Под бой курантов

Шум корпоративного праздника стихал за массивной дверью офиса, растворяясь в гулком эхе пустого этажа. Последние коллеги, покачиваясь под звон бокалов, потянулись к лифтам, оставляя за собой следы конфетти и хлопушек. Джон Дейви Харрис, поправляя свой оранжево-черный шарф, завязанный сегодня с небрежной элегантностью галстука, злорадно усмехнулся. «Наконец-то. Тишина». Он направлялся к своему кабинету — ему нужно было забрать папку с черновиками нового проекта, тем самым, что должен был окончательно похоронить шансы его конкурента на повышение. Он уже представлял, как в понедельник положит ее на стол босса, сопроводив убийственной, остроумной презентацией. Но в полумраке коридора он столкнулся с другой фигурой. Высокой, знакомо-раздражающей. Лололошка Уильям Дейвисон стоял у своего офиса, снимая с вешалки длинное пальто. Его голубо-черный шарф был, как всегда, на месте. — О, смотрите-ка, — голос Джона прозвучал слишком громко в тишине. — Праздник души компании закончился? Или просто не осталось аудитории для твоих баек? Ло обернулся. Его темно-синие глаза в слабом свете аварийных ламп казались почти черными. Легкая улыбка тронула губы, скрытые щетиной. —Харрис. Я так и думал, что найду здесь акулу, точащую зубы о проект в новогоднюю ночь. Не надорвись. — Заботливый, — Джон фыркнул, проходя мимо. — Лучше позаботься о своем резюме. В понедельник оно тебе понадобится. Они шли рядом к лифтам, молчание между ними было густым, как смола. Конкуренция длилась весь год: за каждым совещанием следовала словесная перепалка, за каждой удачной идеей одного — ядовитый комплимент другого. Они ненавидели все в оппоненте: Джон — наигранную легкость и «народность» Ло, в Лололошка, в свою очередь, — циничный сарказм и амбиции Джона. Лифт, старый и капризный, принял их двоих со скрипом. Дверь закрылась. Харрис нажал кнопку первого этажа. Мотор жалобно взвыл, кабина дёрнулась, проехала полметра и замерла. Миг полной тишины. Затем свет мигнул и погас, оставив их в темноте, нарушаемой лишь тусклым аварийным светодиодом где-то над головой. — Превосходно, — произнес Джон, ударив кулаком по панели. — Просто сказочно. Заперт в железной коробке с тем, от кого хочется сбежать на край света. В канун Нового года. Это похоже на плохую рождественскую комедию. Дейвисон тяжело вздохнул, прислонившись к стене. —Ты выключил свет своими криками о повышении. Батарея садится. Звонить бесполезно — в шахте нет сигнала. Охранник делает обход раз в два часа. Поздравляю. Мы здесь надолго. Первые полчаса прошли в тягостном молчании, прерываемом лишь очередными бесполезными попытками Джона «починить» лифт саркастическими комментариями. Потом Лоло не выдержал. — У меня есть шампанское, — сказал он негромко, доставая из сумки узкую бутылку. — Запас на случай, если праздник окажется слишком унылым. Кажется, этот случай наступил. Джон уставился на бутылку, потом на Ло. —Ты носишь с собой алкоголь на корпоратив? Какой сюрприз. Думал, ты идеалист до мозга костей, пьешь только солнечный свет и радость общения. — А ты, как я вижу, высокого обо мне мнения? — парировал Лололошка, с хрустом откручивая проволоку. Пробка со звонким хлопком выстрелила в потолок кабины. Пить пришлось из горла, передавая бутылку. Шампанское было холодным, игристым и слишком крепким для такой тесной ловушки. Оно развязало языки. Сначала говорили о работе, о проекте, о том, кто что украл у кого. Голоса звучали резко, обвинения летели, как ножи. Но с каждым глотком лезвия слов тупились. Они говорили о бессонных ночах, о давлении сверху, о том, как каждый из них втайне восхищался ходом мысли другого, ненавидя это восхищение. — Ты всегда такой… настоящий, — скривился Джон, уже чувствуя легкое головокружение. Его чёлка выбилась из-под геля и упала на лоб. — Все тебя любят. Это бесит. — А ты всегда за маской, — отозвался Ло, распуская низкий хвост и проводя рукой по каштановым волосам. — Шутки, кривляния… чтобы никто не догадался, как тебе на самом деле всё важно. Это… сводит с ума. Темнота и теснота делали свое дело. Расстояние в полметра между ними казалось то бесконечным, то ничтожным. Харрис, обычно такой болтливый, замолчал, глядя на профиль Дейвисона, освещенный призрачным светом. Тот повернул голову. Их взгляды встретились и зацепились. Что-то щёлкнуло в воздухе, переполненном выдохами, запахом шампанского и стального страха. — Ненавижу тебя, — прошептал Джон, но в его голосе не было ни капли ненависти. — Знаю, — голос Ло стал низким, хрипловатым. — И я тебя. Это был не поцелуй сближения. Это была атака. Столкновение, которого они жаждали весь год. Губы встретились грубо, почти болезненно, зубы стукнулись. Руки Джона вцепились в голубо-черный шарф Лололошки, как в якорь, а пальцы второго впились в белый пиджак, сминая ткань. В этом не было нежности, только давно назревший взрыв, признание без слов, которое было громче любых объяснений. Лифт всё так же безмолвствовал, но за толстыми стенами здания грянул салют. Разноцветные вспышки пробивались сквозь щели, на миг освещая кабину сумасшедшим калейдоскопом. Они разорвали поцелуй, тяжело дыша. Глаза Джона, карие и широко раскрытые, отражали фейерверк и немой вопрос. Уильям что-то прочитал в этом взгляде. Решение, вызов, согласие. Он снял с себя шарф, длинный и тёплый, и расстелил его на холодном полу кабины. Его движения были уже не спонтанными, а намеренными, медленными. — Джонни, — произнес он, и имя прозвучало как приказ и просьба одновременно. Больше слов не было. Была только темнота, разрываемая вспышками салюта, далекий гул праздника и собственные, заглушающие всё, сердца. Джон, всегда ведущий, на этот раз позволил вести себя. Его сарказм, его защитный панцирь из шуток рассыпался под твердыми, уверенными прикосновениями. Это была не нежность, а захват. Борьба, перешедшая в иное, древнее измерение. Каждый жест, каждый вздох, каждый стон был продолжением их спора, их противостояния, обретшего наконец чистую, животную форму. Ло трахал его с молчаливой яростью, в которой смешались годовая злоба, подавленное влечение и что-то еще, новое и пугающее. А Харрис, цепляясь за складки его рубашки, отвечал тем же — встречным движением, прикушенной губой, чтобы не выдать всей глубины охватившего его чувства, которое было куда страшнее простого желания. Когда всё стихло, они лежали на шарфе, грудь тяжело вздымалась. Салют закончился. В тишине были слышны только их дыхание и бой курантов, доносившийся из чьего-то далекого телевизора. Десять... девять... восемь... Ло поднял руку и мягко, совсем не так, как минуту назад, смахнул влажные пряди со лба Джона. — С новым годом, — хрипло сказал он. Джон, не открывая глаз, слабо улыбнулся. —С новым счастьем, придурок. Где-то наверху щелкнул механизм. Свет в кабине мигнул и загорелся. Лифт с мягким гулом тронулся вниз. Их ждал мир за дверями лифта: холодный пол коридора, невыполненное задание, должность, за которую еще предстояло бороться. Но что-то уже сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Они поднялись, молча помогая друг другу отряхнуться. Шарфы — оранжево-черный и голубо-черный — снова были на них, но теперь они казались не символами различия, а деталями одной и той же, только что переписанной истории. Дверь лифта открылась на первый этаж, залитый светом и тишиной пустого холла. Они вышли вместе, и шаг их, сначала неуверенный, вскоре стал общим. На парковке, они не сговариваясь, подошли к машине Лололошки, сели в неё и поехали в его квартиру, где проведут остаток ночи, утро и, возможно, ещё некоторое время. Совсем немного. Соперничество еще не закончилось. Но теперь у него было новое, двойное дно, горячее и живое, как отпечаток на коже под строгой белой рубашкой и как воспоминание о клетчатом шарфе, лежащим на полу лифта, пропитанном запахом шампанского, пота и страсти.