Ночи твои печальные

Ночь накрывает комнату бархатным полотном. Тихий шум храма отрезан плотно закрытыми дверями (или, быть может, это они навсегда отрезаны от мира), здесь только они вдвоем, только звук слабого дыхания и шорох ткани, подогревающий воображение. Энакин осторожно движется по скудно обставленной келье, и каждый шаг дается ему с трудом. Очередной шаг — очередная бесконечная пытка, внутри всё горит, и бурю желания не унять никакими медитациями. — Мастер? — голос Энакина звучит слишком робко для того, что он собирается или, может, собирался сделать. В ответ ему звучит слабый вздох. — Я здесь, Энакин. Оби-Ван сидит на кровати, опустив ноги на пол, и его светлая пижама напоминает ярко сияющий маяк. Энакин хочет броситься к нему, прижаться к этой теплой, медленно вздымающейся при дыхании груди, почувствовать жар чужого тела и нежные прикосновения к своей спине — но он боится. Этот страх такой же безотчетный и иррациональный, как и терзающее внутренности желание, и Энакин не знает, как ему выразить свои чувства. Что ему сделать, что ему сказать? Как признаться в том, что он сотворил и что еще собирается сотворить? — Снова кошмар? — Оби-Ван старается говорить ласково, не позволяя отвлечься от взятой на себя роли. Энакин знает, что его учитель устал — от войны, от ужаса происходящего, от боли, которая терзает Силу день и ночь по всей галактике. Знает, какая неимоверная сила воли заставляет Оби-Вана каждое утро вставать с постели и двигаться вперед, и, честно, очень ему завидует. У Энакина есть единственная причина не сдаваться, у Оби-Вана — их такое множество (и ни одной по-настоящему важной), такой груз ответственности лежит на его плечах, такое бесконечное количество вопросов и проблем преследует его ежедневно… — Я не хотел беспокоить вас, мастер, — Энакин выбирает обходной путь. Он так близко к Оби-Вану, что может разглядеть его спокойное лицо, но не может прочитать в нем ни одной эмоции. — Всё в порядке, Энакин. Ты не беспокоишь меня. Это ложь, верно? Энакин зашел в самый неподходящий момент, нарушил сон учителя бестактным вторжением, а теперь хочет попросить об утешении — попросить об этом человека, который сам заслуживает всей любви во вселенной и по возможности продолжительного отдыха. Нужно просто развернуться и уйти, но Энакин слишком жаден, чтобы прислушаться к голосу разума. Энакин слишком слаб, чтобы просто так отпустить человека, который ему дорог. — Я скучал по вам, мастер, — Энакин не знает, почему продолжает нести какую-то чушь. Наверное, ему просто стоит закрыть рот и сделать то, ради чего пришел. Он опускается на колени подле ног учителя, садится на пол, как глупый, но очень верный пес, и Оби-Ван привычно кладет ладонь на его вихрастую макушку. Эта робкая ласка заставляет Энакина вспыхнуть от кончиков пальцев до самых ушей, и только благодаря чуду, не меньше, он остается на месте, не пытаясь прижаться еще ближе. — Твоя голова полна глупостей, Энакин, — Оби-Ван бросает эти слова легко, словно самый банальный на свете факт. Энакин вздрагивает, когда учитель убирает руку и, наклонившись к нему, мягко целует в лоб. Он пытается сдержать возглас удивления и счастья, однако с губ всё равно срывается случайный вздох. Пожалуйста, еще. Оби-Ван смеется — очень тихий и осторожный звук, словно они оба боятся спугнуть царящую в храме ночную тишину. Тишина — их хранитель и проводник, недосягаемая в дневное время роскошь, которой они могут насладиться только так, вдвоем и в глубокой темноте. Энакин прижимается щекой к колену учителя, и ярко-алую щеку обжигает волной жара. Он весь горит изнутри, но это приятный и желанный огонь. Огонь, который джедаи всячески отрицают, а Энакин зачерпывает его обеими руками и не хочет отпускать. — Что же ты со мной делаешь, Энакин… — Оби-Ван снова вздыхает. Его настроение колеблется, выписывая лихие виражи, словно в гонках на подах, и Энакин, наверное, выглядит не лучше. Энакин молчит. Тишина сейчас — лучший ответ, и Оби-Ван тоже больше ничего не спрашивает.