Mon Dieu

Кайл стоял на краю крыши заброшенного супермаркета «Тот-самый-Нагорный», и ветер вырывал из его пальцев рыжие пряди, словно пытаясь утащить их в темноту. Внизу безликий Денвер мерцал холодными огнями, ни один из которых не горел для него. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет борьбы, праведного гнева, попыток быть лучше, быть правильным. И все это привело его сюда, к этому бетонному уступу, где под ногами крошился старый асфальт и валялись пустые банки из-под «Слэма Колы». Он сделал шаг вперед, подошва кроссовка зависла над пустотой. Сердце стучало не как предостережение, а как отсчет последних секунд. «Эй, жид. Не нужно этого делать». Голос сзади был низким, спокойным, лишенным привычной язвительности. Но Кайл узнал бы его из миллионов. Даже через годы. Даже сквозь вой ветра. Он не обернулся. «Уходи, Картман». Шаги приблизились, неспешные, уверенные. «Во-первых, это мистер Картман для тебя. Во-вторых, твоя истерика нарушает мой вечерний моцион. Я люблю здесь гулять. Вид на городской смог особенно философичен». Кайл рискнул бросить взгляд через плечо. И застыл. На краю крыши стоял не Эрик Картман. Вернее, стоял он, но это была его тень, его странная, невозможная версия. Высокий, почти под два метра, в простом, но дорогом черном свитере и темных джинсах. Лицо, некогда круглое, как Луна, стало резким, с четко очерченной линией скул и сильным подбородком. Волосы, коротко стриженные, не скрывали умных, холодных, но сейчас невероятно сосредоточенных глаз. Он похудел. Похудел настолько, что Кайл, привыкший к монолиту, увидел перед собой скорее неприступную скалу. «Что… что с тобой?» — вырвалось у Кайла, отвлекая его от края. «Эволюция, Брофловски. Некоторые из нас перерастают Cheesy Poofs», — Картман сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Его движения были плавными, лишенными прежней неуклюжей грации толстяка. Теперь он двигался как хищник. «В отличие от некоторых, кто, кажется, хочет перерасти саму жизнь». «Ты ничего не понимаешь», — прошипел Кайл, снова поворачиваясь к пропасти. Голос срывался. «Все бессмысленно. Постоянная борьба, а в итоге — ничего. Все, кого мы любили, все, во что верили… все стало прахом. Я устал. Я устал чувствовать все так сильно». Картман молчал. Потом вздохнул, и этот звук был непривычно искренним. «Знаешь, в чем твоя проблема, Кайл? Ты всегда искал Бога вовне. В правилах, в справедливости, в своем гигантском мозге. Ищешь того, кто наведет порядок в этом бардаке. И разочаровался, не найдя». «А ты нашел?» — горько рассмеялся Кайл. «Я нашел кое-что получше. Я стал им», — тихо сказал Картман. Он подошел вплотную, теперь они стояли плечом к плечу, оба смотря в бездну. «Ты хочешь прыгнуть. Стать богом какого-то неизвестного, мрачного места? Распределять там туманы и вечный покой? Зачем?» Он повернулся к Кайлу, и тот, наконец, посмотрел ему в лицо. В этих глазах не было насмешки. Была странная, невыносимая интенсивность. «Зачем становиться богом какого-то неизвестного места, когда ты и так давно стал богом моего мира». Воздух перестал существовать. Слова повисли между ними, тяжелые и невероятные, как падающие звезды. «Ч… что?» — Кайл прошептал, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется другой, непонятной слабостью. «Моего мира, Кайл. Весь мой мир, с шести лет, вращался вокруг тебя. Ты был моим противовесом. Моим мерилом. Моим раздражителем номер один. Ты был тем единственным, кто считал меня достаточно умным, чтобы ненавидеть по-настоящему, чтобы бороться не на жизнь, а на смерть. Ты был моей Вселенной — то светлой, то невыносимо праведной, но всегда… центральной. Моим личным, невыносимым, необходимым божеством». Кайл смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Эрик Картман, новый, худой, страшный в своей серьезности, говорил это. Говорил такое. «И что?» — с трудом выдавил Кайл. «Я твой бог, так что ты теперь мой пророк? Пришел спасти жертву?» «Нет, — Картман покачал головой. — Я пришел вернуть свое божество на пост. Потому что мой мир без него — просто скучная, плоская хрень. Потому что если ты прыгнешь, Кайл, то я останусь совершенно один. А я, — он сделал паузу, — я не выношу одиночества на таком уровне. Мне нужен кто-то, кто будет продолжать говорить мне, какой я ужасный. Кто будет бросать мне вызов. Кто будет заставлять меня… чувствовать». Он протянул руку. Ладонь была открытой, без привычной перчатки. Сильной. «Сойди, Кайл. Не упрощай все до одной глупой драмы. Это слишком банально для такого, как ты. И слишком скучно для такого, как я». Кайл смотрел на эту руку, на лицо Эрика, на пропасть за спиной. В его мире, построенном на логике и морали, не было места для такой парадоксальной, чудовищной исповеди. Но его мир трещал по швам уже давно. А мир Картмана… странным образом, он казался единственно прочным в этот момент. Он медленно, как в трансе, отступил от края. На один шаг. Потом на другой. И вложил свою холодную, дрожащую руку в теплую, твердую ладонь Эрика. Тот крепко сжал ее, не давая отступить. «Ладно, — хрипло сказал Кайл, чувствуя, как слезы, наконец, подступают к глазам. Не от отчаяния. От чего-то другого. От невероятной, нелепой, спасительной нелепости всего этого. — Ладно, Картман. Ты выиграл. Как всегда». «Конечно, выиграл, — сказал Эрик, но в его голосе не было триумфа. Была лишь глубокая, неприличная для него всех усталость и… облегчение. — А теперь пойдем. Я купил тебе смузи. Овощной. Ты выглядишь ужасно». И они пошли прочь от края, рука в руке, бог и его единственный прихожанин, в холодных огнях Денвера, который вдруг перестал казаться таким безучастным.