In-betweens

|. 5 апреля 1986  В начале апреля Хокинс покрылся снежным полотном. В тот же день Уилл потерял свою картину. Слушайте. Он знал, что эта картина больше не принадлежала ему. Он знал, что она принадлежала Майку, и он знал, что ее заказала Оди, и он знал, что не смог бы быть худшим лжецом, даже если бы очень старался, потому что у Оди было всего три пенни и горсть денег из Монополии. Он знал, что не должен был так заботиться о картине, которая никогда не принадлежала ему, картине, размазанной всеми его глупыми чувствами, и он знал, что не должен был так волноваться о том, что Майк заметит эти уродливые следы эмоций. Если Майку потребовался крик Уилла перед его лицом, чтобы он хотя бы посмотрел ему в глаза, то он никогда не увидит эту картину такой, какая она есть. Возможно. Была надежда. Уилл начинал волноваться. Тот факт, что принадлежащая ему — нет, Майку — картина исчезла с кофейного столика, не должен был его беспокоить. Тот факт, что Майк оставил ее на видном месте, чтобы вся его семья могла ее увидеть, не должен был вызывать у Уилла тошноту, потому что ни один из Уилеров не мог бы проявить достаточно интереса, чтобы раскрыть эту дурацкую штуку. Несмотря на это, его ладони не переставали потеть, а комок в горле был настолько большим, что он чувствовал, словно он задыхается.  Он был в панике. Конец света давил на него, а нежный снег из токсичных испарений снаружи заставлял его легкие леденеть, и все это не должно было его беспокоить, но две недели, проведенные в подвале Уилера, могли свести с ума любого. Он сходил с ума и думал, что достаточно хорошо научился сдерживать свои приступы паники, но это не работало, и он сходил с ума. Снег сыпал на оконное стекло. Уилл глубоко вздохнул, наблюдал за падающими хлопьями и представил себя застрявшим в одном длинном снежном дне. Одном бесконечно длинном, бесконечно ужасном снежном дне. Весь мир его раздражал. Суетливая беготня его матери по чужому дому заставляла голову Уилла кружиться, а ее убеждения, что они скоро найдут место, где можно будет остановиться, заставляло Уилла хотеть закопаться в снегу, пока он не умрет от обморожения или, может быть, от отравления. Нахождение в напряжении рядом с мистером и миссис Уилер изматывало его, и еще одно кроткое «пожалуйста» или «извините» — или еще одно решение замолчать и голодать, потому что миссис Уилер решила спрятать все закуски где-то еще в том году, когда Уилл переехал — заставило бы Уилла сойти с ума. Все заставляло его дергаться, и Уилл даже не включал в это Майка, который был в двух словах от того, чтобы довести Уилла до полного нервного срыва. Ну что ж. Судя по тому, как Майк неловко стоял на кухне, поглядывая на Уилла из гостиной, он мог сойти с ума еще до того, как Майк произнес бы с ним хоть одно слово. Если бы все зависело от Уилла, он бы никогда не покинул безопасное убежище в подвале Майка. Только в этом подвале Уилл мог быть самим собой, и под «самим собой» он подразумевал совершенно измученного, полностью сломленного Уилла Байерса, который много лет назад перестал надеяться выбраться из Хокинса живым. Вне подвала ему приходилось надевать вежливую маску «я делаю все, что в моих силах», и это не работало, понимаете? Он предпочитал закрывать лицо руками и кричать. Однако, поскольку это могло сделать его пребывание у Уилеров еще более неудобным, чем оно уже было, Уилл надел решительно нейтральное выражение лица, когда Майк в очередной раз начал на него смотреть. Смотреть, возможно, было преувеличением, но взгляды, которые Майк бросал на него — настороженные и прищуренные, с зажатой между зубами губой — все равно заставляли сердце Уилла отчаянно колотиться. Что касается Холли, то она не стала ждать, пока чувства Уилла угаснут. Она потянула его за рукав, отвлекая взгляд Уилла от окна к ее поделки, которую Уилл решил назвать безобразием про себя, а не вслух. — Ладно, — медленно сказал Уилл. — Что, опять не так с трубочками для чистки трубок? — Они хлипкие, — сказала она, хмурясь на клубок пушистых лоскутков. — Я не хочу, чтобы моя собака падала. По сравнению с тем, как мир рушился снаружи, хлипкие собачки из трубочных чистящих средств казались чем-то маловажным. Поскольку Уилл не имел ничего получше, он решил, что постарается сделать все возможное, чтобы неоново-зеленая собачка Холли могла стоять самостоятельно. «Может, мы могли бы сделать подставку». Он толкал собаку, пытаясь заставить ее сесть на плохо сконструированные задние лапы, но безрезультатно.  — У тебя есть палочки от мороженого? На лице Холли расцвела дьявольская улыбка, и Уилл поморщился. Возможно, упоминать о сахаре в присутствии семилетнего ребенка, который сходит с ума от скуки, было не лучшей идеей, особенно с Уилером. Холли унаследовала тот ген бесконечной настойчивости, который, казалось, был присущ всем Уилерам, и который мог заставить Уилла сдаться в мгновение ока. И хотя сдаться под давлением семилетней девочки, которая не понимала слова «нет», не было самым постыдным делом, его готовность сдаться, как складной стул, под медовым голосом Майка и его большими карими глазами, никогда не исчезнет из глубин его мозга. Уилл знал, каково это — мучиться, и он по-прежнему был уверен, что его невозможно замучить. — Мы могли бы съесть мороженое, — сказала Холли, пожимая плечами. Она медленно и умоляюще моргнула ему. И... ладно, может быть, судьба Уилла была предрешена в тот момент, когда Холли посмотрела на него своими щенячьими глазами, но он все равно пытался притвориться ответственным нянькой. Он поднял бровь, оглядывая ее, как будто он не был слабым человеком, как будто его единственный друг сейчас не учился в начальной школе. Все это время он намеренно игнорировал глаза, которые прожигали дыры в его затылке. Майк наблюдал за всем этим, даже не пытаясь притвориться, что готовит кофе. Очевидно. Что еще он мог делать, кроме как сводить Уилла с ума? Судя по всему, Майк пил кофе. Этот факт добавился к дюжине других мелочей, которых Уилл никогда не знал о Майке, ко всем этим привычкам, которые он никогда бы не заметил, если бы не проводил каждое мгновение рядом с Майком. Это казалось чем-то домашним, в странном, вызывающем тошноту смысле. Уилл бы взял все, что мог. Он бы наслаждался этим моментом, наслаждался присутствием Майка, пока оно продолжалось, если бы только Майк перестал отказываться смотреть ему в глаза. Он все осознал. Единственная причина, по которой Майк вел себя так странно по отношению к Уиллу, заключалась в том, что слова Уилла в фургоне дошли до него с небольшой задержкой, и теперь он был вынужден обдумывать их под одной крышей с тем же идиотом, который буквально нанес сердце на щит Майка. Майк догадался, и теперь он знал, как Уилл запомнил его нерегулярный режим сна, все непарные носки, которые он носил, стул, на котором он сидел за ужином, и то, как он вычерпывал горох в салфетку, когда никто не смотрел. Майк знал каждую мысль Уилла, и те трепетные, о его растрепанных от сна волосах, и те щемящие, от которых у Уилла чесались пальцы, чтобы откинуть назад челку, и он знал, что где-то по пути его лучший друг превратился в отвратительного педика. Он знал, и Уилл ничего не мог с этим поделать. Разве что съесть мороженое, может быть.  — Обещаешь не говорить миссис Уилер? Улыбка на лице Холли стала ярче, теперь она больше походила на радостную, чем на детскую. Она имитировала застегивание губ сжатыми пальцами и энергично кивала.  — Обещаю. И в этот идеальный момент жизнь Уилла состояла только из мороженого и маленьких сестричек. Затем он повернулся к кухне, и иллюзия совершенства рухнула в тот момент, когда его взгляд встретился со взглядом Майка Уилера. Его рука замерла на ручке морозильника. Майк просто смотрел на него, не мигая, застыв, как кубики льда, звенящие в морозильнике. И также как рука Уилла, если он будет держать эту ручку еще дольше. — Э-э-э... — Уилл как бы понял, почему Майк не смотрит на него: взгляд на Уилла, должно быть, напомнил ему о том дурацком фургоне, той дурацкой речи и тех дурацких чувствах. Теперь он был настолько ошеломлен отвращением, что не мог отвести взгляд.  — Хочешь мороженое? — Сейчас девять утра, — безразлично ответил Майк. Его слова вернули Уилла к жизни, и он резко открыл дверцу морозильника, позволяя прохладному воздуху ошеломить его лицо и, вероятно, заставить его взгляд сиять ужасными сердечками. Он все еще не мог отвести взгляд. Холли встала на цыпочки и прошептала Уиллу на ухо:  — Он любит виноградное.  И на самом деле Холли была прямо-таки ангелом, потому что напоминание о ее существовании наконец заставило Уилла отвести взгляд от Майка и, в надежде, убраться из этой кухни. Он достал из морозилки два мороженных и положил их перед Холли. Очевидно, Майк не хотел мороженое, потому что присутствие Уилла вызывало у него тошноту, и он отказался от кофе. Холли, у которой не было таких проблем, весело напевала, предлагая Уиллу клубничное мороженое. Он запомнил, что Холли любит апельсиновое, после всех тех раз, когда он поддавался ее щенячьим глазам, но, к его несчастью, Холли знала его почти так же хорошо, как он ее. Развернув половину мороженого, Холли остановилась.  — А где мороженое Майка? Неважно. Холли была настоящим дьяволом, потому что теперь Уилл должен был рискнуть снова посмотреть на Майка через мороженое. Поверхность кофе Майка закружилась, угрожая пролиться. Майк без энтузиазма помешивал кофе, сжав губы в улыбке и не сводя глаз с Уилла. Глаза уставились на Уилла, который не мог удержаться от того, чтобы не раскрыть рот, как рыба, и почувствовал, как по всему телу пробежало неясное, отвратительное чувство, потому что Майк знал. Майк проник в его душу, он знал, и он собирался взять эту закипающую чашку кофе и вылить ее прямо в лицо Уиллу, и... — Да, — сказал он, подняв бровь. Голос Майка звучал грубо; Уилл не был уверен, было ли это из-за сна или из-за общего раздражения из-за существования Уилла. — А где мой? Это неприятное чувство отвращения скрутило Уиллу желудок.  — Ты, — его язык был похож на Сахару, сухой и бесполезный, — э-э. Ты хотел одно? — Приближается конец света. — Если бы Уилл прищурился, он мог бы сказать, что уголки рта Майка поднялись в улыбке. Поскольку Уилл дорожил своим достоинством, он не признался бы, что прищурился. — Я хочу мороженое. По-видимому, пока мир находился на грани гибели, девять утра было также временем для мороженого. Возможно, Майк мог бы уточнить это раньше, вместо того чтобы заставить Уилла почувствовать себя идиотом; в любом случае, Уилл купил Майку виноградное мороженое, потому что он был бесхребетным идиотом, страдающим от любви.  —Держи. Это было мороженое. Уилл протягивал Майку мороженое, и это не должно было вызывать у него мурашки по коже, но его пальцы коснулись теплой кожи ладони Майка, и ужасные искры пронзили тело Уилла, а Майк снова встретил взгляд Уилла и понял. Он понял, что чувствовал Уилл, и замер под тяжестью всего этого, под тяжестью очевидных и сильных чувств Уилла. Он замер, и его рука безжизненно повисла под рукой Уилла, и Уилл должен был отдернуть ее, пока не помер или что-то в этом роде. — Спасибо, — и это слово прозвучало не столько как осознанное решение, сколько как вздох. Щеки Майка слегка покраснели. Может, кто-то оставил окно открытым. — Ты, э-э... — если кто-то оставил окно открытым, то солнце, должно быть, светило прямо на лицо Уилла, потому что ему стало странно тепло, — Не за что. Это всего лишь... — мороженое. Остальная часть его фразы замерла на языке, потому что Майк ушел на полпути. — Он странный, — сказала Холли, морща нос, когда Майк повернул за угол. Уилл чуть не выпрыгнул из своей шкуры. — Почему? — Уилл не был не согласен, но, может быть, Холли сможет отвлечь его разговором от того, что только что произошло. Наступила пауза. Холли скомкала обертку, откусывая мороженое. Уилл насторожился. — Ему нравится каждый подарок, который ты ему даришь, — наконец сказала она. — Даже те, которые совсем отстойные. Например, твои рисунки из детского сада и виноградные эскимо. Пять минут назад Уилл лепил собаку из трубочек для чистки трубок. Теперь в его пустой голове эхом звучала мягкая благодарность Майка, а лицо все еще было нездорово горячим. Честно говоря, он не был уверен, как он докатился до такого. Может, у него поднялась температура. Может, ему показалось, что Майк покраснел и пристально на него смотрит, а может, подавление всех своих странностей наконец-то дало о себе знать. — Он Уилер, — Уилл пожал плечами. — Уилеры странные. Холли вскрикнула.  — Эй, — Уилл прикрыл рот рукой, сдерживая смех, и вернулся в гостиную. Он старался не думать о том, что сказала Холли, старался не думать о всех подарках, которые он дарил Майку, и старался не думать о том, откуда Холли знала о рисунках, которые он дарил Майку в детском саду. Он старался не думать ни о чем и подавлял свои приступы паники еще на один день.

———

На данный момент лучшим другом Уилла была Холли Уилер. Это не было большой помехой, пока он не вспомнил, что семилетние дети — это неразумные, неуправляемые существа, которые говорят о «ядовитом снеге» и подразумевают под этим снеговиков. Проблема стала еще серьезнее, когда Уилл оказался перед дверью Майка Уилера с головной болью, потому что Холли не переставала ныть. Уилл понимал, как она себя чувствовала, вероятно, лучше всех — эти две недели были для него настолько мучительными, что казались целым годом, — и все равно он хотел швырнуть Холли, как комок снега. К сожалению, он не мог свалить ее на кого-то другого. Миссис Уилер была неизвестно где, а мистер Уилер был полезен примерно как булыжник. Нэнси была поблизости, но она все еще выглядела так, будто хотела проткнуть Уилла раскаленной кочергой, так что это было однозначно нет. Майк тоже был однозначно нет, но, поскольку ноги Уилла принесли его сюда, он явно не обратил внимания на это. Последнее, чего хотел Уилл, — это выглядеть отчаянным. Он не мог умолять Майка о внимании, но с Холли, нывшей ему на ухо, у Уилла действительно не было другого выбора. Итак, Майк. Майк. Майк, которого Уилл никак не мог понять. Майк, который не смотрел Уиллу в глаза, и Майк, который, вероятно, выбросил картину Уилла, потому что знал, и Майк, которого Уилл не мог перестать желать. Уилл стоял у двери парня, которому он был противен, парня, который замер под ужасным, явным взглядом Уилла. Он собирался снова посмотреть Майку в глаза, и Майк замкнется, и он не мог этого допустить. Он не мог снова смотреть на Майка. Возможно, это станет проблемой в будущем, когда он проведёт ещё несколько месяцев, живя в подвале Уилеров, но сама мысль о том, что ему придётся увидеть Майка прямо сейчас, вызывала у Уилла тошноту. Он предпочёл бы встретиться с Холли и уткнуться лицом в ядовитый снег. Итак, чтобы начать свой путь к самопогребению, Уилл отвернулся от двери Майка. Прихожая была залита тусклым вечерним светом, затянута облаками, которые могли также оказаться токсичными испарениями. Но если Майк выйдет на улицу, свет осветит его, отразится в его глазах и заставит их блестеть, и, Боже, Уилл должен был перестать думать. Он развернулся на пятках, стиснув зубы, и направился к лестнице. — Уилл? Даже тысяча миль на запад не помогла бы Уиллу сбежать от Майка. Как Уилл мог надеяться сбежать от Майка в его собственном доме? Уилл осторожно повернулся. Он был слабаком, не мог устоять перед мягким, вопрошающим голосом Майка, и ему было стыдно за то, как его лицо просветлело, когда он встретил взгляд Майка. Возможно, ему следовало быть немного более осторожным или вообще не поворачиваться, потому что встреча с взглядом Майка означала еще одну встречу с его проблемой пристального взгляда. Его глаза застыли на лице Уилла, широко раскрытые и пустые. В конце концов, взгляд Майка действительно сиял в вечернем свете, и Уилл хотел подойти поближе и посмотреть прямо в ответ или выпрыгнуть из окна второго этажа. Его взгляд застыл на широко открытых губах Майка. Возможно, у Уилла тоже была проблема с пристальным взглядом. Его желудок неприятно скрутило, когда он отвёл глаза. — Джонатан ушёл, — снова попытался сказать Майк, когда Уилл так ничего и не ответил. — Если ты его искал. —  Его мягкий голос эхом разнесся по пустому залу, всё ещё звуча немного грубо, дрожаще и нервно. Может быть. Уилл попытался игнорировать эту мысль, как и все остальное, чем Майк его подавлял. За эти годы он научился подавлять все признаки того, от чего Майк заставлял его сжиматься в комок и кричать. Все, что делал Майк, по-прежнему причиняло боль, и эти крики по-прежнему время от времени поднимались в его горле, но Уилл научился подавлять и боль. — Я не искал... — Уилл проглотил слова, отвернувшись, прежде чем что-то резкое и болезненное поднялось ему в горле, вроде «почему ты так на меня смотришь?».  — Как ты объясняешь Холли, что «нет» значит «нет»? От двери донесся сбивающий с толку шум. Не успев себя остановить, Уилл снова оглянулся и увидел, что Майк снова на него смотрит.  — Она, что ли... тебя достает? — Нет, — ответил он, потому что Холли было всего семь лет. Уилл не стал бы злиться на семилетнюю девочку. — Она просто... она хочет поиграть в снегу, — и он замолчал, вздохнув, потому что почему Холли не доставала своего собственного брата? Конечно, он не мог сказать это Майку. Он не мог сказать Майку, чтобы тот проводил время со своей семьей, а не... ну, Уилл не имел понятия, чем Майк занимался весь день, потому что тогда он бы выглядел неблагодарным придурком. Если он продолжал жить за счет Уилеров, то самое меньшее, что он мог сделать, — это присмотреть за их ребенком. Если он скажет Майку, чтобы тот позаботился о Холли, Уилл также потеряет своего единственного друга. Он не хотел, чтобы Майк знал и об этом. — Снег, — повторил Майк, не понимая. —"Ядовитый" снег из споров с Изнанки. — А есть еще какой-то другой снег? Майк испуганно фыркнул. Теперь его взгляд на Уилла казался уже не таким пристальным; его глаза смягчились, морщинки в уголках стали менее заметными, и Уилл почти не чувствовал необходимости ерзать под его взглядом. Почти. — Наверное, я не должен был оставлять ее одну, — добавил Уилл, морщась. — Она точно сейчас на улице. Мягкость в взгляде Майка исчезла.  — Черт, — прошипел он. Не успел Уилл и глазом моргнуть, как Майк схватил его за рукав и бросился к лестнице. Паника застряла в горле, и Уилл мог только стоять с открытым ртом — он чувствовал, как на него наваливается очередной приступ паники, и все из-за того, что Майк слегка коснулся его запястья — но Майк снова дернул его, и они побежали. Он с трудом подавил панику. Затем он представил себе Холли, делающую ангелов в ядовитом снегу, и приступ паники вернулся с такой силой, что Уилл свалился с лестницы.

———

На пороге Майк стоял как вкопанный, с открытым ртом, а с его лица падали куски снега. Если раньше еще была какая-то надежда спасти Холли от ядовитого снега, то теперь ее точно не было. — Она ударила меня, — сказал Майк, не веря своим ушам. Он быстро моргнул, и с его ресниц упали снежинки. — Она... она просто... она врезала мне! Если бы Уилл был более адекватным человеком, ему не пришлось бы прикрывать рот рукой, чтобы не рассмеяться. Холли ударила Майка снежком прямо по лицу, как только они вышли на улицу; теперь она наклонилась, и ее улыбка была видна из дома, когда она лепила еще один снежок. Ее взгляд остановился на Уилле. Он сглотнул и сделал шаг назад. Технически, никто не знал, насколько токсичен был воздух. Как и большинство жителей города, они оставались в помещении — токсичная зола в легких не казалась никому приятной перспективой, особенно тем, кто знал, откуда взялись эти споры, — но, с другой стороны, технически, никто из тех, кто выходил на улицу, не заболел. Технически, снег не мог быть настолько опасен. Верно? Неважно. Шарф, обмотанный вокруг шеи Майка, казался гораздо более опасным, чем немного снега из Изнанки. Он выглядел уютно, закутавшись в толстую куртку и шерстяной шарф, подтянутый к подбородку. Может быть, даже милым. Уилл должен был перестать думать. — Думаю, ты следующий, — добавил Майк, бросив на Уилла взгляд и поморщившись. Это было, пожалуй, самое нормальное общение за всю неделю. К сожалению, Уилл все портил тем, как его сердце сжималось при виде розовых щек Майка, извиняющейся улыбки на его лице, снежинок в его волосах и локонов, касающихся его подбородка. В конце концов, он разрушит все между ними. В конце концов, Майк устанет от его присутствия, и он будет размахивать этой дурацкой картиной перед Уиллом и кричать, что он знал, знал, что ты всегда был педиком, Боже, я не могу поверить, что мне приходится жить с тобой... Холодный ветер ударил Уилла по носу. Он тупо моргнул, раскрыв рот, пока снег сыпался ему на лицо. — Я же тебе говорил. — Углы рта Майка поднялись, как будто он пытался сдержать улыбку. Из его рта вырвался легкий смешок, и Уилл сглотнул комок в горле, который образовался, когда он вспомнил, что Майк улыбнулся ему впервые за несколько недель. — Я... ты... — Майк продолжал смеяться, а Уилл сердито посмотрел на него. — Это не смешно, — фыркнул он, отворачиваясь. Краем глаза Уилл увидел, как Майк ухмыльнулся.  — В какой-то степени смешно, — сказал он, прежде чем повернуться к Холли, которая лепила свой третий снежок. — Нам, наверное, стоит угомонить Холли, пока она не сожрала снег. Это казалось хорошей идеей, учитывая, как Холли смотрела на свой снежок, как на мороженое. Прежде чем Уилл успел слишком сильно задумываться о смехе Майка, который разбивал его сердце, как осколки льда, он вышел на снег и надеялся, что Холли будет к нему снисходительна. Он встретил ее на краю лужайки Уилеров, где она катала снежок, достаточно большой, чтобы сбить Уилла с ног. На ее лице было то же детское сияние, которое появлялось, когда она занималась рукоделием, то же сияние, которое он видел на лице Майка, когда тот планировал кампании или наблюдал, как Уилл раскрашивает минифигурки. Он задался вопросом, все ли Уилеры имеют такую же искреннюю улыбку, или хотя бы Нэнси и миссис Уилер все еще так улыбаются. Он задался вопросом, будет ли Майк снова так улыбаться. По крайней мере, Холли все еще могла чувствовать себя счастливой. — Разве я не говорил тебе оставаться в доме? — Он постучал помпоном на зимней шапке Холли, подняв бровь. — Говорил. — Она пожала плечами, поглаживая снежок размером с голову и радостно напевая. — Хочешь поймать Майка со мной? Светлые волосы Холли свисали вокруг лица, распущенные и покрытые снегом. Она выглядела такой счастливой, что оказалась на улице, что хоть на мгновение почувствовала себя нормальной, и как Уилл мог ей отказать? Если бы его легкие не сжимались от снега и он не видел развалины домов с лужайки Уилеров, почему бы ему просто не закрыть глаза и притвориться, что все в порядке? Почему он не мог быть счастлив? Он оглянулся на Майка, который подошел к крыльцу и наблюдал за ними с отстраненным выражением лица, которое Уилл не мог разобрать отсюда. Бросать в Майка снежки, вероятно, не была лучшей идеей, но, по крайней мере, это не требовало подходить к нему так близко.  — Спрячь снежок за спиной, — прошептал он, наклонившись к уху Холли, — и передай его мне. Холли кивнула. Ее лицо стало серьезным, глаза сузились, когда она передала Уиллу снежок. Они вместе вернулись в дом, и Уилл старался не беспокоиться о том, что лицо Майка становилось все более нечитаемым по мере того, как он приближался, и что какая-то подобие улыбки, которая была на его лице, полностью исчезла. Он старался не чувствовать себя глупо, держа снежок за спиной, чтобы бросить его в Майка, когда тот едва ли хотел смотреть ему в глаза, но это не очень получалось. Когда Майк повернулся, чтобы гневно посмотреть на свою сестру, Уилл почувствовал себя еще большим идиотом.  — Ты должна находиться в доме, — сказал он, раздраженно. —Я к тому, что Уилл сказал тебе оставаться дома, — и теперь Майк махал руками, а Уиллу не очень нравилось, как его втянули в этот разговор, — а ты не слушал, как же тяжело… — Действуй, — прошептала Холли, хихикая. Поскольку Уилл никогда не мог противостоять Уилерам, его судьба была предрешена в тот момент, когда он увидел улыбку Холли с зубами акулы. —... ты простудишься, или заболеешь раком легких, или чем-то еще, потому что на наш город в прямом смысле льет адский дождь — эй! Снежок разлетелся в облако порошкообразного снега при ударе, осев на лицо Майка и покрыв его волосы еще большим количеством хлопьев. Его глаза расширились, он не моргал и уставился немигающим взглядом, пока снег ложился на его ресницы, в уши и в углубление ключицы. В течение долгого, ужасающего мгновения Уилл думал, что он сильно облажался. Помимо полного шока, Уилл не имел ни малейшего представления о том, что думал Майк; он тупо смотрел на них обоих, открывая и закрывая рот, как будто снег попал ему в рот и заморозил горло. Может быть, так и было, и может быть, Уилл, типа, разрушил его голосовые связки, или, может быть, он заразил Майка какой-то неизвестной межпространственной болезнью, переносимой токсичным снегом. — Ты... Уилл, — наконец произнес он скрипучим голосом. Его лицо покраснело. — Уилл. Майк был зол на него. Майк был в ярости, а Уилл не знал, о чем он думал, бросая снежок в человека, который едва ли хотел с ним разговаривать. Майк уже был на грани того, чтобы накричать на Уилла в последние несколько недель, за все те разы, когда они сталкивались друг с другом в узком коридоре, и за те разы, когда Уилл использовал его сироп за завтраком, за все те мелочи, которые легко накапливались теперь, когда его лучший друг оказался геем. Майк был зол, а Уилл хотел исчезнуть в снегу. — Холли попросила меня, — слабо сказал Уилл. Он указал на нее, прыгающую на носках и совершенно не замечающую, как Уилл едва может смотреть Майку в глаза. Глаза Майка вспыхнули, сузившись. — Это... ты... — и он снова стал пристально смотреть на Уилла, оглядывая его с ног до головы. В глубине души Уилл задался вопросом, не стоит ли ему сдаться и зарыться в снегу. — О боже, — наконец пробормотал Майк. Он встретил взгляд Уилла, и Уилл отшатнулся, ожидая... чего-то. Удара, возможно, пока глаза Майка не заблестели, и его кулак не ударил по его собственной открытой ладони, а не по лицу Уилла. — Это война. Узел в груди развязался. Может, Уилл и не наделал ничего страшного, но Майк выглядел так, будто хотел зарыть Уилла в снегу, так что, возможно, ему стоило убежать, когда Холли вскрикнула и бросилась бежать. Он резко обернулся и крикнул ей вслед обиженным голосом:  — Я думал, мы союзники! — Тебе, наверное, стоит начать бежать. — Уилл резко обернулся и увидел, что Майк смотрит на него, улыбаясь. — Я дам тебе десять секунд. — Как мило с твоей стороны, — пробурчал он, закатив глаза. Улыбка Майка только расширилась, а его глаза засияли, как тогда в коридоре, когда рука Майка задержалась на его руке в кухне. У Уилла закружился живот, и он решил последовать совету Майка, пока его сверкающие глаза не оставили Уилла мертвым в снегу. Ни для кого не было сюрпризом, что Майк ужасно целился. Он поднимал снег позади себя, бегая, спотыкался и ронял снежки, от чего сердце Уилла сжималось от сентиментальной, влюбленной нежности. Часть его ненавидела это, ненавидела ту широкую улыбку Майка и его изумленные смешки — потому что Холли продолжала забрасывать его снежками, так что его шарф провисал от остатков ее снежков — заставляя его хихикать и краснеть, как девчонка. С другой стороны, большинство девочек никогда не беспокоились о том, что их могут поймать на том, что они с тоской смотрят на своего лучшего друга, так что, возможно, им было лучше, чем ему. На ветру волосы Майка дико развевались, ударяя его озябшее лицо и заслоняя ему вид. Холли слишком часто этим пользовалась, и Уилл почти начал жалеть Майка, потому что тот действительно проигрывал; он нанес Уиллу всего два удара, коснувшись его щеки и ударив по спине, в то время как сам даже не смог дотронуться до Холли. Кончики его ушей выглядывали из-под волос, розовые от холода, а шарф поднялся до щек, и он улыбался, и выглядел так мило, и Уилл ужасно скучал по нему. Майк был прямо здесь, и Уилл скучал по нему так сильно, что это причиняло боль, потому что все, чего он хотел, — это стряхнуть снег с волос Майка и поцеловать его холодный нос, но Майк всегда был слишком далеко. В любом случае, он никогда не заслужит чего-то подобного. — Хватит... на меня набрасываться, — задыхаясь, прохрипел Майк, согнувшись после того, как Холли попала ему прямо в грудь. В ответ Уилл бросил снежок ему в руку. — Засранец! Холли хихикнула, потянув Уилла за рукав.  — Нам нужно разделиться, — сказала она, улыбаясь. Уилл и не подозревал, что семилетняя девочка может быть такой злобной. — Ты беги налево, за кусты. Я пойду за дом. — А потом мы на него нападем? — Уилл наклонил голову. — Потом мы на него нападем, — подтвердила Холли, торжественно кивая. Она слегка отсалютовала ему, а затем побежала к дому, оставив Уилла одного. Майк развернулся и побежал за ней. Уилл бросился бежать. Он воспринял идею Холли как серьезный боевой план, почти нырнув в кусты и спрятавшись за ними, чтобы сформировать армию снежков. Его сердце билось быстро, и, несмотря на себя, несмотря на темные облака, давившие на него, и мир, рушившийся вокруг него, Уилл улыбнулся. Мир теперь не казался таким ужасным, не с смехом Майка, эхом раздающимся в его ушах, и мягким хрустом снега. Еще один смешок донесся до его ушей, тихо выдохнутый. Это — определенно не исходило из его головы. Над ним зашуршали кусты. Снег заскрипел громче, и сердце Уилла забилось быстрее, когда он поднял глаза и встретил взгляд... — Я не такой уж и наивный, — фыркнул Майк. Уилл замер, с руками, наполовину заполненными снежками. Он, наверное, выглядел как полный идиот, притаившись в снегу. — Хочешь объединиться против Холли? — Я видел, как ты за ней пошел, — сказал он, наклонив голову. Его голос прозвучал постыдно хрипло, и он прочистил горло, стараясь не звучать так глупо, как себя чувствовал. Майк пожал плечами. Он присел рядом с Уиллом и, не спрашивая, начал лепить свою армию снежков.  — Я передумал. И я все равно не хочу объединяться против тебя. Он признался в этом так легко, как будто выбор Уилла ничего для него не значил. Уилл знал, что это никогда не будет иметь значения, но все равно его лицо покраснело. Он заставил себя сосредоточиться на лепке снежков.  — Она бросает лучше меня, — сказал он, лепя еще один снежок. — Она вредная, — проворчал Майк. Он сердито посмотрел на свой снежок, нахмурившись. — У меня до сих пор болит голова после первого раза, когда она в меня попала. —Я  думаю, она просто хочет быть рядом с тобой, — и эти слова едва вылетели из уст Уилла, как Майк поднял на него глаза, наклонив голову, напрягши плечи, как будто готовился к бегу. Он моргнул Уиллу, ослабив руки вокруг снежка. Возможно, это было неправильно сказано. Уилл должен был держать рот на замке, подавить свою бесполезную, жалкую обиду на Майка за то, что тот почти не смотрит на него. Он должен был смириться с тем, что Холли — его лучший друг, а не мальчик, которого он знал почти десять лет, из-за собственного поступка. Тихий, разочарованный звук вырвался из губ Майка. Уилл вздрогнул, напрягшись.  — Я просто... она... — он замолчал, вздохнув сквозь стиснутые зубы. — Она всегда хочет проводить время с тобой, а не со мной. А ты тоже не хочешь проводить время со мной. Обвинение прозвучало ворчливо, выдохнуто, пока Майк злобно смотрел на свой снежок. Он с силой бросил его на землю, и снег рассыпался в пушистый порошок. Все должно было быть не так. Майк не должен был хотеть его присутствия, и он не должен был так злиться из-за этого, и он не должен был так сбивать Уилла с толку. Они не должны были оказаться в уединении за стеной кустов, где их не беспокоило бы ничего, кроме тихого шелеста снега и облаков дыхания Майка. Майк не должен был смотреть на него с таким гневом, а он не должен был смотреть на Уилла так, как будто тот ранил его, как будто Уилл причинил ему боль. В конце концов, Уилл понял, что ему придется оттолкнуть Майка. До сих пор Майк делал это сам, а теперь он просил Уилла вернуться, и Уилл не знал, что делать. — Я живу в твоем доме, Майк, — сказал он, скрестив руки в защитной позе. — я думал, ты уже сыт мною по горло. — Ничего подобного, —  Уилл вздрогнул от голоса Майка и резко повернул голову, дабы посмотреть на него. — Да ладно тебе, Уилл! Ты разговариваешь с Холли чаще, чем со мной. Ты всегда занимаешься с ней этими этими… этими уродливыми подделками, а я даже не знал, что тебе нравится рукоделие, и я не знал, что ты любишь Холли больше, чем меня. Я ничего не знаю о тебе. Уилл лишь моргнул, раскрыв рот.  — Они не уродливые, — слабо ответил он. — Те ещё уродцы. — Майк настойчивее посмотрел на Уилла. — Видишь? Я не знал что ты и сейчас лжешь. Учитывая, как миссис Уилер поморщилась, увидев собаку Холли из трубочного очистителя, прежде чем поставить ее на холодильник, возможно, они были немного уродливы.  — Ладно. Ее творения из трубочных очистителей смахивают на перегретую дерьмовую кашу, — пробормотал он, и Майк выдохнул смешок, так что, возможно, он все-таки не был так зол на Уилла. — Я не... Ты со мной не разговариваешь, Майк. Я думал, ты устал от того, что я все время рядом. — Никогда, — сказал Майк, энергично качая головой. — Я просто... Я сам не знаю, ладно? Ты мой друг, — и сердце Уилла забилось от этого признания, от того, как Майк сказал это, как будто Уилл принадлежал только ему, — а Холли была в восторге от того, что ты остался ночевать, и украла тебя у меня. Я разозлился. — Украла меня, — слабо повторил Уилл. Ему нужно было выбраться из кустов, пока Майк не довел его до сердечного приступа. В воздухе воцарилась тишина. Снежинки ложились на щеки Майка, покрытые розовым румянцем. Его шарф сдвинулся с места и теперь висел наполовину с плеча, покрытый белым порошком. Он выглядел мило, несправедливо привлекательно, и у Уилла закружился живот от того, как сильно он хотел притянуть Майка за этот шерстяной шарф и поцеловать его до потери сознания. С другой стороны, Майк выглядел так, как будто попал в другой мир. Его глаза были затуманены, рот приоткрыт, облака его дыхания вырывались в воздух. Может быть, ему стало слишком холодно, а может быть, у него снова проявилась проблема с пристальным взглядом; глаза Майка задержались на манжетах куртки Уилла, свисающих ниже его ладоней и касающихся его рук в перчатках. Он схватил что-то с вешалки, не глядя, больше заинтересованный спасением Холли от ее гибели. Ну что ж. Теперь они все были обречены. Уилл и дальше бы об этом беспокоился, но взгляд Майка заставил его застыть на месте, и он мог думать только о том, как глаза Майка скользят по нему, почему он не может отвести взгляд. — На тебе моя куртка. — Майк пробормотал, безразлично наклонив голову. Снег продолжал падать, ложась на его ресницы. — Я... э-э... Уилл отвернулся. Взгляд Майка начинал его подавлять, заставляя Уилла гореть со всех сторон. По крайней мере, у него не будет проблем с последующим согреванием. — Я не хотел, просто... я имею в виду... — и шипящий, жестокий голос велел Уиллу перестать извиняться за все, Боже. Кто знал, что ты так отчаян? Кто знал. Уилл фыркнул про себя. — Это проблема? Что-то из сказанного Уиллом, должно быть, вывело Майка из оцепенения, потому что он вздрогнул и поднял глаза на лицо Уилла. Он открыл и закрыл рот, беспомощно, а затем с трудом проглотил слюну. — Ты весь в снегу, — проворчал он. Уилл посмотрел вниз; весь снег с него слетел, пока он бежал. Он наклонил голову, сбитый с толку. — Я не... — и остальные слова затерялись в полном рту снега. На секунду Уилл видел только белый, мелькающий снег, а перед ним смеялся размытый Майк. Шум замешательства, который он пытался издать, прежде чем Майк атаковал его снежком — теперь Уилл понял, откуда у Холли такая злость — превратился в задушенный крик, смешавшийся с приглушенным смехом Майка.  — Ты... — Смотри, — сказал Майк, указывая пальцем на свою куртку. Уилл замер с открытым ртом. — Теперь она полностью в этом дерьме. Палец, тыкавший в бок Уилла, задержался на время, которое Уилл счел безумным. Возможно, Майк пытался свести Уилла с ума.  — Придурок, — пробормотал он, без особой злобы в голосе. Когда Майк снова рассмеялся, Уилл встал, собирая свою армию снежков. Майк последовал за ним, все еще хихикая как полный придурок, и, возможно, все будет в порядке. Возможно, Майк не догадался, а может и догадался, но ему было все равно. В любом случае, Уилл не собирался давить на него. Он позволил Майку продолжать смотреть на него, позволял ему тянуть за рукава его куртки и позволял ему промахиваться каждый раз, когда он бросал снежки в Холли, и в результате они оба были полностью разгромлены семилетним ребенком. Он позволял Майку делать все, что угодно, если только они могли насладиться этим подольше. Если Уилл мог позволить себе посмотреть на Майка чуть дольше, изучая его розовые щеки и широкую улыбку, может быть, он не будет несчастен вечно. Он верил в это, пока задерживал взгляд только тогда, когда Майк не смотрел, пока желал только тогда, когда Майк никогда не узнал бы. Он был сильным. Он был хорош в том, чтобы подавлять свои желания, и он сделал бы все, что мог, чтобы сделать кого-то другого счастливым. Майк был счастлив сейчас. Он казался счастливым, насколько может быть счастлив человек, застрявший в апокалипсисе, таща Уилла и Холли внутрь, чтобы выпить какао, когда солнце начало садиться, фыркая, когда он вытряхивал их куртки на крыльце, и ворча, когда его мама кричала на него за то, что он разнес снег по всему дому. Он казался нормальным, и поскольку это было все, чего Майк когда-либо хотел, Уилл позволил ему быть таким. Уилл смирился с этим. Он должен был.

———

||. 31 октября, 1986 До завтрака все пошло наперекосяк. Месяцы шли, сменяя друг друга, сначала жарким и душным летом в Индиане, а затем морозной зимой, пронизывающей всех до костей. По мере того как воздух становился все холоднее, а деревья оголялись, в доме Уилеров-Байерсов царила напряженная атмосфера, и все затаили дыхание, ожидая наступления рокового дня. Теперь они действительно были семьей Уилеров-Байерсов. У них не было разлуки, больше не было обещаний скоро найти место для проживания, не было ночей, проведенных на диване — по крайней мере, для его мамы и Джонатана — или утра, проведенных на цыпочках из-за страха разбудить кого-то и быть выгнанным из дома. Опять же, для Джойс и Джонатана. Уилл, с другой стороны, проводил каждую бессонную ночь на неровном диване в подвале и мечтал, чтобы он мог парить над скрипучими полами. Он изо всех сил старался исчезнуть. Уилл практически родился с инстинктом скрываться, и, по крайней мере, он всегда был в этом хорош; он крался по углам, ходил на цыпочках и никому не мешал. Он поддерживал ванные комнаты в идеальном порядке, подвал — в чистоте, а руки держал подальше от кладовой, потому что все еще не знал, где хранятся закуски. На текущий момент он боялся их спрашивать. Он изо всех сил старался исчезнуть. К сожалению, миссис Уилер сделала это невозможным. — Ты рано встал, дорогой. — Она заметила, как Уилл на цыпочках поднимался по лестнице, стоя в кухне с чашкой кофе в руках. Услышав ее слова, он чуть не подскочил с пола, резко вздрогнув, прежде чем замернуть. — Плохой сон? Миссис Уилер, как и остальные члены семьи Уилеров, хорошо знала кошмары Уилла, от которых он просыпался с криком. Было слишком много неловких моментов, когда Уилл сидел прямо посреди ночи, рыдая и задыхаясь, и обнаруживал миссис Уилер — или, в один ужасный раз, мистера Уилера — склонившихся над ним, с нахмуренными бровями и усталыми глазами, спрашивающих, все ли с ним в порядке. В этот момент Уилл серьезно подумывал о том, чтобы заклеить себе рот, чтобы не будить людей. Он ненавидел то, что застрял здесь. Уилл знал, что должен быть благодарен, потому что Уилеры действительно были святыми, позволив трем лишним людям жить в их доме, но он мог только чувствовать себя обузой. Он ел их еду, тратил всю их горячую воду на свои пятиминутные душевые процедуры и в целом паразитировал на их доброте. Конечно, он пытался отплатить, помогая миссис Уилер с приготовлением еды или стиркой, но ничего из того, что он делал, не казалось ему достаточным. — Я... э-э..., — начал он, сглотнув комок в горле. Миссис Уилер была добра, конечно, но у каждого есть предел. Уилл не хотел его испытывать. — Просто не мог заснуть, — пробормотал он. Не спрашивая, миссис Уилер достала кружку из шкафа и поставила на плиту воду для чая.  — Вчера вечером мы с Джойс разговаривали, — сказала она, вытаскивая пакетики чая из шкафа. Удар ящика о стену вызвал у Уилла головную боль. — Хэллоуин... тебе тяжело, да? Любые протесты о том, что он вполне способен сам заварить чай, замерли у него на языке. Грудь сдавило; взгляд миссис Уилер мешал ему дышать, ее брови сжались от сочувствия, а глаза сузились, устремившись на напряженные плечи Уилла. Он не мог выносить ее взгляда, не в такое раннее утро. После того как весь город разделился на четыре части, скрыть от Карен всю эту сверхъестественную чепуху стало практически невозможно. Она знала, в самых общих чертах, что случилось с Уиллом. Она знала, что он никогда не исчезал в лесу, и она знала, что ее дочь исчезла на одну ночь, потому что пыталась выжечь межпространственное чудовище из его маленького тринадцатилетнего тела. Она знала, что тот же монстр витал над ним, наблюдая и ожидая, подвергая весь ее дом опасности. Она знала и жалела его. Жалость вызывала у Уилла рвотные позывы.  — Немного, — сказал он, не глядя в глаза миссис Уилер. Он медленно вошел в кухню. — Мы подумали, что тебе лучше остаться дома. — Миссис Уилер выглядела измученной, ее вьющиеся обесцвеченные волосы были растрепаны, а глаза нависали над темными кругами. И все же она стояла здесь, проснувшись на рассвете, чтобы приготовить завтрак своим детям в школьный день. Потому что, по-видимому, школа просто должна была возобновить занятия во время апокалипсиса. — Вы с Майком можете поспать, как тебе это? Никто больше не упоминал имя Уилла, не упоминая при этом Майка, и наоборот. Уилл, честно говоря, чувствовал себя неловко, зная, насколько он был очевиден для всех остальных; они знали, как отчаянно он хотел быть рядом с Майком, как он изо всех сил старался не цепляться за Майка, как потерянный щенок, но все равно терпел неудачу. Все знали, и поэтому имя Уилла стало ассоциироваться с именем Майка. Это было унизительно. — У Майка тест по английскому, — слабо протестовал он. Карен только рассмеялась. — Ты же знаешь, что он с удовольствием бы от этого отмазался, — сказала она, улыбаясь через край кружки. — И он заботится о тебе, дорогой. Думаю, эти ночи для него так же тяжелы, как и для тебя. Уилл замер на пороге кухни. Почему Майк вообще об этом думает? Как период между Хэллоуином и шестым ноябрям может быть таким же тяжелым для Майка, как и для Уилла, когда Уилл просиживал каждую секунду, ожидая, когда его снова возьмут? Что вообще мог чувствовать Майк, кроме усталости, когда Уилл замыкался в себе и становился нервным на протяжении нескольких недель, раздражения на Уилла за то, что тот был таким слабым и нуждающимся, когда погода становилась холодной? Сейчас они были в лучших отношениях. Уилл меньше избегал Майка, а Майк действительно разговаривал с ним. И — конечно, может быть, Майк был немного более нервным в присутствии Уилла по прошествии нескольких месяцев, может быть, он всегда придумывал поводы, чтобы приблизиться к Уиллу, и все еще имел проблему с пристальным взглядом, но Майк не заботился об этом так, чтобы эти ночи были для него тяжелыми. Для Майка плохие воспоминания о октябре и ноябре были не более чем далеким воспоминанием, плохим сном. — Я не... — Уилл сделал паузу, задыхаясь, когда его голос задрожал. Майку было все равно, и Уилл смирился с этим. Ему пришлось. — Э-э... Ладно, миссис Уилер. Улыбка миссис Уилер исчезла. Уилл сразу напрягся, потому что ее глаза сузились, и, очевидно, он сделал что-то не так. Вот и все, сегодня ночью он будет спать на улице, и, может быть, ему стоило побыть в подвале подольше, или, может быть, ему стоит начать собирать свои вещи прямо сейчас... Вздох вырвал Уилла из его паники.  — Просто Карен, дорогой. Вода забурлила в кастрюле на плите. Миссис Уилер выключила огонь и налила воду в кружку с пакетиком ромашки.  То, как семья Уилеров знала его вплоть до его любимого чая, вызывало у Уилла дискомфорт, зуд по всему телу. Он был самым худшим видом обузы, той, которая проникала в каждую щель жизни Уилеров и давила на них. Он был тем видом ноши, который вызывал у людей жалость, тем, когда матери вкладывали ему в руки кружки с чаем и шептались за его спиной, не отпуская его из дома, потому что он был слишком хрупок, чтобы встретить праздник, на который все равно больше никто не наряжался. — Это поможет тебе заснуть, — сказала она, сжимая его плечо, пока его руки обхватили теплую кружку. Он ненавидел расслабляться в тепле, ненавидел расслабляться под нежным прикосновением миссис Уилер, но он давно не получал достаточно таких вещей. — Отдохни, ладно? Я прослежу, чтобы Майк не оставил тебя одного. У Уилла закружился живот. Он уставился на дымящийся чай, сжимая горло.  — Да, — пробормотал он, кивая. — Спасибо, — и он повернулся к подвалу, когда миссис Уилер снова открыла рот, сдвинув брови, как будто хотела сказать что-то еще. Что бы это ни было, Уилл не хотел этого слышать. Когда он спустился в подвал, Уилл сел на диван и стал потягивать ромашковый чай, пока тот не обжег ему язык. Он знал, что не засыпает, но если ему удастся заставить глаза закрыться, он заставит себя принять и это.

———

Когда Уилл в следующий раз открыл глаза, он обнаружил, что лежит на диване с открытым ртом. На губах у него было слабое влажное пятно, конечности висели рядом с ним, как свинцовые гири, а веки казались тяжелыми, как бетонные блоки. С стоном он поднял голову и поморщился, увидев слизистую полосу слюны на губах......  и оказался лицом к лицу с Майком Уилером, который держал в руках чашку чая Уилла. — Я не знал, что ты так сильно пускаешь слюни, — сказал он, морщась. — Значит, кошмаров не было? Любое подобие сонливости, еще остававшееся в теле Уилла, исчезло в мгновение ока. Он сел, выпрямившись, резко повернулся к Майку лицом и вытер слюну с подбородка краем рукава. — Я... э-э... — Майк видел, как он спит. Майк сидел здесь, кто знает, сколько времени, наблюдая, как руки Уилла сжимают одеяло, потому что ему всегда нужно было что-то держать, когда он спал, а он оставил своего плюшевого тигра в Леноре. Он наблюдал, как Уилл пускает слюну, а Уилл даже не выспался за последние шесть месяцев, чтобы понять, что он пускает слюну, и, честно говоря, Уилл, наверное, должен зарыться лицом в подушку и задохнуться. — На этот раз нет. На лице Майка появилась слабая улыбка, которая стала еще шире, когда он увидел, как Уилл поспешно переворачивает подушку, чтобы скрыть мокрое пятно. Боже мой.  — Хорошо. Ты, э-э... — Майк положил кассету перед Уиллом, сжимая руки, — ты точно не против посмотреть фильм? — Как долго ты тут сидел пока я спал? — Уилл перевернул кассету и сдержал улыбку, когда прочитал название фильма «Вещь». После всего этого времени Майк все еще знал, что ужасы — это отвлекающий маневр, а не напоминание. — Пару часов, — ответил Майк, пожимая плечами. — У нас есть еще «Сияние». Уилл забыл упомянуть одну вещь. За последние несколько месяцев Уилл был почти уверен, что Майк сошел с ума. — Майк, — начал он медленно. — Ты когда-нибудь задумывался, что некоторым людям не нравится, когда за ними наблюдают, пока они спят? Отчасти Уилл даже не ожидал, что Майк захочет снова с ним разговаривать, а тем более поддерживать с ним дружеские отношения. Теперь Майк, в самом буквальном смысле этого слова, не отходил от него ни на шаг. Он ездил с Уиллом на велосипеде в школу, задерживался у его шкафчика по утрам и провожал его до класса, а потом отвозил Уилла домой и назойливо и неумолимо присутствовал во время его непродуктивных занятий. Он спрашивал Уилла о его кошмарах, говорил: «Я слышал, как ты просыпался с криками» за завтраком, как будто они говорили о погоде, предлагал ему художественные принадлежности, украденные у Холли, и видеокассеты, найденные в глубине его шкафа: «чтобы отвлечься, понимаешь? Я знаю, что все это только ухудшает твое состояние, и я... я не хочу, чтобы ты волновался, Уилл. Я хочу, чтобы ты был в порядке». Это воспоминание заставило Уилла напрячься. Майк всегда приносил ему что-нибудь: еду, воду, маленькие подарки, как будто их дружбу можно было скрепить с помощью комиксов и альбомов для рисования. Он спрашивал Уилла, ел ли тот, была ли чашка кофе на тумбочке единственной, что тот выпил за день. Он спрашивал, заботится ли Уилл о себе. Уилл не делал ничего подобного. Поскольку Майку не нужно было об этом знать, Уилл старался держаться от него как можно дальше. Если Майк никогда не видел, как Уилл выбрасывает половину своего завтрака в мусорное ведро или всю ночь смотрит в потолок вместо того, чтобы спать, когда же у него появится повод для беспокойства? — Так ты в курсе про «Вещь», — сказал Майк, вместо того чтобы ответить. Уилл сдержал стон. — Давай. Я подогрею тебе чай. Он не мог этого сделать. Уилл знал, что не может, знал, что должен дистанцироваться от Майка, чтобы неизбежный крах не сломал ему спину, когда Майк толкнет его. Он уже балансировал на краю обрыва, на который Уилл поставил себя с той картиной, тем полускрытым признанием и чувствами, которые вырвались из его слабых уст и приземлились прямо на колени Майка. Может быть, Майк не знал, что делать со всеми этими словами, и может быть, он бросался на Уилла, чтобы проверить, насколько это признание было правдивым. Может быть, Майк приготовил им попкорн и пытался бросить кусочки в рот Уилла, потому что хотел посмотреть, как далеко зайдут эти слова. Может быть, он хотел посмотреть, когда Уилл сломается, когда он накричит на Майка и скажет: «Боже, я что, твоя девушка или что?», или же он будет молчать и наслаждаться вниманием, потому что он этого хотел. Конечно, Уилл хотел этого так сильно, что аж больно, хотел, чтобы рука Майка лежала на его плече, а смех Майка звучал в его ухе, но это было не для него. Майк не был собственностью Уилла. Майк принадлежал Оди, Партии и своей семье. Майк не был собственностью Уилла, чтобы тот мог его любить, владеть им или делать с ним все, что хотели его отвратительные чувства. Уилл не мог его иметь. Уилл не мог его заполучить. К сожалению, Майк, похоже, не уловил эту мысль. Часы пролетали незаметно; к этому моменту они уже перешли от «Вещи» и дошли до середины «Сияния». В целом, этот Хэллоуин был не таким уж плохим, но после заката Уилла действительно охватил страх. Вся эта тьма, наступающие тени и пустые коридоры, одиночество в своей комнате, размышления о том, не вырвали ли его из мира и не поместили ли в галлюцинацию, вызванную Истязателем Разума — все это вызывало у Уилла тошноту, нервозность, головокружение и отвращение к самому себе, он боролся с желанием содрать с себя кожу и убедиться, что Истязатель Разума не вселился в него вновь. В конце концов, он снова останется один. Ему придется спуститься в свою комнату и дрожать всю ночь, щипая себя каждый раз, когда глаза будут закрываться от усталости. Но пока он сидел на диване с Майком, их бедра почти соприкасались. Этого было достаточно, потому что так и было нужно. — Ты же не просто сидел и смотрел, как я сплю, — сказал Уилл, отвлекаясь от наблюдения за Джеком, рубящим топором дверь Венди. — Или сидел? — У меня был комикс. — Майк пожал плечами, повернувшись к Уилллу. Он на мгновение отвлек взгляд от экрана, но Уилл все еще не мог привыкнуть к тому, как Майк смотрел на него в течение последних месяцев — он только успел полюбить это, тем болезненным, заставляющим сердце биться быстрее образом, который Майк ненавидел, — поэтому он сломался и в конце концов встретил взгляд Майка. — Я знаю, что ты не любишь просыпаться один в плохие дни. Уилл тихо фыркнул. Для Майка только некоторые дни были плохими, а остальные были нормальными. Для Уилла почти каждый день был плохим, а некоторые дни были еще хуже. Этот день начался как умеренно нормальный. Тепло Майка, прижавшегося к колену Уилла, быстро превратило его в плохой.  — Это не... это не плохой день, — сказал он, отворачиваясь. Когда он лгал, Уилл не мог смотреть Майку в глаза. — Все в порядке. Раздраженный вздох снова привлек внимание Уилла. Майк скрестил руки и уставился в пол. — Ну, — пробормотал он, не глядя на Уилла, — для меня это плохой день. На заднем плане продолжался фильм, из телевизора доносилась напряженная музыка. Майк продолжал хмуриться, глядя на пол, сжимая руки так сильно, что пережимал себе кровообращение. Его пальцы дергались на рукаве свитера, и если Уилл прищурился, он почти мог видеть, как большой палец Майка гладит его руку вверх и вниз, как это делал бы другой человек, обнимая его. Как будто ему по какой-то причине нужно было это утешение. — Я не... — Уилл замолчал, потому что напряженное хмурое выражение лица Майка и его дрожащая нижняя губа затрудняли ему говорить, — Майк, что ты... — Моя мама говорит, что ты можешь спать в моей комнате, — тихо сказал Майк. — Она говорит, что не против. Он сказал это так, как будто то, что миссис Уилер не одобряет их одиночество, означало что-то худшее, что-то отвратительное, грязное и неправильное. Тот факт, что Майк должен был спросить ее, вызвал у Уилла тошноту, потому что что, если его мама сделала какие-то предположения, что, если она видела, как Уилл смотрел на него за завтраком, и должна была подумать, разрешить ли своему сыну спать с кем-то вроде Уилла, прежде чем сказать ему, что все в порядке? Что, если она тоже знала? — Я... ты... — Майк повернулся к нему, его глаза были слегка влажными, и Уилл потерял всякую связность мыслей. — Ты спрашивал свою маму? Он пожал плечами и подвинулся ближе к Уиллу. Их бедра соприкоснулись, и Уилл почувствовал тошноту.  — Она на кухне, — сказал он. — Если ты думаешь, что я вру или что-то в этом роде. — Я... Майк, я в порядке. — Уилл не нуждался в нем. Он мог сидеть в темноте и рыдать, как он делал сотни раз за последние ночи, а Майк сам по себе был в порядке. В конце концов, он был в порядке в тот год, который Уилл провел в Леноре. — Я сам справлюсь с этим. Он должен был. Уилл должен был справиться сам, потому что Майк не хотел ему помогать, но Майк поднимался с дивана и выглядел так, будто что-то, сказанное Уиллом, очень, очень разозлило его. Уилл должен был справиться сам, но Майк ему мешал. Телевизионный экран на заднем плане освещал края растрепанных волос Майка, как ореол. Только теперь, приглядевшись к нему, Уилл заметил усталость на лице Майка; темные мешки окружали его глаза, и все его лицо казалось окутанным тенью, угнетенным и подавленным. Его нижняя губа дрожала, он постоянно моргал и бесконечно сглатывал, как будто что-то пыталось вырваться из его глаз, горла и каждой щели его тела. Майк сдерживал себя, пальцами сжимая рукава свитера, как спасательный круг. Он дрожал без остановки, и его голос дрожал так же.  — Я не могу. — Ты, — и Уилл понял, что у Майка, возможно, уже давно все было не в порядке. Он скрывал это от Уилла, эти тусклые глаза и дрожь в голосе, и Уилл не знал, почему. — Майк. Слово прозвучало скрипуче, уставшим от чрезмерного использования. Имя Майка имело горький привкус во рту. — Я не могу, понимаешь? — Майк начал ходить по комнате, размахивая руками, а его голос становился все более напряженным, тонким и дрожащим. — Я не могу снова просыпаться и ждать у двери подвала, пока ты не поднимешься, потому что боюсь, что тебя там не будет. Я больше не могу волноваться, что оно снова заберет тебя, потому что я не успею подойти вовремя. Может, ты и можешь справиться с этим в одиночку, — и когда он повернулся, чтобы гневно посмотреть на Уилла, его глаза блестели, влажные и стеклянные, — но я не смогу. Дрожащими руками Уилл поднялся с дивана. Майк остановился, резко повернулся на месте, чтобы посмотреть на Уилла.  — Это не было... Да брось. Это не была твоя вина, — прохрипел он. Руки Уилла дернулись, чтобы дотянуться до Майка и прикоснуться к нему, но он сжал их в кулаки. — Тебе не нужно беспокоиться. — Господи, Уилл! — Руки Майка взлетели в воздух, ладони дико махали. Он подошел к Уиллу, приблизился к нему, ткнул пальцем в грудь Уилла и пристально посмотрел на него. — Прекрати это делать. Хватит. — Что делать? — Палец, торчащий в груди Уилла, замер, дрожа настолько, что Уилл почувствовал, как дрожь пронзила все его тело. Уилл поднял глаза с руки Майка на его лицо; кожа Майка покраснела и покрылась пятнами, глаза стали стеклянными и влажными. Его плечи дрожали при каждом вздохе, он дышал неглубоко, как будто ему не хватало воздуха. Как будто кто-то душил его. В тот момент, когда Майк снова открыл рот, Уилл понял, что разозлил его. Его взгляд стал тусклым, узким и пустым, и он сильно толкнул пальцем грудь Уилла, а Уилл не знал, почему. Майк был зол, зол на него, и Уилл не знал, почему. Грубый, прерывистый звук вырвался из горла Майка. Уилл вздрогнул.  — Хватит все сваливать на себя, — прошипел он. — Хватит. Хватит вести себя так, будто только ты один имеешь право бояться. Единственный человек, о котором Уилл мог думать, был он сам. Поэтому неудивительно, что Уилл оказался здесь, склонившись под обвиняющей рукой Майка на своей груди, наблюдая, как Майк дрожит перед ним, как осиновый лист, позволяя Майку называть его эгоистом. Позволяя Майку попадать в цель каждый раз. Уилл всегда был эгоистом. Просто теперь он уже не умел это скрывать. — Знаешь, — продолжил Майк, и его голос звучал напряженно, слабо и дрожаще, — кое-кто до сих пор мучается кошмарами. Кое-кому, — и он снова ткнул пальцем в грудь Уилла, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, — все еще снится, как твое тело вытаскивают из карьера. Кое-кому, — и Уилл сдался, когда Майк снова ткнул его, потому что он заслужил это, он заслужил это, — все еще не все равно, а кое-кому... На полу разбился стакан. От резкого звона Майк резко сомкнул челюсти. Медленно, с сердцем, колотящимся в горле, Уилл повернулся к тихому звуку стекла, катящегося по полу. Он обнаружил, что поворачивается к кухне, из которой просачивался мягкий теплый свет, освещая растрепанную прическу, в которой было больше серого, чем блондинистого, от того места, где миссис Уилер стояла в дверном проеме кухни. Она смотрела на гостиную, раскрыв рот. Ее рука висела в воздухе, сжатая в слабый кулак, где только что был бокал с вином. Сейчас он катился у ее ног, но миссис Уилер казалась более озабоченной своим сыном, чем темным пятном, распространяющимся по ковровому полу. Ее глаза выглядели невыносимо грустными. Это было первое, что подумал Уилл, когда увидел ее; он заметил ее сжатую челюсть, то, как ее рот скривился и повернулся, чтобы бороться с хмурым выражением лица. Он заметил, как она казалась разбитой горем, как ее взгляд прошел мимо Уилла и направился прямо к ее сыну, сгорбленному, дрожащему мальчику с застывшим пальцем на груди Уилла и открытым ртом в беззвучном крике. Тихий, задыхающийся звук вырвался из горла Майка, когда он встретил взгляд миссис Уилер. Должно быть, ей было ужасно, подумал Уилл, видеть своего сына в таком отчаянии и не знать, как ему помочь. Майк, вероятно, чувствовал себя так же ужасно.  — Мам, — прохрипел он, и голос его сломался. Уилл хотел, чтобы земля провалилась под ним. Он никогда не слышал, чтобы Майк звучал так жалко, и от этого у него скрутило живот. — Я думаю, вам, мальчики, пора ложиться спать, — сказала миссис Уилер. — Сейчас же. Стыд пронзил тело Уилла, отягощая каждую бесполезную конечность. Он стоял как вкопанный, не отрывая глаз от миссис Уилер, и все его тело горело от осознания того, как он поступил глупо. Он разозлил Майка, и это была его вина, его собственная эгоистичная вина, и как он мог не понять раньше, что чувствовал Майк? Как он мог не заметить усталость в глазах Майка, дрожь в его руках и усталость в его голосе, то, как он обхватил плечо Уилла рукой, как будто Уилл мог исчезнуть, если он его отпустит? Как он мог не заметить, как Майк боялся потерять его? Он также разозлил миссис Уилер. Ее пустой взгляд скользнул по Уилл. Она прищурила глаза, и все, что Уилл хотел сказать, застряло у него в горле.  — Я... — Я сказала, — повторила она, и в ее голосе не было гнева, только такая же глубокая усталость, как у Майка, — Идите. Уже поздно. Итак, с чувством вины, преследовавшим его на каждом шагу, Уилл повернулся к лестнице, ведущей в подвал. Однако это чувство вины не успело его надолго преследовать, потому что Майк схватил его за запястье так крепко, что кожа на нем посинела. Остаток ночи прошел в тишине. Майк отвел Уилла в его комнату, держа его так крепко, что остались синяки, и осторожно закрыл дверь, потому что знал, что Уилл ненавидит громкие звуки. Он все время держал Уилла за запястье, тихо и яростно толкая его, чтобы тот застелил кровать, выключил свет и закрыл шторы. Все это время пальцы Майка не переставали дрожать. Они забрались в кровать Майка в тех же пижамах, в которых проснулись. Майк повернулся спиной к Уиллу, все еще сжимая его запястье, как маленький ребенок, цепляющийся за свою плюшевую игрушку. Уилл смирился с этим — с синяками от сдавливания, с тем, что его толкали, с гневной тишиной, которую ему предлагал Майк, — потому что он это заслужил. Он был эгоистом и заслуживал этого, а кровать Майка пахла его волосами и курткой, которую Уилл носил в снегу. Он был отвратительным и эгоистичным, и все, что он мог чувствовать, — это взгляд миссис Уилер, направленный на него, и влажный взгляд Майка, разрывающий его на части. Он подождал, пока хватка Майка ослабнет, и ускользнул. Уилл не заслуживал сна этой ночью.

———

Когда Уилл вошел в гостиную, он увидел миссис Уилер, полулежащую на диване и держащую в руках пускающую пар кружку. На журнальном столике стояла вторая кружка с висящей на краю чайной этикеткой. — Знала, что ты придешь сюда, — пробормотала она, опустив глаза в чашку. — Ромашку? — Спасибо, — тихо ответил Уилл. Не говоря ни слова, он сел на край дивана и взял чашку в руки, чтобы чем-то заняться. В тот момент, когда он спустился по нижней ступеньке, весь стыд, который давил на него, обрушился на его плечи. Он сгорбился, избегая взгляда миссис Уилер; все, что Уилл мог чувствовать, — это глубокое унижение от того, что он все испортил, что он позволил ее сыну развалиться на его глазах и только еще больше сломал его своими неуклюжими, неловкими попытками утешить. Она не злилась на него, но Уилл чувствовал ее разочарование в том, как ее глаза не отрывались от кружки, в усталом тоне ее голоса и в напряженной линии ее челюсти. Когда миссис Уилер наконец снова заговорила, ее зубы сжались.  — Ты действительно не хочешь, чтобы Майк беспокоился о тебе? Кружка в руке Уилла замерла на полпути к его рту. Он моргнул, глядя на нее, и у него пересохло во рту. Майк всегда был эмоциональным и говорил и делал много вещей, которые не имел в виду. Эта фаза, когда Майк был все время рядом с ним, защищал его, нервничал и беспокоился о нем, не продлится долго. Уилл не мог на это надеяться. — Он обо всем беспокоится, — сказал Уилл, вместо того чтобы назвать сына миссис Уилер плохим другом ей в лицо. И Майк не был плохим другом, но он чаще всего причинял Уиллу боль, и Уилл устал подавлять свои чувства. — Я не могу... Я не могу обременять его ещё больше. — И ты думаешь, он может себя остановить? — Миссис Уилер смотрела в свою кружку, глаза пустые и тусклые. — Он твой лучший друг, дорогой. Он не может остановить свои кошмары. Она поджала ноги и тихо вздохнула. Ее пальцы дрожали вокруг кружки.  — Он не спит, — продолжила она. — Иногда я слышу, как он задыхается, пытаясь не плакать, и я... Боже. Я уже не знаю, как выглядит мой сын без темных кругов под глазами, — и следующий вздох миссис Уилер вырвался из нее, и вдруг Уилл понял, как сильно он разделил эту семью на две части. Майк не мог спать. Майк задыхался от собственного дыхания посреди ночи, а Уилл ничего не подозревал. Майк поцарапал себе глаза всеми этими бессонными ночами, ночами, когда Уилл метался между кошмарами и приступами бессонницы. Тем временем миссис Уилер пила бокал за бокалом вина, смотря на всех пустым взглядом, пока тянулись безнадежные дни. Ночь за ночью она бродила по комнате сына, ночная рубашка волочилась по полу, она слышала его плач, но не знала, что делать. Майк не мог спать, а миссис Уилер больше не узнавала своего сына. Это вина Уилла. — Мне очень жаль, — бесполезно сказал Уилл. Язык его застрял во рту. — Когда они нашли твое тело, — прошептала она, склонившись над собой, и обесцвеченные волосы упали ей на глаза, — он не мог перестать плакать. Я обняла его, а он просто... он прижался ко мне. Уилл как будто выдохнул весь воздух из легких. Он мог прекрасно себе это представить: выразительные карие глаза Майка, его темные волосы, падающие на лицо и становящиеся мокрыми от слез, его маленькие плечи, дрожащие, когда он прижимался к матери. Уилл знал молодое лицо Майка как свои пять пальцев и мог представить себе этого милого, веснушчатого мальчика, разбитого на куски, лучше, чем что-либо другое. Ему стало тошно.  — Я не... — Ты не знал. — Наконец миссис Уилер повернулась к нему. В ее глазах мелькнул яростный взгляд, который был далек от пустоты, с которой она смотрела на стену несколько мгновений назад. — Ты не мог знать, потому что он никому ничего не рассказывает. Ни мне, ни своим друзьям, ни тебе. От осознания разделенности между друзьями Майка и Уиллом у него скрутило живот.  — Простите, — снова пробормотал он. — Это не то. Я не хотел... — Ты не сделал ничего плохого, — твердо сказала она. Слова Уилла застряли в горле, и он тихо вздохнул, а глаза наполнились слезами. — Это не твоя вина, что он не разговаривает с тобой. Но если он хочет, чтобы ты был рядом сейчас, — она поставила кружку, положив руку ему на запястье и дождавшись, пока Уилл посмотрит ей в глаза, — будь рядом с ним, ладно? У Уилла в горле образовался комок. Как он мог быть настолько поглощен собой, что не понял, что Майк нуждается в нем? Как он мог не догадаться, что Майк тоже мучался кошмарами? Возможно, он и сейчас видел кошмары, корчился в пропитанных потом простынях, сдавленный крик застрял в горле, дрожащие руки хватались за место, где только что было запястье Уилла. Возможно, он и сейчас видел кошмары, и когда Уилл понял, как сильно Майк в нем нуждается, Уилл все еще не был рядом. — Хорошо, — сказал он, кивая. Он поднялся с дивана и повернулся к лестнице. — Я должен идти, — его слова дрожали, горло болело от сдерживаемых слез, и он должен был найти Майка. Это было все, что имело значение. Миссис Уилер взяла его за запястье. Ее хватка была нежной, но она держала Уилла так же, как Майк, с большим пальцем, нависающим над его трепещущим пульсом. Они вместе спустились по лестнице и пошли к комнате Майка, пока характерный звук рыданий не заставил Уилла остановиться. Дверь спальни скрипнула, открываясь, и осталась висеть на петлях, когда Уилл выскользнул из комнаты. Внутри Майк дрожал на кровати, простыни были скомканы и дрожали вместе с ним. Из его груди вырывались рыдания, заставляя плечи Майка дрожать, а сердце Уилла сжиматься при каждом звуке, который Майк заглушал в подушке. Спиной к двери, Уилл мог видеть только его темные волосы, раскинувшиеся по подушке с той же непослушностью, что и тогда, когда Майк рухнул в объятия своей матери много лет назад. Свернувшись калачиком, Майк снова выглядел молодым, двенадцатилетним и разбитым без своего лучшего друга, который был для него опорой. Уилл не мог этого вынести. Он повернулся к миссис Уилер в последний раз. Она покачала головой, отпустив его запястье.  — Он нуждается в тебе. Одному Богу известно, как давно он не нуждался во мне, дорогой. Из спальни донесся еще один разбитый звук. Без слов Уилл выскользнул за дверь, оставив миссис Уилер одну в коридоре. Когда дверь за Уиллом закрылась, Майк напрягся. Он остался сгорбившимся, прижав колени к груди и обхватив дрожащее тело руками, но рыдания, которые сотрясали его, исчезли; тем не менее, он продолжал дрожать, жалко пытаясь сдержать их. Уилл почувствовал, как у него сжимается желудок, глядя на дрожащего Майка. Он первым пролил кровь. Майк ответил ударом, и сердце Уилла все еще болело от того, что Майк обругал его — перестань быть таким эгоистом, перестань все сводить к себе — но Уилл первым причинил Майку боль. Он заставил Майка выглядеть раненым, даже не прикоснувшись к нему, и заставил Майка обнять себя, как будто никто другой никогда не захочет прикоснуться к нему, и оставил Майка одного, дрожащего так сильно, что его кровать скрипела под ним. Он ранил Майка, и теперь он будет тем, кто перевяжет Майка.  — Кошмар? Из-под копны волос Майка донесся разбитый, хриплый смех. С того места, где сидел Уилл, лицо Майка оставалось скрытым, покрытым локонами, которые за несколько месяцев отросли и стали жить своей жизнью.  — Постоянно, — пробормотал он, фыркнув. — Я... Боже, — сказал Уилл, задыхаясь, когда он повернулся к Майку. Он опустился на колени, сердце сжалось, когда он увидел, как рот Майка выглянул из-под волос, сжавшись в жесткую, дрожащую линию. — Мне так жаль. Я не могу поверить, что бросил тебя, — и его голос снова задрожал. Его руки чесались, чтобы утешить Майка, протянуть руку и погладить его дрожащую спину, все бугорки, торчащие из его футболки, которые заставили Уилла задуматься, как долго он был слеп к тому, как сильно Майк страдал. Он жаждал прикоснуться к Майку, сказать ему, что все будет хорошо, но как Уилл мог обнять Майка, если он едва мог поднять руку, не задрожав? Простыни зашуршали, и все эгоистичные заботы Уилла растаяли. Майк повернулся к Уиллу, волосы упали с его лица и образовали за ним небрежную завесу. Когда он встретил взгляд Уилла, Уилл почувствовал, как его ребра подскочили от сильного чувства вины, которое обхватило его желудок, увидев красные глаза Майка, их стеклянный блеск и тусклый взгляд, который он видел у матери Майка всего несколько минут назад. Все его лицо тоже стало пунцовым, мокрым и покрасневшим в тусклом свете, нижняя губа дрожала, и он продолжал всхлипывать, тихие рыдания, которые пронзили сердце Уилла, и Уилл хотел взять руки Майка с его бедер и обнять его крепче, чем Майк сам мог бы. Уилл просто хотел обнять его. — Ты можешь просто... — и Майк выдохнул еще один дрожащий вздох, плечи его поднялись. — Можешь подойти сюда? Поскольку Майк все еще дрожал, он подвинулся немного ближе. — Я здесь. — Тогда подойди поближе, — пробормотал Майк, тяжело дыша. Он обхватил запястье Уилла пальцами, положив большой палец на его пульс. — Я просто... мне нужно... Остальная часть фразы Майка так и не прозвучала. Вместо этого он притянул Уилла к своей груди, и Уилл, пытаясь удержаться, ухватился за его плечи, а Майк обмяк и обрушился на него всем телом. Голова Майка оказалась в изгибе его плеча, его мокрое лицо прижалось к обнаженной коже Уилла, а дрожащие губы невольно скользнули по его ключице. Когда Майк обрушился на него, обняв Уилла и притянув к себе, Уилл задрожал; Майк был так близко, прижимаясь к его груди и обнимая его так крепко, что оставались синяки, и Уилл не знал, что делать. Майк дрожал на нем, большой палец впивался в пульс Уилла, а руки Уилла беспомощно висели над ним, и он был худшим другом в мире и не знал, как ему помочь. — Майк, — прохрипел он бесполезно. — Это всегда твое тело, — пробормотал Майк, уткнувшись в плечо Уилла. — Они вытаскивают тебя из озера или из Перевернутого мира, ты запутался в лианах, весь мокрый и выглядишь таким маленьким. Ты был таким маленьким, — и его плечи задрожали, сотрясая все тело Уилла. Из его горла вырвался задыхающийся звук, как будто он пытался не издавать ни звука. Вися над его спиной, рука Уилла дрожала. Он прижал ладонь к позвоночнику Майка, удерживая его.  — Я здесь. Я больше не уйду. — Эти слова были пустым обещанием, и Майк это знал. — Просто... прекрати меняться, — сказал Майк, и его голос дрогнул. — Раньше ты позволял людям заботиться о тебе. Раньше ты хотел быть рядом со мной. Я не понимаю, что изменилось. Он крепче обхватил Уилла за талию. Несмотря на самообладание, Уилл поднял свободную руку к волосам Майка, запутавшись в прядях и поглаживая его волосы. Он знал, что изменилось, и он знал, что заставляло его сердце неприятно колотиться, когда он пытался обнять Майка, и он знал, что Майк не захочет его утешения, если он скажет правду. Вместо этого он молчал, играя с волосами Майка и держа его близко, пока его рыдания не утихли, превратившись в небольшие, тихие дрожь. — Ты был прав, — пробормотал он в темноте. Майк поднял голову, чтобы посмотреть на Уилла, оставив мокрое пятно на его плече. — Я был эгоистичен. Я не... Я даже не мог представить, как ты себя чувствуешь. Его рука оставалась прижатой к спине Майка, а рука Майка оставалась запутанной в боку Уилла. Его лицо было так близко, что Уилл мог разглядеть каждую мокрую ресничку, каждое веснушку на щеках и каждое красное пятно, стекающее по шее. Майк был так близко, что Уилл мог видеть, как его глаза скользнули вниз, задержавшись на движении губ Уилла и на отвернутом воротнике его рубашки. Лицо Уилла покраснело. Затем Майк моргнул и отвернулся, и на этом все закончилось.  — Ты же не... Да ладно, Уилл. — Майк нахмурился. — Ты никогда не был эгоистом. Как ты мог знать, что я чувствовал, если я тебе никогда не говорил? — Твоя мама сказала мне что-то подобное, — ответил Уилл. Уголок его рта поднялся в улыбке. — По ее словам, ты никому ничего не рассказываешь. — Замышляешь против меня с моей мамой, — пробормотал Майк, закатив глаза. Его дрожащая губа исчезла, сменившись небольшой улыбкой, каждую деталь которой Уилл мог проследить, потому что они были... о, Боже. Они были так близки, даже ближе, чем раньше, каким-то образом. Место, где губы Майка коснулись ключицы Уилла, горело, и если бы Майк наклонил голову чуть ближе, его губы снова оказались бы именно там, намеренно, целенаправленно, с его дрожащей улыбкой, прижатой к коже Уилла. Уилл хотел этого больше всего на свете. Вот что имел в виду Майк, когда говорил, что Уилл эгоистичен. Он не мог думать ни о чем другом, кроме того, как сильно он хочет Майка, кроме своих глупых, эгоистичных чувств. Он терялся в голосе Майка, его широкой улыбке и блеске в глазах, и не обращал внимания на всех, кто в нем нуждался. Комок в горле стал еще больше. Уилл отвернулся, позволяя руке Майка соскользнуть со своей спины.  — Тебе нужно поспать, — сказал он, сползая с кровати. — Ты, э-э... — может, Уилл был слишком самонадеян, но, судя по тому, как Майк повернулся к нему с влажными глазами, Уилл не думал, что Майк хотел, чтобы он ушел. — Ты хочешь, чтобы я остался? Прошла секунда. Майк моргнул, приоткрыв губы, и его взгляд скользнул по Уиллу. — Да, — прошептал Майк, кивая. В его глазах блестела другая слеза, не от слез, а от чего-то совсем другого. Уилл не хотел называть причину, по которой взгляд Майка заставлял его живот переворачиваться. — Пожалуйста. Это слово вырвалось из уст Майка и тяжело повисло в воздухе. Майк сгорбился, как будто просьба его смущала, и занялся поправлением разбросанных одеял, оттягивая уголок для Уилла. И хотя Уилл определенно ожидал, что ему придется смотреть в потолок, лежа на холодном твердом полу, он с радостью занял бы кровать Майка, если это было необходимо Майку. Если Майку нужно было, чтобы он был рядом, Уилл был бы рядом, а если Майку нужно было, чтобы он был подальше, Уилл ушел бы в самое сердце земли, чтобы уйти от него. Он сделал бы все, что нужно Майку. Было ли эгоистично со стороны Уилла хотеть, чтобы Майк был счастлив? Без слов Уилл скользнул в кровать Майка, осторожно укрыв его простыней. Он держался неподвижно, руки прижав к бокам на случай, если Майк перевернется и попытается раскинуть свои длинные конечности на стороне кровати, принадлежащей Уиллу. Он так делал, когда они были детьми, в те времена, когда ночевки у друзей не были похожи на конец света, но Уилл не знал, как Майк спит сейчас. Прошло несколько секунд, и Майк повернулся в постели, чтобы посмотреть на Уилла.  — Что ты делаешь? — Сплю, — ответил Уилл, подняв бровь. — По крайней мере, пытаюсь. — Нет, я имею в виду... — Майк замолчал и вздохнул в подушку. Его брови сдвинулись, и хотя его глаза все еще были красными и затуманенными, Уилл не мог вспомнить никого, кто бы выглядел более милым. — Неважно, — пробормотал он, и Уилл подумал, что на этом все закончится. Когда Майк опустил голову на грудь Уилла, тот понял, что почти ничего не знает о Майке. — Ты весь напрягся, — пробормотал он, хмурясь на рубашку Уилла. — С каких это пор ты так боишься, когда тебя трогают? Уилл сделал жалкое попытку заговорить. Поскольку весь воздух вышел из его легких в тот момент, когда Майк устроился на нем, все возможные слова выходили тихим, задыхающимся хрипом, который был слышен больше от того места, где голова Майка лежала на сердце Уилла, чем от его рта. Майк, должно быть, был измотан, потому что он не упомянул о том, что, вероятно, слышал, как бьется сердце Уилла; он остался свернувшимся у Уилла, придвинувшись ближе, ожидая ответа. Если бы Уилл сказал Майку, что испугался, потому что каждую секунду своего дня он думал о том, что Майк приблизится к нему, Майк вытолкнул бы его с кровати и вообще из дома. Вместо этого Уилл пожал плечами, сделав короткий вдох, потому что его легкие не могли выдержать большего.  — Прости, — сказал он. Это было все, что он мог предложить. Майк только еще больше нахмурился. Уилл еще больше напрягся, гадая, что он сделал не так. — Я думал, ты перестал извиняться за все подряд, — сказал Майк. Когда он посмотрел на Уилла, его глаза снова стали влажными, мигая и блестя. — Ты... просто перестань меняться, — и он еще сильнее прижался к Уиллу, уткнувшись головой в его грудь и сглотнув так сильно, что Уилл почувствовал движение его ребер. Долгое время они оставались в таком положении: Майк прижался к нему, а Уилл смотрел в потолок. Дыхание Майка стало тяжелым, его глаза закрылись, а тело обмякло на Уилле, прижимая его своими длинными конечностями, которые, по сути, были разбросаны повсюду. Сгорбившись над Уиллом, он казался умиротворенным. Его дыхание никогда не учащалось от кошмаров, и он никогда не вскакивал с тела Уилла, никогда не шокировался от осознания того, что лежал на гее. Если он знал, то ничего не говорил. Если он знал, то, возможно, именно поэтому Майк хотел, чтобы он перестал меняться. Возможно, он хотел, чтобы Уилл вернулся к тому, как было раньше, до того, как Уилл влюбился в него. С другой стороны, Уилл, возможно, был влюблен в Майка с того момента, как услышал скрип качелей.  — Хорошо, — прошептал он тихо в пустоте. — Спокойной ночи, Майк. Когда он засыпал, Уилл услышал приглушенное «спокойной ночи», прошептанное ему в сердце, но его глаза были слишком тяжелыми, чтобы думать об этом дальше. Вина, давившая на его грудь, прижавшаяся к его плечу и обнимавшая его — это могло подождать до другого дня. Сейчас Уилл хотел спать, и он хотел перестать думать хотя бы на мгновение, чтобы его сердце перестало трепетать под весом Майка и он перестал чувствовать себя таким эгоистичным и жадным. Он хотел перестать наслаждаться тем, как Майк прижимал его к постели, и хотел перестать проводить пальцами по волосам Майка. Уилл хотел все для себя. Майк назвал его эгоистом, и это был первый раз за долгое время, когда он по-настоящему понял Уилла.

———

|||. 24 декабря, 1986 К сожалению, Нэнси застала Уилла, копающегося в ящике Майка. Картина пропала еще в апреле. Конечно, она принадлежала Майку, и Уилл знал, что не имел права ее искать, тем более рыться в ящике с носками Майка — что оказалось ужасной идеей, потому что половина этих носков была жесткой и коричневой на подошвах, — но ему нужно было знать, ясно? Он должен был узнать, заботится ли Майк о каких-либо его подарках, даже о тех, которые были подарены от имени кого-то другого, потому что скоро было Рождество. Если он дарил Майку подарок, Уилл хотел знать, будет ли тот достаточно заботиться о нем, чтобы сохранить его. Рождество подкралось незаметно, и Уилл начал судорожно собираться. Да, у него был подарок, но какой смысл дарить его, если он никому не нужен? Уилл должен был убедиться, что часы кропотливой работы, которые он потратил на склеивание и поиски, не пропадут даром. Он должен был убедиться, что это не повторится, как с картиной, когда он месяцами улыбался и был полон надежд, а потом смял половину картины в своем рюкзаке. Честно говоря, Уиллу также нужны были носки. Поиски картины, которые не увенчались успехом, были лишь дополнительным бонусом, пока не появилась Нэнси. — Вы с Майком действительно до сих пор делитесь одеждой? — Нэнси прислонилась к дверному проему. Она заглянула в комнату Майка, бросив на Уилла незаинтересованный взгляд. Уилл замер. Его рука зависла в нескольких сантиметрах от явно нестираного носка, и на мгновение он задался вопросом, как все его жизненные решения привели его к этому.  — Это... это просто носки, — едва слышно пробормотал он. — Я думаю, это еще хуже, — Нэнси сморщила нос и вошла в комнату. — О, это рубашка Майка, — она прищурила глаза, глядя на него, и Уилл почувствовал, как его шея покрылась красными пятнами, и он задался вопросом, почему Нэнси вообще с ним разговаривает. Ее любимым из Байерсов определенно был Джонатан; они проводили вместе большую часть времени, тренируясь в стрельбе из откровенно пугающего арсенала оружия Нэнси и помогая Робин в центре помощи. Разговоры между Нэнси и другими Байерсами были натянутыми, состоящими из одного предложения, а разговоры с Уиллом обычно не происходили вовсе. Возможно, Уилл мог бы лучше узнать Нэнси, если бы Майк перестал крутиться вокруг него хотя бы на секунду. Хотя Уилл редко разговаривал с Нэнси, разговоры, которые он слышал между ней и Майком, заставляли его с каждым днем все больше ценить Джонатана. Они постоянно переругивались, бросая друг на друга гневные взгляды и закатывая глаза, так что Уилл чувствовал себя как в зоне боевых действий. Они могли превратить разговор о погоде в ссору, настолько жаркую, что Уилл чувствовал себя обожженным с противоположной стороны комнаты. В конце концов, один из Уилеров вспоминал о его существовании и прерывал ссору с виноватым извинением, прежде чем уходить. Поскольку Майк знал, что Уилл ненавидит крики — о чем Уилл не подозревал, пока несколько недель назад Майк не пробормотал: «Давай уйдем в тихое место, я знаю, что тебе не нравится, когда моя семья так громко кричит», — после того, как миссис Уилер обнаружила тайник с оружием Нэнси, — он обычно извинялся первым, а Нэнси просто зажимала рот и уходила в другую комнату. — Это не... — Уилл посмотрел на растянутый подол и обнаружил, что это была рубашка Майка. — Э-э... Мне нужно было постирать, — пробормотал он, отводя взгляд. С другой стороны, может быть, Нэнси не хотела его узнавать. Может быть, Нэнси видела, какую нагрузку он создавал для их семьи, от дополнительных блюд на столе до хмурого выражения лица миссис Уилер, когда она просматривала счета за месяц. Может быть, она думала, что его мама не старалась достаточно, что она должна была быть похожей на Нэнси, подняться на ноги и найти работу еще в далеком прошлом. Возможно, она считала Уилла обузой, тяжелым, бесполезным грузом, который они должны были носить с собой и оберегать, и, возможно, она считала, что он изматывает их, и, возможно, она считала, что у Майка есть дела поважнее, чем заботиться о нем. В мгновение ока Нэнси подошла ближе. Она закрыла ящик с носками Майка, поморщившись.  — Ты стирал белье два дня назад, — сказала она, повернувшись к нему. — Разве ты не получил свою одежду из Леноры давным-давно? — Только часть, — сказал Уилл, пожимая плечами. — Я просто... все в порядке. Ее глаза сузились, уставившись на его рубашку, и Уилл почувствовал, как кожа по всему телу зачесалась. Нэнси видела доказательства того, как много Уилл взвалил на свои плечи, как он украл одежду Майка и его любовь, используя все, что Майк ему давал, для своей корыстной выгоды. Она видела это в его глазах, как Уилл не мог смотреть ей в глаза, и, вероятно, она тоже предупреждала Майка о таких людях, как он. О таких, как он, которые охотились на наивных, которые искажали свои слова, пока не становились похожими на всех остальных, нормальными. Достойными принятия, любви или всего того, что дается нормальным людям. Каждый мазок на этой картине искажал Уилла, заставляя его выглядеть так, будто он заслуживает какого-то вознаграждения, будто все страдания и отчуждение могут что-то значить. Майк видел это, все эгоистичные желания Уилла, ясно выраженные на щите паладина, и он знал, и он мог видеть это в искусстве Уилла, как Нэнси могла видеть это в глазах Уилла, в его сгорбленных плечах, в его кротком тоне. Они все знали. — Моя мама купила бы тебе одежду, знаешь ли. — Ее глаза снова поднялись на лицо Уилла; все еще прищуренные, все еще подозрительные — что было справедливо, учитывая, что он рылся в ящике с носками Майка — но смягчившиеся по краям. — Или твоя мама. С учетом всего, что происходит, деньги не имеют большого значения. Ее лицо застыло, принимая спокойный вид, который она надевала, глядя на ужасные поделки Холли, или маску, которую она надевала, когда мама просила ее нарезать овощи для ужина, когда Уилл уже нарезал их кубиками. Она знала, и она пыталась скрыть то, что знала, и ее рот продолжал дергаться в гримасе, как будто Уилл был объектом жалости или чем-то в этом роде. Как будто Нэнси не хотела показывать свое отвращение к тому, что она приютила какого-то бедного чудака, который даже не мог себе купить одежду. Она чувствовала себя немного виноватой, как будто жалела больного, зараженного блохами щенка. Ну и ладно. Уилл достаточно часто видел это сочувственное выражение лица; он мог с этим справиться.  — Я уже ем вашу еду и пользуюсь вашим подвалом, — сказал он, пожимая плечами. — Я не... все в порядке. Этого и так достаточно. — Ты выскребаешь половину своей еды на тарелку Холли во время ужина. — Нэнси подняла бровь, и Уилл напрягся. — Единственный раз, когда я видела, как ты ешь, это когда моя мама тащит тебя к обеденному столу. Ты почти ничего не берешь. Я забрал твоего брата — эти слова тяжелым грузом легли на язык Уилла. Я забрал твоего брата, я развращаю его, я пользуюсь каждой добротой, которую он мне оказывает. Он позволяет мне спать в своей постели, он говорит мягко, когда все остальные кричат, а я тягочу его тем, как сильно он мне нужен, и ты должна выгнать меня прямо сейчас, пока я не навредил ему навсегда. Ты должна помешать ему заботиться обо мне. Он проглотил эту мысль. Она опустилась ему в желудок, и Уилл решил уйти отсюда, пока суженные глаза Нэнси, полные не совсем сострадания, не заставили его выплеснуть все на пол спальни Майка.  — Мне не нужно, — сказал он, поворачиваясь к двери. — Я в порядке. Коридор манил его, обещая избавление от жесткого взгляда Нэнси с его серыми окнами и тусклым светом, разлившимся по полу. Он мог бы ускользнуть, выйти на задний двор и стоять под облаками, пока не начнет падать снег, позволить ему засыпать себя, пока даже волосы не будут торчать из сугробов, и так легко было бы исчезнуть. Иногда Уилл хотел исчезнуть больше всего на свете. К сожалению, Уиллу никогда ничего не давалось легко. Ничто не было для него простым, и именно поэтому Нэнси положила руку ему на плечо, прежде чем он успел выбежать из комнаты Майка, остановив его. Он напрягся под ее прикосновением, но, как и ее брат, Нэнси держала его легко, едва ощутимым прикосновением на случай, если он захочет сбежать. Уилл медленно повернулся. Он заметил, как Нэнси сжала губы в угрюмом выражении лица, как ее глаза отвернулись от него.  — Что? Он поморщился, услышав свой тон, то, как это слово вырвалось из него, прежде чем он успел подумать. Уилл собрался извиниться, но Нэнси опередила его.  — Скоро Рождество, — сказала она, непонятно к чему. — Ты... — она прервала себя, покачав головой с намеком на улыбку. — Ну, конечно, ты ничего не просил. — Когда наступает конец света? — Справедливо, — сказала Нэнси, фыркнув. Она залезла в карман и вытащила... о, нет, она не сделает этого. — Потрать это на себя, ладно? Купи себе какие-нибудь краски или что-нибудь еще. Хватит пользоваться фломастерами Холли. Она положила купюры в безжизненную руку Уилла. Уилл моргнул, открыв рот.  — Я не могу... — Рождество. — Она взяла руку Уилла и осторожно сомкнула ее вокруг денег. — Ты это заслужил. Через мгновение она отвернулась, покачала головой и пробормотала что-то непонятное. Что-то про упрямого Байерса, и Уилл, конечно, не мог этого терпеть, но она уже шла к двери. Он смотрел на деньги, раскрыв рот. Как раз когда Уилл начал осознавать, что Нэнси добровольно разговаривает с ним, она остановилась в дверном проеме и повернулась к нему.  — Ты можешь попросить немного больше, знаешь ли, — сказала она мягко. Несмотря на ее тон, глаза Нэнси стали жесткими, почти как будто она отдала ему приказ. — Никто не будет тебя за это корить. У Уилла пересохло во рту. Его рука опустилась, слабо сжимая деньги, а в груди закипело странное теплое чувство, заставившее его опустить голову и отвести взгляд.  — Хорошо, — едва слышно пробормотал он. Когда Уилл поднял глаза, Нэнси уже ушла. Он моргнул, глядя на двадцатки в своей руке, развернул их и фыркнул, обнаружив, что Нэнси идеально сложила купюры. В любом случае, фломастеры Crayola Холли были отстойными.

———

На снегу Уилл снова и снова вертел в руках подарок Майка. Он снова и снова вертел в голове слова Нэнси и думал, сколько он может попросить, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. Позволить себе чего-то хотеть означало нарушить все основные правила жизни Уилла. В глубине души он был эгоистом; позволить себе хотеть одну вещь привело бы к желанию получить больше, а затем огромный, грызущий его изнутри монстр стал бы умолять и умолять, чтобы взять все для себя, и он разорвал бы весь мир на части своей эгоистичной жадностью. Или что-то в этом роде. Поскольку Уилл никогда не позволял себе чего-то хотеть, он не мог точно подготовиться к последствиям того, что собирается сделать. Действительно ли он проделает сквозь Землю огромную дыру, потому что захочет задать Майку вопрос? Разорвет ли подарок в его руках ткань времени и пространства, или Майк возьмет его и скажет «классно, Уилл» тем мягким, хриплым голосом, которым его слова всегда таяли, когда Уилл делал его счастливым? Был ли Уилл отвратительным, ужасным человеком за то, что хотел заставить Майка улыбнуться? Снег покрывал его руки, бледные и онемевшие от холода. В спешке Уилл забыл свою куртку; теперь он свесил ноги с крыльца дома Уилеров и замер, стараясь не дрожать, пока настраивал себя на то, чтобы вернуться внутрь. — Ты можешь попросить большего, — пробормотал он, обращаясь ни к кому, кроме падающего снега. — Ты сможешь... Давай. Ты сможешь это сделать. Уилл хотел знать, куда делась его картина. Он знал, что картина никогда не принадлежала ему; она принадлежала Майку, и он мог выбросить ее в тот момент, когда нарисовал щит паладина Майка, но, возможно, все усилия, которые он вложил в каждый мазок кисти, давали Уиллу право знать, что Майк сделал с его работой. Эта картина была его сердцем, и разве Уилл не имел права знать, взял ли Майк ее в свои ладони и сжал до хруста? Разве Уилл не имел права высказать свое мнение о том, что произошло с его собственным сердцем, его собственным телом? Ну что ж. Раньше ему никогда не позволяли этого, но он и не пытался этого добиться. Если бы он немного поднапрягся, может быть, он смог бы вернуть часть своего самоконтроля. Если бы он посмотрел Майку в глаза и спросил его, что он сделал с его картиной, если бы он оттолкнулся от края крыльца Уилеров и подошел к двери, может быть, все-таки все не было бы так плохо. Или, может быть, голова Майка появилась бы в окне, и у Уилла случился бы сердечный приступ. Это тоже сработало бы. — Ты забыл свою куртку, — сказал он, приглушенно через окно. Майк поднял руку, демонстрируя темно-синюю куртку, которая абсолютно не принадлежала Уиллу. — Могу я, э-э... могу я выйти к тебе? Куртка с красным воротником, которую носил Уилл, висела на вешалке Уилеров, ее было видно через окно. Уилл моргнул, глядя на Майка, потом на свою куртку, прежде чем наконец собрался с мыслями и открыл дверь. В мгновение ока Майк выскочил из окна. Его ботинки заскользили по полу, и он едва не потерял равновесие, протягивая Уилл куртку и шатаясь на пятках.  — Я не мог тебя найти, — выдохнул Майк, и — вау, он выглядел действительно запыхавшимся, лицо его покраснело от напряжения, плечи поднимались и опускались, а пальцы дрожали, сжимая куртку. — Я проверил подвал и... — он глубоко вздохнул, запнувшись, — и свою комнату, но тебя там не было. Но я заметил тебя из окна второго этажа. Куртка в руках Майка продолжала дрожать. Уилл осторожно взял ее.  — Я же тебя не напугал? — Немного, — сказал Майк, все еще задыхаясь, — но ничего страшного. Он вышел на крыльцо, закрыв за собой дверцу и прислонившись к стене. Темные волосы Майка развевались вокруг его лица, торча маленькими волнами, и Уилл старался не любоваться ими, надевая куртку Майка. По крайней мере, пытался. С онемевшими пальцами и подарком под мышкой, надевая куртку Майка, он только скрутил руки, и его замерзшие пальцы заныли, когда он боролся с куском ткани. Его пальцы не сгибались, потому что они были против него и хотели унизить его перед Майком, прежде чем он подарит ему этот дурацкий подарок, потому что Майк не переставал смотреть на него. Его глаза тяжело давили на Уилла, скользя по его телу, от лица Уилла к его неуклюжим пальцам, к подарку, прижатому к боку. Черт. Хрюканье вырвало Уилла из его борьбы с рукавом Майка.  — Тебе помочь? — Нет, — сказал Уилл, гневно глядя на него. Несмотря на это, Майк оттолкнулся от стены и подошел к Уиллу, положив руки ему на плечи и ожидая, пока Уилл сдастся. Независимо ни от чего, Майк всегда ждал, пока Уилл скажет «да». Уилл мог это по достоинству оценить, если не больше.  — Ты... ладно. Хорошо, — и он отпустил куртку из рук, чтобы Майк мог ее подержать, не позволяя себе задержаться на том, как Майк улыбнулся себе, когда взял руку Уилла и протянул ее, чтобы всунуть в рукав. Он затопал ногой по своему предательскому сердцу, когда оно затрепетало от больших ладоней Майка, крепко держащих его, и он стоял, напряженный, вместо того, чтобы позволить себе растаять в тепле Майка, и, делая все это, отказываясь, Уилл едва заметил, когда вес, давивший на его бок, исчез полностью. — Ты весь красный, — сказал Майк, рассеянно. Он сделал шаг назад от Уилла, глаза его затуманились, когда они скользнули по его фигуре. — Как долго ты здесь стоишь? Уилл похлопал себя по бокам. Он резко обернулся, ища подарок, который сто процентов был у него в руках еще мгновение назад, и, развернувшись на каблуках, снова оказался перед Майком-Вор-Уилером, который держал подарок Уилла в руках с ухмылкой на лице.  — Ты... — Сегодня канун Рождества, Уилл. — Майк прижал подарок Уилла к груди, выпятив нижнюю губу в упрямом выражении, которое сразу же растопило сердце Уилла. — Я знаю, что у меня еще нет твоего подарка, но... да ладно. Мне правда нужно ждать? При таком волнении Уилл не смог устоять. Он притворился, что вздыхает, сдерживая улыбку.  — Наверное, нет, — и Майк улыбнулся, руки его дернулись над упаковкой, ожидая явного разрешения Уилла. — Хотя это ничего особенного. Майк пожал плечами.  — Но это твое. — Он подошел к ступенькам крыльца, сел и вытянул свои гибкие ноги на каждую ступеньку. — Присядешь? Устойчивый пульс сердца Уилла запрыгал в горле. Он ожидал, что здесь будет какая-то видимость контроля, что он решит, когда и где Майк откроет свой подарок, и так же быстро отбросил эту мысль. Уилл не мог выносить, когда его жизнь полностью находилась в руках другого человека, и это было еще одной вещью, которая изменилась в нем, еще одной вещью, которую Майк стал ненавидеть. Несмотря на это, Уилл не мог удержать свои руки от того, чтобы не потянуться к подарку в руках Майка. В некотором смысле, Майк был виноват в том, как сильно изменился Уилл. Он оттолкнул Уилла и сказал ему повзрослеть, и Уилл сделал, как он просил. У него выросли широкие плечи, которые казались невозможными скрыть, самостоятельность и рефлекторная реакция убегать, когда кто-то пытался о нем позаботиться, потому что повзрослеть означало остаться в одиночестве, отказаться от костылей, таких как детские одеяла, игры и Майк Уилер. Все его мягкие, нуждающиеся черты были оттолкнуты, но Уилл не мог помешать им всплывать в присутствии Майка. Он напоминал Уиллу о доме, о безопасности и детстве, о ссадинах на коленях, на которые Майк всегда накладывал клятву паладина, пообещав никогда больше не позволять злобному тротуару причинить Уиллу боль. Все его обещания были нарушены, но Майк все еще чувствовал себя в безопасности с Уиллом. Вместо того, чтобы убежать, он сел на заснеженные ступеньки, скрестив ноги и прикоснувшись коленом к колену Майка.  — Я никому больше ничего не купил, — сказал он так тихо, что его голос смешался с тихим шуршанием падающего снега. Он опустил локоть на колено и подпер голову ладонью. — То есть, это мог быть подарок для всей компании, но я хотел, чтобы ты получил его первым. С этого все и началось. Уилл хотел, чтобы Майк был один в свои десять лет, по причинам, которые он не мог понять или объяснить. С тех пор он только усугублял ситуацию.  — Почему я? Снежинки собирались на потрепанных по краям кедах Майка. Уилл смотрел на белые пятна на темных кедах, вместо того чтобы сосредоточиться на снежинках в волосах Майка.  — Ты больше это оценишь, — сказал он, пожимая плечами, — или, по крайней мере, по-другому. Можешь открыть, пока у меня пальцы не отмерзли? Майк моргнул, глядя на подарок в своих руках. Уилл заправил все свободные уголки бумаги, заклеил все клапаны, и Майк, казалось, не знал, с чего начать.  — По-другому, — повторил он, достаточно тихо, чтобы его слова почти затерялись под тихим шуршанием снега. Медленно, просунув пальцы под клапан бумаги с узором из снежинок, Майк распаковал подарок. Он прищурился, проявляя всю осторожность, на которую был способен со своими обычно неуклюжими руками. Если Уилл вкладывал душу в свои подарки, Майк относился к ним гораздо лучше во второй раз, без всех этих смятий и вмятин, которые получила его картина в тесном фургоне. Альбом в руках Майка пролежал на дне коробки с вещами Уилла в течение многих лет. Он купил его в магазине художественных товаров перед тем дождливым летом, в качестве утешительного приза от матери за то, что он пережил одержимость межпространственным монстром. Она положила его ему в руки, почти умоляя, прося его создать новые воспоминания, окей? Хорошие воспоминания. Что-то, что сделает тебя счастливым. Очевидно, это не сработало. Если бы Уилл тогда использовал этот альбом, он украсил бы его порванными фотографиями и промокшими страницами, гневными надписями о том, что он не может ненавидеть Майка, как бы ни старался, и о том тошнотворном, трепещущем чувстве в животе, которое было слишком похоже на чудовище, вьющимся там своими щупальцами. Он позволил ему покрыться паутиной в своих коробках для переезда, но не отпустил его, потому что наивная часть его души всегда верила, что однажды все может стать лучше. Однажды он, возможно, захочет что-то вспомнить и улыбнется, когда будет вклеивать фотографии и маленькие безделушки в страницы, вместо того чтобы искать воспоминания, которые он не разорвал на клочки. Уилл нервно теребил подол куртки Майка, уставившись в землю. Вместо того, чтобы поднять глаза и увидеть реакцию Майка, он услышал его голос, плывущий по воздуху вместе со снегом.  — Они такие старые, — и его слова стали мягкими, тихими от благоговения. — Где ты все это нашел? — Джонатан получил свою коробку с фотографиями от Леноры, — сказал Уилл. Он не отрывал глаз от земли, и его сердце забилось сильнее, когда он услышал, как Майк листает страницы, как шуршит ламинированные фотографии и как он тихо вдыхает воздух при каждом шуршании. — Я нашел старые вещи из кампании, которые не отдал, например, твои заметки и наши листы персонажей, и вклеил все это. — Твой костюм Мудрого Уилла, — тихо рассмеялся Майк. — Ты что... о боже. Ты же не разрезал его, правда? Набравшись смелости, Уилл рискнул взглянуть на страницу, которую открыл Майк. Книга лежала у него на коленях, и Уилл не отрывал глаз от рук Майка, которые висели над бумагой и слегка дрожали над фотографиями группы, делающей свои первые костюмы для D&D. Шляпа Дастина висела на половине головы, а Лукас направил свой арбалет на объектив так, что Джонатан наверняка запаниковал, но Майк и Уилл казались отделенными от остальной суматохи; они обняли друг друга за плечи, смеялись друг другу в ухо, стоя так близко, что Уилл едва мог различить, где заканчивался его костюм звездного священника и начиналась доспехи паладина Майка. Несмотря на то, что Уилл инстинктивно хотел выбросить свой костюм Мудрого Уилла, он хранил его в коробках для переезда, изъеденный молью и настолько короткий, что к моменту окончания его роста доходил до колен. Когда он наконец достал его, то обнаружил, что к подолу прилипла отщепленная часть доспехов Майка — блестящий серебряный пластик, прилипший к тканевой звезде. Уилл вклеил их оба в альбом для вырезок.  — Он был старым, — сказал Уилл. Майк провел дрожащей рукой по ткани. — Я думал, что однажды мы сможем сделать новые костюмы. Если все это закончится. Майк ничего не ответил. Он перевернул страницу — первое просмотр «Охотников за привидениями» Майком и Уиллом, билеты, приклеенные вокруг их сияющих лиц, — а затем следующую, пока не дошел до последней разворота. Уилл не мог заставить себя посмотреть на лицо Майка, поэтому сидел молча, сдерживая нервозность, пока тишина Майка становилась все более глубокой. — Ничего, если тебе не понравится, — наконец прошептал он. Голос Уилла дрогнул, как бы он ни старался говорить тихо. — Я знаю, что хранить все это как-то странно. И, ну... если Уилл хотел попросить о большем, ему нужно было с чего-то начать, верно? Раньше он никогда не позволял себе смотреть на Майка, по крайней мере открыто, но на этот раз Уилл рискнул бросить на него взгляд. Когда он это сделал, то обнаружил, что Майк уже смотрит на него. Его глаза почти сверкали, как будто отражали снег, свет с крыльца и все яркое в мире, как будто Уилл сиял так ярко, что Майк тоже казался светом. На его губах появилась слабая улыбка, небольшая, но явно настоящая. Эта улыбка осветила все его лицо, морщинки появились в уголках глаз, а щеки покраснели, и она стала еще шире, когда Уилл встретил его взгляд. Ветер играл со страницами, переворачивая их назад к развороту со снежным днем много лет назад.  — Как я мог иначе? — Майк посмотрел на страницу, и Уилл последовал его примеру, остановившись на фотографии, где Майк с восторженной улыбкой кладет снежок в маленькие руки Уилла. — Ты был такой маленький, — и он тихо рассмеялся, накрыв руками слишком большую пуховую куртку Уилла, бахрома которой свисала над его глазами и улыбкой с кроличьими зубами. На протяжении всего альбома любовь Уилла к Майку была очевидна. На каждой фотографии, будь то Майк один или вся компания, Майк явно стоял в центре всего, как сердце, которое держало все вместе. Мальчишеское, молодое лицо Уилла было повсюду на страницах, улыбающееся с Майком, смеющееся с Майком, всегда с Майком. Он широко улыбался и Дастину, и Лукасу, даже на нескольких фотографиях с Макс и Оди, но только Майк мог растопить его сердце. Это было очевидно на фотографии, его любовь была запечатлена и сохранена навсегда. На этом этапе Майк, должно быть, уже знал. Он видел, как Уилл вкладывал душу в каждую страницу, всю любовь в его глазах тогда и сейчас. Он видел и смотрел на Уилла точно так же. — Нам пора идти, — сказал Майк, наклонив голову в сторону снега. Белые сугробы покрывали передний двор Уилеров, сверкая под светом веранды, пока солнце садилось. Ночь наступила, а Уилл даже не поднял головы, чтобы это заметить. — Разве ты не любил снежные дни? — Все любили, — фыркнул Уилл. Его взгляд скользнул по фотографиям, задержавшись на розовощеком Майке, ловящем снежинки языком. Рука в перчатке обхватила его запястье. Уилл поднял глаза и встретил взгляд Майка.  — Да, но ты был другим, — сказал Майк, отложив альбом и подтянув Уилла с лестницы. — Кажется, у меня еще есть тот старый рисунок, который ты нарисовал, с сосульками, свисающими с крыши. Он спустился по ступенькам, а Уилл последовал за ним. Снег хрустел под их ботинками, и порыв ветра потрепал Уиллу волосы, но Майк натянул ему капюшон на голову, и все снова стало хорошо.  — Ты замечал все, — прошептал он, когда они вышли на лужайку. Уилл задрожал от холода, и Майк обхватил его руку своей рукой в перчатке. — Форму снежинок, все сосульки на крыше твоей мамы и тех маленьких птичек, которые стряхивали снег с веток и бросали его в пальто Дастина. Ты ценишь все это больше, чем остальные наши друзья, знаешь? Они вышли на середину лужайки, куда свет с веранды не доходил так легко. Майк остановился там, глядя на небо: темное, покрытое облаками и мерцающее далекими, туманными звездами. Его рука оставалась переплетенной с рукой Уилла. Отвлеченный присутствием Майка, Уилл полностью забыл о пропавшей картине. Эта мысль все еще не давала ему покоя, но все те милые слова, которые сказал ему Майк, все-таки дали Уиллу немного надежды. — Я думаю, это сделало твое искусство прекрасным, — сказал Майк. — Я думаю... Я не знаю. Я думаю, это делало и тебя прекрасным. Уилл наклонил голову.  — Делало? — Ты теперь другой, — ответил он, пожимая плечами. — Я, наверное, не против, но я бы хотел, чтобы ты остался прежним. Совершенно ни к месту, Майк плюхнулся в снег, вытянув свои длинные конечности. Он улыбнулся Уиллу, моргнув ему своими большими карими глазами, которые умоляюще смотрели на него и заставляли сердце Уилла сжиматься в узел.  — Что ты делаешь? — Делаю снежного ангела, — ответил Майк. — Давай, ты тоже раньше это делал. Волосы Майка запутались в снегу, щеки покраснели и ярко выделялись на белом фоне. Он размахивал руками, поднимая бровь в сторону Уилла, как будто бросая ему вызов, задавая вопрос, как будто Уилл так изменился, что отвергнет Майка из-за такой мелочи. Ничто не могло изменить Уилла настолько, чтобы он отказал Майку в чем-либо. С тихим смехом Уилл присел на снег, широко раскинув руки и прилипая снег к куртке Майка. Мягкое шелестение снега наполняло его уши, и это было приятно — такая легкая тишина, которая была у них в детстве. Уилл улыбнулся, и когда он рискнул взглянуть на Майка, тот улыбнулся так же легко. Иногда их руки соприкасались. Перчатки Майка прослеживали линии на ладони Уилла, и это казалось намеренным, если бы Уилл был достаточно смелым, чтобы охарактеризовать Майка таким образом. Сегодня вечером он чувствовал себя странно смелым.  — Мы все теперь разные, — сказал он наконец. Его дыхание вырывалось в воздух белыми облачками, смешиваясь с дыханием Майка. — Не знаю, — сказал Майк. Он остановился и уставился на падающий снег. — Думаю, я плохо переношу перемены. — Может быть, плохо справляешься с ними, — сказал Уилл и остановился, вытянув руки в снегу. Он взглянул на их снежных ангелов и увидел, что их крылья соприкасаются. Майк вздохнул, и в воздухе появилось еще одно облачко.  — Да. — Он не звучал грустно. Смирение, возможно, подходило к нему больше, но когда Майк повернулся в снегу лицом к Уиллу, он не выглядел совсем безнадежным. — Я ищу рамку для твоей картины, понимаешь? В качестве рождественского подарка. И это странно, но... Все те тугие ленты в теле Уилла размотались, оставив его открытым, уязвимым и бесполезным. Его рот остался открытым, ловя хлопья на губах и холодный воздух на языке. Майк покачал головой, сбрасывая хлопья с волос. — Это... да, я веду себя глупо. Прости. Так Майк изменился. Уилл должен был признать, что Майк изменился в худшую сторону, что он вытащил на поверхность все свои неприятные качества, чтобы ударить Уилла прямо в живот, когда они повзрослели и только один из них заинтересовался девушками. Майк изменился, а потом, по-видимому, изменился снова, настолько, что захотел обрамить картину Уилла. Настолько, что назвал ее картиной Уилла, а не человека, который заказал ее у него. Он стал более чувствительным, подумал Уилл. Поскольку Уилл хотел убедиться в этом сам, он повернулся к Майку, остановившись в нескольких сантиметрах от того места, где Майк лежал на снегу.  — Это не так, — сказал Уилл, положив руку на запястье Майка, потому что теперь он позволял себе хотеть чего-то, и больше всего на свете он хотел прикоснуться к Майку. — Ты можешь мне рассказать. — Я хранил её в шкафу, — сказал Майк, — и мне нравилось заходить туда и смотреть на неё. Что, конечно, глупо, — и он вздохнул, стиснув зубы, и сила этого вздоха приблизила лицо Майка, так что Уилл почувствовал его дыхание на своём лице, — но я не хотел вынимать её, чтобы ты снова не расстроился. Ты не был счастлив, когда дарил ее мне. Майк опустил глаза, задержавшись на снеге, который касался подбородка Уилла. Или на его губах. Уилл почувствовал себя достаточно смелым, чтобы подумать, что это было второе. — Я скучаю по тому, как ты улыбался на тех фотографиях, — продолжил он. — Твои глаза зажмуривались в уголках, зубы выпирали, и ты выглядел... мягким, или как-то так. А теперь ты уже не улыбаешься так часто, поэтому я не хотел вешать эту картину и... Тепло разлилось по телу Уилла, от кончиков пальцев до груди, и все слова Майка превратились в нечеткий, отдаленный гул, потому что Майк хотел видеть его улыбку. Майк хотел увидеть улыбку Уилла, и этого было достаточно, чтобы Уилл расплавился в безудержной, ошеломляющей улыбке. Мир кружился в хорошем смысле, в лучшем смысле, потому что пальцы Майка вернулись, чтобы проследить ладонь Уилла, и их замерзшие носы были так близко, что почти соприкасались. Уилл не мог удержаться ни за что, ни за то, как он продолжал приближаться к Майку, ни за землю под ногами, ни за улыбку, от которой болели онемевшие щеки, ни за смутное чувство, охватившее его тело. Его мысли зациклились на мягкости, и он никогда раньше не думал, что кому-то это в нем нравится, и думал, что ему придется скрывать эту мягкость навсегда, но он не хотел этого. Может быть, ему и не придется. В конце концов, слова Майка снова стали понятны.  — О, — прошептал он. Его зрачки казались расширенными в тусклом свете, губы были приоткрыты и покраснели от холода. — Как мне это удалось? Он указал на болезненную улыбку Уилла, перчатка коснулась его лица и осталась там. Его большой палец дернулся, прослеживая край улыбки Уилла. — Раньше ты не хотел, чтобы я улыбался, — сказал Уилл, пожимая плечами. Рука Майка скользнула ниже, большой палец дразнил нижнюю губу, и сердце Уилла билось так быстро, что он слышал его в ушах. — Ты изменился, наверное. Майк наклонил голову.  — В лучшую сторону? — В лучшую сторону, — подтвердил он, и его пульс участился, когда Майк обхватил лицо Уилла свободной рукой, наклонился, и все изменилось, но Уилл не возражал. Ему нравилось быть рядом с Майком, когда он не боялся приблизиться к нему. Мир закружился вокруг него, и Уилл закрыл глаза; в долю секунды, прежде чем все погрузилось в темноту, он был уверен, что увидел, как Майк тоже закрыл глаза. Все, что он узнал, кружилось в его голове: рама картины, картина в шкафу Майка и тот факт, что он зашел в шкаф, чтобы посмотреть на нее, остановиться и посмотреть. Он понял, что тоже может хотеть, что можно просить и чувствовать, и поэтому он запутался рукой в волосах Майка, счищая снежинки. — Майк, — прошептал он, зажмурив глаза, и ему показалось, что он почувствовал дыхание Майка на своем лице, согревающее его сердце в холоде, — это... — и то, что он думал, потерялось в воздухе, так же как Уилл потерялся в Майке. Если бы он был немного осторожнее, возможно, он переместил бы их за дом, прежде чем входная дверь распахнулась. — Ты простудишься, идиот, — и Уилл ненавидел Нэнси, на самом деле, и он собирался попросить Холли обмотать дверь ее спальни дурацкой веревкой. С другой стороны, Уилл хотел надеяться. Он хотел верить, что однажды у них будет еще один шанс. Он хотел верить в Майка, и он хотел верить, что Майк тоже заботится о нем, и он хотел верить во все эти милые и сентиментальные вещи, такие как то, что Майк любит детали, которые Уилл замечает во всем, и что Майк хочет видеть его улыбку. Он хотел верить, и, возможно, теперь он бы позволил себе это. Они отскочили друг от друга. Майк вздрогнул, вырвав свою руку из руки Уилла, а Нэнси скрестила руки и ждала под светом веранды. Однако, когда Майк повернулся, чтобы посмотреть на него, улыбнувшись Уиллу виновато, расставание не показалось таким уж плохим.  — Мы должны... э-э... — Да, — сказал Уилл, морщась. — В следующий раз выбери лучшее место, чтобы узнать меня поближе, ладно? Майк раскрыл рот. Он рассмеялся от удивления, его глаза заблестели.  — Ты... да. Ладно, — и они оставили снег позади, Майк коснулся рукой руки Уилла. Ни один из них не любил перемен. В конце концов, возможно, они научатся справляться с ними вместе.