Раз, два, три…

— А ёлку мы поставим вот здесь, — ухмыляется маршал Тэлбот. Кошон не говорит: «Это святотатство» (ведь на суде вы, епископ, сами утверждали, что она не святая). Кошон не говорит: «Опомнитесь, маршал, идёт война, какая ёлка?» (ведь на проповеди вы, епископ, сами напоминали о светлом празднике Рождества, а какое же Рождество без ёлки?). Кошон наигранно задумчиво оглядывает ту часть мостовой, на которую указал маршал, и пожимает плечами: — А что? Хорошее место: проезду мешать не будет и видно издалека. Вдобавок одна из центральных площадей, солидно… — Рад, что вы разделяете мою точку зрения, Ваше Преосвященство, — оскаливается маршал Тэлбот и касается губами его перстня, хотя Кошон вовсе не протягивал руки. — Сей же час отдам распоряжение своим людям. Он удаляется быстрым шагом, и Кошон, бросив взгляд на мостовую, невольно сжимает крест на шее. Ему кажется: там до сих пор темнеет след от костра, вспыхнувшего под ногами Жанны из Домреми.

***

На ёлку, установленную англичанами, глазеют и дети и взрослые: до того пёстро она украшена. По мнению Кошона, даже чересчур: в Рождество людям следовало бы напомнить о смирении, а не дарить повод для безудержной радости. Впрочем — лицо его искажает злая, недостойная епископа улыбка, — как легко они позабыли спасительницу Франции, как весело празднуют возле ёлки, установленной на месте её казни. О, неужели столь коротки ваша память и ваша любовь? «Или Жанна, быть может, живёт в их сердцах, а душа её — они знают — в Раю, и не повод ли это для песен и плясок там, где она была сожжена?» Кошон раздражённо отмахивается от этой мысли и разглядывает украшения на еловых лапах: конфеты, позолоченные орехи, сушёные фрукты, разноцветные шишки, пряники, свечи — откуда вы достали всё это, маршал? Разграбили французские дома? — Любуетесь? — самодовольно спрашивает маршал Тэлбот, возникший словно из ниоткуда в ответ на одну только мысль. Кошон неопределённо поводит плечами, не желая показывать, что — да, ему нравится ёлка, и он, может быть, хотел бы глазеть на неё так же беззаботно, как дети и взрослые, если бы не был епископом. И не просто епископом, а тем, кто приговорил к сожжению Жанну д’Арк. Тэлбот ухмыляется — его попробуй обмани, и Кошон, досадуя и на него, и на себя, небрежно интересуется: — А почему свечи не горят? Или боитесь, что ещё одного… костра эта площадь не перенесёт? Этот жестокий человек искренне хохочет — и подмигивает: — Дождитесь полной темноты, Ваше Преосвященство, и всё будет.

***

Незадолго до полночи — до мессы — на площади собирается весь город, толпится возле ёлки, ждёт обещанного чуда. «Не хватило вам, значит, чудес? — ядовито думает Кошон. — Хочется, чтобы ещё одно из них закончило жизнь на костре?» Отчего вы так раздражены, Ваше Преосвященство? Призраки прошлого терзают нервы? И — вы ведь ждёте чуда вместе со всеми, разве не так?.. В полночь рядом оказывается маршал Тэлбот; запрокинув голову, безмятежно любуется звёздами, а затем мурлычет: — Раз, два, три — Жанночка, гори! — И громко хлопает в ладоши. «Ёлочка», он ведь сказал «ёлочка», правда?.. Кошон бросает на него встревоженный взгляд, и Тэлбот многозначительно ухмыляется в ответ, мол, решайте сами, Ваше Преосвященство, что вам послышалось, а что нет. На ёлке одна за другой, как по волшебству, вспыхивают свечи, и ахают дети и взрослые, и Кошон сам готов ахнуть, но закусывает губу в ожидании подвоха. Что же, сейчас за свечами вспыхнет ёлка, брызнут в сторону конфеты, шишки и пряники, и толпа, охваченная паникой, обязательно кого-нибудь затопчет?.. Тэлбот сжимает его плечо. …И никто не сгорает. Не сегодня.