Уилла они традиционно срывают крышу, а потому, припадая к губам последний раз, он грубо всасывает чужой язык, а затем торопливо облизывает его и резко переключается на шею. Новый звук Майка такой разбитый, что невольно вспоминается вчерашний вечер: лицом к лицу, быстрые толчки, жалобный скрип кровати, шея под губами, по запаху которой он скучает, даже если не утыкается в нее хотя бы восемь часов подряд…              Он быстро садится и снова смотрит на подозрительные бордово-фиолетовые пятна. Они не однородные, но это просто не могут быть засосы, у него же не такой огромный рот!              — Это?..              Майк недовольно распахивает глаза, и, видимо, не понимает, почему вообще все так внезапно прекращается, где руки и губы.              — Да, это ты так по мне скучал, что чуть меня не съел. А теперь мы можем продолжить?              — Я не мог, — живо отрицает Уилл, потому что шея выглядит действительно ужасно. — Мы же не пубертатные подростки, в конце концов.              — Я, может быть, и нет, а ты, судя по всему, так и не вырос, — Майк даже не пытается скрыть своего самодовольства.              И на общий сбор с друзьями, который запланирован через пару дней, он наверняка даже не подумает надеть водолазку. Более того, он растегнет рубашку так, что эти обличающие Уилла пятна невозможно будет пропустить.              Соскучился немного, называется!              — Да ладно, это всего лишь засосы, — Майк тянется, чтобы погладить Уилла по щеке. Он всегда так быстро перестает дразниться, если видит проступающее беспокойство. — Немного переборщил, с кем не бывает. Ты просто любишь мою шею.              — Не придумывай! — отпирается Уилл, зная, впрочем, что это бесполезно.              Он обожает шею Майка, и это не новость ни для кого из них. Даже их друзья в курсе.              — Да ладно! У меня тоже есть любимые части твоего тела, — ухмыляется Майк. — В этом нет ничего такого!              — Снова хочешь вспомнить о том, как написал стихи о моей заднице?              — Она достойна каждой рифмы! — словно в доказательство его руки быстро находят ягодицы и отнюдь не нежно сжимают их.              Уилл не возражает, а наоборот немного прогибается в пояснице.              — Так почему ты убрал их с нашего холодильника?              — Твоя мама приезжала в гости и вряд ли бы оценила. А ты хочешь, чтобы я вернул их?              — Ну, мне нравится думать, что ты посвящаешь стихи хоть чему-то во мне. Может быть, было более романтично, люби ты так, например, мои руки. Но я не возражаю, правда.              Только вот руки, все это время разминавшие его задницу, останавливаются, хотя это было тягуче-приятно.              — Уилл, нет, — протестует Майк, выглядя слишком серьезно для этого шуточного разговора. — Я люблю твои руки. Я без ума от твоих рук. Полностью! От плечей до пальцев!              — Знаю я, почему тебе так нравятся мои пальцы! — фыркает Уилл.              — Нет! То есть да, — конечно же Майк не может отрицать. И не розоветь — тоже не может. — Но я сейчас не об этом. Они такие… гармоничные! А твои запястья?              — Твои тоньше!              — Но дело не в этом. Ты весь цельный и складный! А уж то, какие у тебя теперь мышцы, — он переносит руку на то, что теперь и правда можно назвать бицепсом, — сводит меня с ума.              — Я тоже люблю твои руки, Майк.              — А твое лицо? Ты вообще видел себя в зеркало? Ты, типа, не влюбляешься каждый раз, когда смотришь на себя в зеркало?              — Могу спросить у тебя то же самое!              — Я знаю, что ты правда считаешь меня симпатичным, хотя не то чтобы я был согласен. Но ты более конвенционально красивый, я не знаю.              — Ну, спроси любого художника — уникальная красота ценится куда выше!              — Но ты, твои… — Майк редко не может подобрать слов, а потому Уилл чуть подается вперед, показывая, что слушает очень внимательно. Мог ли он лет в четырнадцать представить, что Майк будет говорит ему все это? — Как вообще можно не хотеть, типа, съесть тебя? Мне хочется облизать тебя всего — даже ступни, хотя ты знаешь, что я этим не увлекаюсь. А твои передние зубы? Нормально вообще хотеть целовать чьи-то зубы? Как по мне — это очень странно, но я ничего не могу с собой поделать. Я бы жмякал и кусал вообще всего тебя, если бы позволил.              — Я абсолютно точно тебе позволяю.              Слушать все это даже после лет вместе все равно до одури невозможно без влажнеющих глаз. Для них вроде как само собой разумеется, что они любят друг друга и хотят, но вот такие вот откровенные разговоры — это какой-то новый уровень, что ли.              — И я бы поцеловал каждую твою родинку, серьезно! Каждую, пусть мне потребовались бы часы! Я бы дал им всем имена, черт возьми! А ведь я нашел одну в очень интересном месте, — он так глупо поиграл бровями, что Уилл качает головой от того, какой Майк неисправимый. — И мне так нравится твой нос, и я помню, что ты переживал, что он больше не такой аккуратный, как в детстве — не смотри так на меня, я всегда знаю, когда ты переживаешь, даже если ты ничего не говоришь. А твои брови? Я немного завидую, что они не зарастают, как у меня, но дело не в этом — они даже пахнут приятно!              — Ты нюхал мои брови?              — Не важно! Я бы их съел, Уилл, правда! И твои уши! Я уже молчу о твоих тазовых косточках — они просто сводят меня с ума, и я думал о них всю эту чертову поездку! Но если ты спросишь, что именно в тебе — физически, я имею в виду — я люблю больше всего, то ответ будет однозначен.              — Все же задница? Я немного рад, что это не брови.              — Нет, у задницы третье место!              — Всего третье? Даже после стихов?              — Твои глаза, Уилл! — перебивает Майк. — Я больше всего люблю твои глаза! Они такого необычного цвета — то темнее, то светлее, и мне кажется, что я вечность провел, смотря в них, пока все кругом менялось. Мои первые осмысленные воспоминания буквально связаны с тем, как ты на меня смотришь! И мне так жаль, что им — то есть тебе — пришлось пролить столько слез и пройти через много дерьма, и я ни капли не облегчал тебе жизнь… Но ты здесь, и ты смотришь на меня вот так, и твои ресницы… Твои глаза! Я, черт возьми, выпил бы их!              — Чего?!              Набежавшие от всех этих искренних сладких слов слезы мгновенно высыхают. Майк что, правда сказал, что хочет выпить его глаза?              — Майк, это жутко! — говорит Уилл, начиная хихикать от того, как это абсурдно!              — Я знаю! — закидывает одну руку он, потому что вторая все еще покоится на ягодице Уилла. — Я очень жуткий, когда дело касается тебя! Но это не более жутко, чем то, что ты чуть не перегрыз мне шею!              — Значит мы оба жуткие!              — А я о чем?              Целоваться сквозь смех не так неудобно, как многие думают. Это круто, на самом деле, и Уилл чувствует себя настолько счастливым, что, кажется, это утро — одно из лучших в его жизни.              — Ты так и не сказал, что на втором месте? — напоминает он прямо в губы.              Майк только хитро улыбается, но Уилл знает, как добиться от него желаемого. Он тоже может быть немного жутким, но, уверен, что Майку это понравится. Всегда нравится.