Пусть будут существа

Когда на просёлочных дорогах моргали и зажигались фонари, а ходить по улицам становилось прохладно, появлялись существа в звериных масках. Не люди и не звери по пришествию зимы. Кто-то окрестил их «лесными тварями», а другой «Существа, пришедшие прямиком из сердца Тайги». Антону не нравилось определение «тварей». Поэтому пусть будут существа. Звучало куда приятнее, честно говоря. И как никогда подходило им обоим. Всё-таки оставшиеся друзья их покинули. Они не просто поубивали друг друга. Их сожрала сама Тайга. Альма-матер, подарившая им силу и научившая ею пользоваться. Мать, кормящая своих детей в неугоду себе. Отчаявшаяся, изголодавшаяся по горячей плоти. Выжравшая каждое своё чадо. Каждое, кроме них двоих. Антону часто приходилось бывать на могиле Тихонова, Полины, Бяши. Мельком взгляд то и дело падал на плиту Семёна, а рядом—на могилу его бабушки. На ненавистную могилку Харитона он старался не смотреть. Жутко было осознавать, что та позаботилась о своей смерти заранее, прямо как бабушка Антона когда-то очень давно, в прошлой жизни. А когда Сёму нашли: изуродованного, холодного, бездыханного; с кусками лоснящейся кожей, кровавыми белками глаз от лопнувших в них сосудов, весь в червях и покрывших тело опарышах, без пальца... Антон, признаться честно, в тот вечер возненавидел свой острый, заячий слух. Пожилая женщина вскрикнула единожды. Около единственной больницы со старым обшарпанным моргом. Внука она узнала сразу. Осунувшаяся, бледная, с дрожащими, покрытыми старческими морщинами, руками, она молча развернулась и одиноко побрела в сторону покосившегося домишки на окраине. С виду она выглядела особенно спокойно для человека, столь жестоко утратившего дорогое дитя. Но глаза... Их не забыть. Они видели то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не должны были и в действительности являлись своеобразным «зеркалом души». Сухие, посеревшие. Утратившие былой угасающий блеск. На белках лопнуло несколько капилляров. Она словно в миг постарела, прибавила к итак не молодым годам ещё с десяток. Антон не хотел видеть лишнего, не собирался с руками и ногами влезать в чужое горе. Но не смог отойти от окна, будто громом пораженный. Тишина стояла гробовая. Только половица приветственно издала по особому унылую, скрипящую мелодию. И замолкла, не узнавая в женщине былую хозяйку. —Сёма, мой хороший,—зашептала она спустя долгие, томительные минуты,—Господи, маленький мой, да за что ж мне это?! Я же тебя с рождения считай ростила,—сокрушающе громко простонала она как от боли, упав на колени, как только ноги перестали держать тело и подкосились,—и дочь похоронила, и тебя теперь не увижу-у, Сёмушка... Всех пережила, одна осталась совсем, никого ж у меня, старухи, кроме тебя не было, за что же мне такое? За какие грехи, Боже, ты забрал у меня моего мальчика?.. Её ладони закрыли лицо, она, словно маятник, покачивалась на месте и шептала что-то ещё. А потом... Звонкий, эхом отающийся в ушах вскрик. Полный чужой боли и закоченевшего, проросшего в груди за долгие недели безуспешных поисков, отчаяния. Продлившийся не больше десятка секунд. Антон никогда до этого не видел смерть в таком обличии. Когда тело вроде всё там же: на коленях, сжавшееся на полу, но уже холодное. Ведь сердце больше не билось. Вся тьма увиденной картины отпечаталась в памяти и прочно застыла, вместе его временем. Бабушку Сёмы увезли с инфарктом тем же вечером. Не в больницу, а сразу в морг. Денег насобирали с неравнодушных жителей и поставили каменные кресты Бабуриным, навеки лежавшим в метре друг от друга.

***

Чья-то горячая рука возвращает Антона в реальность. Вокруг снова лес, а не избушка или кладбище. Впереди стоит не так давно отремонтированный двухэтажный дом. Знакомые окна, словно его глаза, наблюдали за ним издалека, но больше страха не вызывали. Только интерес и освежающую пеплом настольгию. Он скучал по этому дому, а ещё больше по его прежним жителям. Антон скучал по прежнему себе. —Ты чего встал как вкопанный?—давно знакомый хриплый голос звучит нейтрально, с лёгкой ехидцей и железным пониманием. Рома. Опять шмыгает носом, за лето забывая: какого это—быть человекам. Он каждый раз будто учится дышать заново. С каждым годом всё труднее и труднее. —Она назвала его Антоном. Сына. —А старшая? —Аня. Ромка прыскает, понимающе кивая и по привычке ища пачку сигарет, которых уже давно нет и в помине. Столько лет прошло, а он всё старыми привычками живёт. Привычками того Ромы—из далёкой, будто не принадлежавшей им вовсе, жизни. Той, где они были людьми. —Неплохая идея, но она как помешалась, ты не думаешь? Иначе зачем бы ей восстанавливать эту халупу? Зачем приезжать сюда? Зачем называть детей твоим именем или схожим ему? Она всё ещё ждёт тебя. —Да,—не стал отрицать Антон. Он же сам это видит, не дурак,—знаю. Она хочет найти меня. —Но так нельзя,—обрубает на корню Ромка, видя желание Антона поддаться. Нарушить правила,—Ты уже принадлежишь лесу. И мы оба застряли в том возрасте, что и тогда. Мёртвое к мёртвому, помнишь? Ты сам мне об этом говорил. Тёплые, горячие ладони ложаться ему на щеки и проводят линии под глазами. Долго не задерживаясь ползут дальше. Ромка возвращается за спину Антону и обнимает поперёк груди, укладывая на него макушку и утыкаясь носом в стык между шеей и плечом. Они одного роста, поэтому Антон может позволить себе прижаться ближе и опереться о Ромину голову своей. —Живое к живому. Да, помню. Как же это было давно... —Не-а, это было совсем недавно, возраст наш стоит на месте, значит вот только что и говорил! Ромкина лёгкость заразительна. Пусть они уже сбросили свои звериные шкуры и теперь вновь стояли человеческими фигурами у самой кромки леса, но побегать и порезвиться никогда не бывает поздно. Уж Антон то это знает. Ведь в их жизни время не течёт, оно заспиртованное, замерло и бездыханно смотрит на их игры. Будь время человеком и, Антон уверен, у него были бы белые зрачки, синеющие губы и окоченевшее, хладное тело. —Ром... —М-м? —Если я тебя догоню, то поцелую. —И в чём же тогда смысл игры? Я ж тут всю жопу отморожу, но с места не сдвинусь. —Ты не мёрзнешь,—лениво отмахивается Антон, закатывая глаза и по-старому привычно тянется протереть очки, которые ему уже ни к чему,—но если я тебя не догоню, то разрешу целовать себя сколько захочешь. Ультиматум таков: если проиграешь, то дальше, чем лёгкие касания за плечи мы не уходим. Неделю. —Изверг!—с игривым притворством распахивает он, блестящие юношеским озорством, глаза и костяшками пальцев прикрывает распахнутый в шоке рот. И сам с идиотским смехом спустя мгновение унесся глубоко в чащу, не дожидаясь какого-либо сигнала. Только хруст веточек и шелест давно опавших листьев с головой выдавал всё такого же яркого Ромку. Хорошо, иногда Антон умеет поддаваться.