Оттепель

      Снег хрустит под обувью, хлопьями сыплется на тонкую белую рубашку и плечи. Остаётся на таких же светлых, как лист бумаги, волосах и пушистых ресницах. Не тает. Только лежит, подрагивает под потоками ледяного, пробирающего до костей, ветра. Дыхание тяжёлое, каждый вдох — как последний. Морозный воздух трещит, обжигает слизистую и лёгкие, но при выдохе пара нет. Будто и не живое вовсе. Идёт, тяжело перебирая ногами. Каждый шаг отдаёт тянущей, вязкой болью в коленях.              Ветви деревьев склоняются под порывами ветра, ходят ходуном в разные стороны, но Антона не задевают. Будто он — что-то ценное для них, обводят аккуратным контуром, уступая дорогу.              Впереди чей-то дом. В двух окнах горит тёплый жёлтый свет. Аккуратная рука собирается в кулак и из последних сил стучит по деревянной двери.              Тишина.              Ещё раз. Антон стучит, сильнее сжимая пальцы. В немой мольбе он ждёт отклика — пусть человек за дверью ответит и не прогонит.              Ветер завывает, бьёт свистом по ушам. Залезает под каждый лоскут кожи. Руки неосознанно обнимают тело, растирают в попытках избавиться от неприятного ощущения.              Секунды ожидания кажутся вечностью, а эта дверь — последним шансом на что-то хорошее. Даже помня лишь дорогу, Антон всё равно знает, что этот дом ему нужен. Чувствует внутри — под рёбрами, как всё замирает в вязком напряжении и тягучей надежде. Кажется, только благодаря этому он смог дойти до этого места.              Дверь резко распахивается, в глаза бьёт свет. Антон щурится, теряется — перед взором сначала лишь тёмное пятно, но спустя пару секунд он видит перед собой парня — высокого, крепкого, в сером спортивном костюме и с синей мишурой на шее. Сначала его губы кривятся, брови сдвигаются к переносице, но уже через мгновение рот приоткрывается, а глаза расширяются в недоумении.              — Э-э… ты кто вообще такой? Как ты вообще дошёл сюда в такой, — обводит незнакомец пальцем наряд гостя: белоснежные брюки и рубашка, и совершенно не зимняя обувь, — одежде?              Антон робко поднимает глаза. В голове нет ответа ни на один вопрос, прозвучавший в его адрес. Единственное, что он едва-слышно произносит:              — Пусти.              Брови хозяина дома поползли вверх. Он моргнул, будто не успел подумать и шагнул в сторону, пуская незнакомца. Внутри тысячи вопросов, но наружу вырывается лишь один. И всё же, нужно хотя бы имя узнать.              — Я Рома, вообще-то. Тебя как звать хоть? — закрыв дверь на ключ, чётко говорит Рома.              — Антон.              Имя само слетает с губ — как вьюга, без предупреждений и раздумий. Внезапно и машинально. Антону казалось, что это — единственное, что он сейчас помнит.              Снег падает с обуви и одежды, оставляя лужицы на полу. Становится теплее, но не так, как должно быть. Холод всё равно крепко сидит под кожей, перебирает каждый нерв и эхом расходится по телу.              — Может, тебе чаю сделать? Или плед принести? — задумчиво запуская пятерню в тёмные волосы, произносит Рома. — Ты, должно быть, замёрз.              Антон лишь непонимающе смотрит. Не знает. Губы, бледные, с фиолетовым отливом, подрагивают в попытках ответить, но ничего не выходит. Слова застряли где-то внутри, на подкорке сознания, так отчаянно не дающего вспомнить.              Парень всё ещё ждёт ответа, сложив руки на груди. Стоит неподвижно всё с такими же сведёнными к переносице бровями. Подходит к гостю и аккуратно — даже боязно — подносит ладонь к чужому лбу, отодвигая волосы в сторону. Глаза Антона распахиваются — будто током прошибло. Рука Ромы такая тёплая, и тепло это от неё чувствуется в середине груди. Сердце пугающе глухо пропускает удар, но тело не дёргается — только ладонь парня почти моментально убирается, как ошпаренная.              — Охренеть! — прикрикивает Рома. — Ты чего холодный такой? Как лёд из морозильника!              Договорив, парень тут же убегает куда-то вглубь дома, оставляя Антона одного. Зелёный ледяной взгляд оглядывает всё вокруг, выбирая, за что бы зацепиться. Ноги медленными шагами идут в ближайшую комнату с горящим светом. Простой интерьер: телевизор, диван, большой шкаф с чайным сервизом, журнальный столик со стопкой газет сверху. Всё такое домашнее и обжитое, незнакомое. Чуждое. Стёкла окон дрожат под потоками вьюги на улице. Напоминают собой, что происходит за стенами этого дома.              Антон подходит к наряженной ёлке в углу комнаты. Разглядывает её, пробует на ощупь каждую игрушку — разноцветные стеклянные шарики, фигурки зверят, светящиеся огоньки на зелёном проводе, тоненькие блестящие полосочки золотистого цвета. Подушечки пальцев ощущают гладкость поверхности, колкость иголок, шуршание мишуры. В ноздри бьёт запах хвои — как в настоящем лесу, заставляя медленно прокручивать свой путь по заснеженным тропам. Что было до этого — не знает, в памяти только пустой лист. Каждая стрелка настенных часов, висящих рядом с деревом, указывает на двенадцать.              — Тоха! — зовёт его Рома, приближаясь громкими шагами. — Я чай тебе сделал, плед принёс. Садись, — кивает он головой на диван, — согреешься хоть.              На столик с грохотом опускаются два стакана горячего чая, а Антон делает то, что велели — садится на диван. Руки аккуратно сложены на коленях, спина ровная. Как ледяная скульптура.              — Ты как себя чувствуешь вообще? Скорая вряд ли приедет сюда в такую погоду, конечно, но может родственникам твоим позвонить? Друзьям? Наверняка заболел же…              Рома протягивает напиток гостю и накрывает того зелёным шерстяным пледом.              Пальцы обжигает горячая поверхность кружки. Такая высокая температура, но совершенно не согревающая.              — Нет, — упустив первый вопрос, ответил Антон, делая глоток чая. Тяжело проглотив жидкость, что ощущалась настоящей лавой в горле, он продолжил: — Я… здесь останусь.              Глаза Ромы вновь округлились, а челюсть слегка опустилась вниз. Он медленно выдохнул. Стоял неподвижно, рассматривая бледнокожего гостя. Знал, что нельзя пускать незнакомцев в дом, да ещё и оставлять их, но от чего-то не мог его выгнать. То ли жалко было этого парнишку, то ли просто помочь ему хотелось. Этому белоснежному мальчику, такому холодному и завораживающему. Наивному. Красота его очаровывала, не позволяла разразиться возражениями. Тянуло согреть его, выгнать этот холод прочь — в лес, где ему и место.              — Ладно…Может, душ тёплый примешь? Согреть тебя надо, — спокойным голосом произнёс Рома.              — Нет, — пугающе быстро ответил Антон. Знал, что душ не поможет. Только даст тепло, согреет кожу на время, но внутри всё будет так же гореть от холода.              Диван прогнулся под чужим весом. Рома сел рядом. Антон сделал ещё один глоток сладкого чая, и этого оказалось достаточно, чтобы убрать гранёный стакан обратно на стол. Всё равно не помогает. Холод когтями скребёт нутро. Это заметил хозяин дома.              — Чай, значит, не хочешь… — он вновь приложил руку ко лбу Антона, только в этот раз уже не одёргивал её так резко. Задержал на пару лишних секунд, заметив, как голова гостя едва-заметно подалась вперёд. — Ты до сих пор ледяной… Давай я обогреватель принесу? Мать как-то дала на время, масляный. Мне помогает, — не оставлял своих попыток парень.              — Согрей меня, Ром… — слетело с губ Антона. Прозвучало нежно, пленительно. Как текучая песня — лаская слух.              Рома моментально поднялся и уже хотел было уйти за прибором, но ледяная ладонь на запястье остановила его. Не держала. Тонкие пальцы только едва касались чужой, тёплой кожи, но всё равно не давали сделать и шагу вперёд. Он опустился обратно на диван. Чужую руку не убрал.              — Как…?              Вместо ответа Антон скинул зелёный плед на пол и прижался головой к шее парня. Мягким движением. Капля тепла распространилась по телу, почти призрачная, но уже такая ощутимая и нужная. Он почувствовал, как тяжело Рома сглотнул, а ладонь его опустилась на спину, меж лопаток. На хрустящую ткань рубашки.              — Согрей.              В голове вспыхнули слова — согреть, остаться, защитить, прикоснуться. Словно чужой голос проговаривал это, как мантру. Чужой, но такой свой. Внутри не было мысли хоть о капле сопротивления или раздумий.              Рука, лежащая на спине, притянула ближе, прижимая к тяжело вздымающейся груди. Рома больше не искал способов согреть, не предлагал чай, плед, еду. Теперь он знал один точный способ, который появился в его голове внезапно и резко. Как чужая мысль — залезла в копну своих и притворилась родной, вырисовывая каждое последующее действие. То ли пленяющий голос этого белоснежного мальчика был всему виной, то ли леденящие душу зелёные глазки, что так умоляюще глядели на Рому. Может, весь Тоша был таким чарующим. Волшебным созданием. Но Рома против и не был — казалось, сам хотел этого.              Одежда с шорохом слетела на пол. Ладони блуждали по морозному телу, пытаясь отдать ему всё своё тепло, растапливали лёд и посылали мурашки, инеем расходившиеся по коже. Губы дарили горячие поцелуи, посылали дрожь в самую глубь, шептали ласковое и согревающее. Это была не пустая страсть — скорее крепкое, живое желание, дарящее Антону искры оттепели. Настоящей и такой нужной, что согревала изнутри, из самого центра. Сиропом растекалась по шее, покалывающим ладоням и ступням. Задерживалась в груди и низу живота. Заставляла хватать больше воздуха ртом, чтобы не сгореть целиком, и тихо глядя в затуманенные глаза напротив, произносить:              — Рома... — как мольба.              Чтобы не останавливался, иначе холод вновь придёт. Поглотит.              Так тепло. Горячо и спокойно, что даже сон пришёл незаметно — в крепких объятиях на узком диване, с чужим размеренным дыханием у шеи.              

***

      Утром Рома медленно разлепил глаза, вспоминая, чем закончился вчерашний день. В голове тут же вспыхнуло прошедшее, цепляясь за сердце и разум. Антон — отпечаталось имя на языке. Он остался вчера здесь, уснул рядом, тихо сопя. Его кожа перестала быть такой морозной на ощупь, хоть и запах зимы всё ещё витал в его волосах, у шеи, а дыхание так и осталось ледяным.              Пошарив рукой рядом, Рома никого не нашёл. Внутри что-то треснуло.              — Антон? — позвал он, надеясь, что он просто проснулся раньше.              Имя растворилось в воздухе, только сильный ветер завыл за окном, стёкла которого преобразили узоры инея. Рука, лежащая на диване, почувствовала под собой что-то мокрое. Лужа с тонкой коркой льда. Простынь пропиталась холодной жидкостью. Это был след. Отпечаток того, что осталось после зимней ночи.