Starting Over (And Over)

Калифорнийский Сан-Франциско осенью 1992 года напоминал грязную посуду после грандиозной, давно забытой вечеринки. Не ту, что стоит в раковине наутро, а ту, что обнаруживаешь спустя неделю в темном углу лоджии — покрытую бархатистым слоем пыли. Сквозь этот налет угадывались призраки веселья: замысловатые разводы, полустертые отпечатки пальцев, высохшие до состояния пергамента пленки от напитков, чей вкус уже невозможно вспомнить. Город хранил память о пирах, но это была память усталой материи, память вещей, которые отслужили свое. Яркая, истаявшая грязь шестидесятых — психоделическая, политизированная — высохла и потрескалась, как старый лак на гитарном грифе. От нее осталось лишь смутное ощущение, похожее на шипение иглы по старой пластинке, из которого уже не возникает музыка, а слышна лишь усталость самого винила. Семидесятые, неуклюжие и расползающиеся, оставили после себя жирный, липкий налет диско. Он застрял в темных углах баров на окраинах Кастро, в отслоившейся позолоте и въедливом запахе дешевого парфюма, смешанного с потом. Восьмидесятые с их кислотным, ядовитым блеском превратились в выцветшие граффити, облупившуюся фольгу, в призрачное эхо синтезаторов, застрявшее в узких переулках. Они выгорали до блеклого, тошнотворного пастеля на фасадах викторианских особняков, и теперь те казались бутафорскими декорациями. Декорациями к пьесе, которую все давно перестали играть, но забыли убрать со сцены. А сейчас, на сгибе эпох, город вдыхал новый, еще не сформировавшийся запах — химический, бездушный коктейль. В нем смешались запах горячего пластика, известковая пыль с пустующих доковых складов и едкая, озоновая щелочность грядущих битов и байтов. Это был запах будущего, лишенного прежней телесной романтики. Запах системных блоков, нагревающихся в тесных комнатах студенческих общежитий, запах информации, которая вот-вот станет важнее самой материи. Воздух был тяжелым и влажным, словно ватный тампон, пропитанный спертым дыханием мегаполиса. И в этой толще плавали, как невидимые споры, микрочастицы чего-то нового — неумолимого, безликого и от того глубоко тревожного. Нил Далтон шел, втягивая этот воздух с холодным, почти хирургическим любопытством наблюдателя. Он чувствовал, как подошвы его поношенных кед «Converse» с каждым шагом мягко, но настойчиво прилипают к тротуару, с тихим влажным звуком отрываясь для следующего шага. Ему казалось, будто асфальт под ногами понемногу теряет твердость, превращаясь в липкую, неостывшую карамель. Она втягивала в себя не просто мусор, а самую суть вещей: отпечатки подошв, окурки, осколки стекол, хранящие смутные отражения прошедших мимо лиц. Город медленно, неумолимо поглощал сам себя. Мысли в его голове не складывались в упорядоченные цепочки. Они были похожи на те самые осколки и пятна на забытой посуде — разрозненные, без видимой логической связи, но вместе создающие одну удушливую картину бытия. Он не видел абстрактной «визуальной аномалии». Он видел просто вывеску кинотеатра «Roxsy» с одной негорящей буквой — «o». И это отсутствие, эта черная дыра в розовом неоне, казалась ему куда красноречивее и понятнее, чем целое, исправное слово. Она была ключом. Похожим на всё. На него самого. На то смутное чувство, которое он носил в груди с самого детства, — чувство, что в самом центре чего-то важного зияет пустота. Пустота, которую все вокруг делают вид, что не замечают, заклеивая ее словами, делами, любым шумом. Его друг Финн Эванс, чья энергия всегда напоминала Нилу хаотичные вспышки и непредсказуемые столкновения, тащил Далтона за локоть, пытаясь задать непривычный, стремительный темп. — Он гений, я тебе клянусь. Типа, не гений-гений, как твои философы, а… гений распада. Понимаешь? — Финн жестикулировал свободной рукой, вырезая в сыром воздухе невидимые формы. — Это как слушать, как красиво трескается длинная кость. Тибия, например, — голос Финна был слегка хриплым от бесконечных сигарет. Нил молча кивнул, глядя не на друга, а сквозь него — на темный, отливающий маслянистыми разводами асфальт. «Кость», — отозвалось у него внутри. В воображении возникла четкая и холодная картинка: белизна, неровный скол, острые волокнистые края. Он почувствовал знакомый холодок вдоль позвоночника — не страх, а скорее мрачное узнавание. В голосе Финна звучала та самая лихорадочная готовность разобрать мир на части, чтобы полюбоваться изнанкой. Нил же боялся одного: а что, если мир разберут, а внутри не окажется никакой тайны? Никакого сложного механизма? Что если там будет просто Ничто. Тишина. И эта тишина будет до боли знакомой. — Поэтично, — наконец выдавил он, и его собственный голос прозвучал плоским и пустым. — И клинически, — добавил Далтон уже тише, практически про себя, разглядывая свои бледные, выступающие костяшки пальцев. У Нила не было привычки романтизировать упадок. Он его просто регистрировал. Чувствовал его приближение, как смену давления — физически, кожей. Он и сам, возможно, был таким же тихим отклонением от нормы — несмертельным, но и неживым. — Я не романтизирую, я констатирую, друг. Ты же любишь констатировать? — не унимался Эванс, и его глаза ярко горели в наступающих сумерках. — Вот и констатируй сегодня живьем. А то твои дневники скоро будут как один нафталин и разочарование. Встряска тебе нужна. Встряска! «Нафталин и разочарование». Эта фраза ударила Нила с неожиданной силой, попала прямо в нерв. Он вздрогнул, будто от прикосновения к чему-то холодному и липкому. Парень посмотрел на свои руки, беспомощно засунутые в карманы старой куртки. Они казались ему бледными, почти прозрачными, бесполезными. Что он мог записать такого, что уже не было бы пропитано этим самым запахом — запахом замкнутого пространства, пыли на непрочитанных книгах, тщетных попыток понять нечто, возможно, бессмысленное? Нил не констатировал мир, а лишь мола наблюдал. И от его пристального, безмолвного взгляда вещи, казалось, теряли краски, становились призрачными, готовыми рассыпаться в прах. Далтон ничего не ответил Финну. Он лишь глубже убрал руки в карманы и позволил другу тянуть себя дальше, вглубь темнеющих улиц, навстречу тому, кого называли «гением распада». И внутри, в самой сердцевине той пустоты, что он всегда в себе носил, впервые за долгое время пошевелилось неясное, тяжелое чувство. Не надежда, нет, ни разу. Скорее, грубое, почти физическое любопытство. Как будто он шел смотреть на того, кто еще умел кричать. А сам Нил, в свою очередь, разучился даже говорить.

***

Бар «Анкер» затаился в подвале одного из тех самых викторианских особняков, что напоминали бутафорские декорации. Казалось, город, смущенный собственным нутром, спрятал его под землю — в темноту, под каменные своды. Спускаться приходилось по узкой, обшарпанной лестнице. Ступени были липкими от чего-то неопределенного и продавленными посередине, будто сюда десятилетиями ступали одни и те же тяжелые, усталые сапоги. Над низкой дверью висела вывеска — просто грубая, некрашеная доска. Кто-то выжег на ней углем слово ANCHOR, а ниже, мелким шрифтом: BAR. Здесь есть якорь и есть выпивка. Что еще нужно утопающему? Воздух внутри был густой, горячей, влажной смесью дыхания сотен легких, пара от тел, испарений пива, пота, дешевого табака и чего-то еще — едкого, химического, похожего на лак для волос или запах перегретого усилителя. Такой воздух втягивали в себя, как втягивают сироп, и он оседал в легких тяжелым, чуть сладковатым осадком. Звук обрушивался сразу, как волна: гул голосов, грохот барабанов из колонок, металлический лязг бутылок, взрывы слишком громкого смеха. Но все это было лишь фоном, белым шумом, на который наслаивался главный ритм — пульсирующий, тревожный, исходящий из самого сердца подвала, оттуда, где стояла крошечная сцена. Их втиснули в толпу, и Нил мгновенно потерял ощущение собственных границ. Кто-то толкал его в спину, чье-то мокрое от пота плечо впивалось ему в бок, запах чужой кожи, дешевого дезодоранта и пива стал навязчивым и неизбежным, как собственная тень. Далтон чувствовал себя посторонним телом, застрявшим в жерновах механизма, который вот-вот должен был запуститься на полную мощность. Финн, наоборот, расцвел. Он растворился в этой толпе, стал ее органичной частью, крича что-то Нилу на ухо, но слова терялись, обрывались в общем гуле. — Видишь? — сипел Финн прямо в его ухо, и от горячего дыхания щекотало. — Это же живой нерв! Нил кивнул, не понимая, о каком именно нерве речь. Все здесь было одним сплошным, оголенным нервом. А потом погас свет. Не весь, а только тот, что освещал зал, оставляя людей в бархатной, почти осязаемой темноте. На сцене остался один-единственный тусклый прожектор. Он выхватывал из мрака барабанную установку, гитары, прислоненные к громадным усилителям, и микрофон на длинной, хирургически тонкой стойке. Толпа затихла на секунду. И в этой внезапной относительной тишине стало слышно натужное шипение динамиков, чей-то нервный кашель прямо за спиной, сдавленный смешок. Нил почувствовал, как у него непроизвольно напряглись мышцы живота. Из темноты за кулисами вышел он. Сначала Нил не увидел лица. Он увидел силуэт — худой, согнутый, будто несущий на своих костях невидимый, но неподъемный груз. На нем была черная, бесформенная майка, рваные джинсы, и кожаная куртка, украшенная цепями, которая висела на парне распахнутой. Темные, вьющиеся волосы падали на лице, скрывая его. Он взял гитару — движением привычным, почти бытовым, даже небрежным. И только подняв голову, чтобы наклонить микрофон, он оказался в луче света. Кастиэль Мэнсон. Все, что наскакивающе рассказывал Финн, оказалось блеклой абстракцией перед реальностью этого лица. Оно не было красивым в общепринятом смысле. Оно было интенсивным. Резкие, будто вытесанные топором скулы. Тонкий, нервный рот с серебряной штангой в левом углу, которая поблескивала тускло, как осколок. Темные, почти черные глаза, которые даже с расстояния в десять метров казались невероятно большими, глубокими и.. пустыми. Не мертвыми, а именно пустыми, как два заброшенных колодца, в которые давно перестали заглядывать. Руки от костяшек пальцев до плеч, шея, выходящие из выреза майки ключицы — все было покрыто татуировками: кривые, наплывающие друг на друга линии, нечитаемые символы, обрывки слов, пятна, похожие на кровоподтеки или следы ожогов. Облупившийся черный лак на ногтях довершал картину тотального, демонстративного небрежения  в первую очередь к самому себе. Он не поздоровался с толпой. Не кивнул. Он просто ударил по струнам. Звук был самым настоящим выбросом. Грязный, перегруженный до хрипоты, яростный поток, который не играл, а бил — по барабанным перепонкам, по грудине, по вискам. Басы гудели так, что Нил почувствовал вибрацию в корнях зубов, в костях черепа. А потом запел голос. Низкий, хриплый, сорванный. Он выкрикивал что-то о сломанных стеклах в рамах души, о липкой отчаянием подошве, которая прирастает к земле, о том, как больно, когда внутри — вакуум, а снаружи все сжимается, как тиски. Все это не было красивым, эстетизированным распадом, о котором говорил Финн. И, вероятно, никогда бы им и не стало.  Толпа вокруг взорвалась. Она билась в конвульсиях, выплескивая ту же самую ярость обратно, в сцену, подпитывая ею того, кто ее породил. Нил стоял неподвижно, как скала в бушующем море. Его парализовало. Не восторгом, а ужасом. Чистым, трезвым, аналитическим ужасом от прозрения: все, что он чувствовал годами — эту тихую, ледяную пустоту, это беззвучное отчаяние — кто-то взял, вывернул наизнанку, вложил в руки гитару и теперь орал об этом на весь подвал, не стыдясь и не прячась. Это было неприлично. Это было невыносимо откровенно. И это било прямо в солнечное сплетение, сбивая дыхание. Далтон не мог отвести глаз. Его аналитический ум, всегда стоявший на страже, отключился. Осталось только животное восприятие: шум, давящая физическая боль от звука, и этот человек в эпицентре бури, который, казалось, вот-вот развалится на куски от собственного крика, но держался — на одной лишь злости и каком-то отчаянном упрямстве. И вот, в середине песни, на самом яростном ее витке, Кас, выкрикивая очередную строчку, рванул головой назад, откидывая со лба мокрые волосы. Его взгляд, блуждавший где-то по потолку, по темным балкам, внезапно упал вниз. Он прошелся по лицу кричащей девушки в первом ряду, по мечущемуся, ликующему Финну, и.. остановился. На Ниле. Он не выглядел заинтересованным. Он выглядел озадаченным. Среди этого моря искаженных экстазом лиц, этого единодушного, первобытного хаоса, он увидел один островок абсолютной, неестественной тишины. Парень в простой серой футболке, с бледным, словно вырезанным из бумаги лицом и слишком внимательными, слишком светлыми глазами, которые не кричали, не рычали, а просто смотрели. Смотрели так, будто читали его, Каса, как открытую книгу с кривыми буквами. Мэнсон на секунду сбился. Он пропустил долю, его пальцы споткнулись о струны, родив резкий, диссонирующий лязг. Его пустые, черные глаза на миг сузились, и в них мелькнуло что-то живое — вспышка раздражения? Детское любопытство? Немая досада на помеху? Он быстро оправился, вцепился в микрофон еще яростнее, прохрипел следующую строчку так, будто хотел ею пригвоздить того странного зрителя к стене. Но его взгляд уже не блуждал. Он уперся в Нила. И в этом взгляде не было приглашения, не было сценического флирта «со всеми и ни с кем», а был чистый, неразбавленный вызов. Или, что еще страннее, вопрос. Немой, но отчетливый: «Ты кто такой? И что, черт возьми, ты здесь делаешь?» Нил почувствовал, как по его спине, под мокрой от толчеи футболкой, пробежали мурашки. Его тишина, его крепость из безразличия, только что выдержавшая натиск звуковой стены, дала глубокую трещину под тяжестью этого одного-единственного, прицельного взгляда. Он хотел отвести глаза — не мог. Мышцы шеи одеревенели. Хотел сделать шаг назад, отступить в тень — но толпа сомкнулась вокруг него мертвой, горячей хваткой. Он был пойман. Песня с грохотом оборвалась, не закончившись, а разбившись, как машина о стену. Толпа взревела, захлебнулась аплодисментами и воем. Кас, тяжело дыша, отстранился от микрофона. Он вытер тыльной стороной ладони лицо, смазав по щеке черную подводку с глаз, и бросил быстрый, колючий, как игла, взгляд в сторону Нила — будто проверяя: все ли еще тот там? Все ли еще стоит, как бельмо на глазу? — и резко отвернулся, что-то крикнув своему басисту. Его поза, напряжение в спине, резкость движений говорили об одном: Кастиэля явно вывели из равновесия. Встревожили. И впервые за долгие, очень долгие годы Нил почувствовал не пустоту. Он почувствовал присутствие. Чужое, тяжелое, заряженное яростью и угрозой. И от этого ему стало не по себе так, как никогда не бывало от собственного, привычного одиночества. Одиночество было пустым залом. А это было чувство, что в пустом зале включили прожектор и направили тебе прямо в лицо. Нил наконец смог отвести взгляд. Он уставился в пол, на липкий линолеум, где в лужах пива и чего-то тёмного валялись окурки, смятые стаканчики, а еще чья-то потерянная дешёвая зажигалка. В ушах стоял не звон — это было бы слишком мелодично. Стояла глухая, густая тишина, словно после близкого взрыва, когда на несколько секунд мир лишается звука. Но внутри парня всё кричало, билось о стенки черепа. Нил чувствовал себя вскрытым заживо. Как будто кто-то взял его тихий, аккуратно организованный внутренний мир с каталогизированными пустотами и аккуратными полками самобичевания, препарировал, встряхнул, вывернул наизнанку и выставил напоказ в анатомическом театре. — Ты видел это?! — завопил Финн, впиваясь пальцами другу в плечо. — Бля-я-ять, Далтон, он тебя заметил! Круче — он на тебя пялился! Я же говорил! Нил молчал. Его язык стал ватным, непослушным. Единственным связным и примитивным желанием было исчезнуть. Испариться. Провалиться сквозь землю. Прямо сейчас, в эту же секунду. Порыв был настолько физическим, так сжал его внутренности, что он, не думая, на чистом рефлексе рванулся назад, наступив кому-то на ногу в тяжёлых, поношенных армейских берцах. — Эй, осторожнее, мудак! — рявкнул на него хриплый голос, и в спину пришёл грубый, недвусмысленный толчок. Но выбраться из этой спрессованной, дышащей человеческой плоти было равносильно побегу из тюремной камеры в самый разгар переклички. «Lithium» обрушили на зал следующую песню — ещё более быструю, ещё более беспощадную, — и толпа сомкнулась, заживо погребая в себе все попытки к отступлению. Остаток концерта Нил провёл в состоянии, близком к кататоническому ступору. Звук доносился до него приглушённо, словно он находился под толстым слоем воды или внутри звуконепроницаемого колпака. Он больше не смотрел на сцену. Его взгляд, лишённый цели, скользил по деталям: по трещине в штукатурке, напоминавшей причудливые очертания Австралии, по жирному отпечатку чьей-то ладони на столешнице бара, по нервному, неконтролируемому тику на щеке у обезумевшей девушки рядом. Но кожей спины, затылком, каким-то древним, рептильным чутьём он чувствовал тот самый взгляд. Время от времени, как луч прожектора, выхватывающий беглеца в тюремном дворе, он накрывал его — тяжёлый, непрошенный, липкий. И каждый раз его внутренности сжимались в тугой, болезненный узел, где в странный, неразделимый клубок сплетались паническое отторжение и необъяснимое, сильное, как закон тяготения, магнитное притяжение. Два противоположных полюса, насильно сведённые в одной точке. Когда отыграли последний, прощальный, финальный аккорд, и софиты погасли, оставив после себя призрачное свечение экзит-сигналов, в зале воцарилась на несколько секунд абсолютная, физически ощутимая, оглушающая тишина. Затем её яростно, с надрывом разорвали аплодисменты, дикий свист и топот десятков ног. Нил, не дожидаясь возможного энкора, рванулся к выходу, действуя локтями, как ледорубом альпиниста, пробивающегося сквозь ледяную толщу. — Куда?! — перехватил его Финн у самой двери, ухватив за руку. — Ты чего? Мы идём за кулисы, к нему! Я ж говорил — познакомлю, представлю! — Нет, — выдохнул Нил, и его голос звучал чужим, сиплым от непривычного напряжения, от сдавленного крика, который так и не вырвался. — Я… ухожу. Мне нужно. Отстань. Он грубо вырвался и, почти бегом, согнувшись, устремился к узкой, заманчивой полоске грязноватого уличного света — к лестнице, ведущей наверх, к холодному, безразличному, просторному воздуху ночного города. Нил уже поставил ногу на первую липкую, продавленную посередине ступеньку, уже почувствовал приток относительно свежего воздуха, когда сзади, чётко пробивая гул толпы и лязг убираемого оборудования, раздался голос. Негромкий, сорванный трёхчасовым ором, но отточенный, холодный, как хирургический скальпель. — Эй, парень. Нил замер, будто его ударили током. Он узнал этот голос. Тот самый, что только что выл в микрофон о пустоте, сломанных стёклах и липкой подошве отчаяния. Далтон медленно, как во сне, преодолевая сопротивление каждой мышцы, обернулся. Кас стоял в нескольких шагах. Он уже снял гитару, и без неё казался меньше, голокостеннее, уязвимее — просто невероятно худой, почти истощённый парень в мокрой насквозь, прилипшей к телу чёрной майке, с размазанными по лицу следами черной подводки. Но глаза.. глаза горели тем же странным, настороженным, неусыпным огнём. — Смываешься? — спросил Кас, делая шаг ближе, и пространство между ними сжалось, стало плотным. От него исходило волнами сухое тепло, как от раскалённой печи, и сложный, многослойный запах — едкой смеси табака, кислого пота, металла струн, дешёвого пива и чего-то горького, аптечного, вроде валерьянки или седативных капель. — Концерт, можно сказать, окончен. А вот разбор полётов, — он кивнул головой вглубь зала, — он только начинается. Нил молча кивнул, желая в этот момент лишь одного — чтобы пол под ним разверзся и поглотил его без следа. — А зря, — Кас криво, одной стороной рта, усмехнулся. Улыбка была короткой, беззубой, и она не добралась до его глаз. В ней читалась лишь крайняя, до костей проникающая усталость и наглая, вызывающая дерзость уличного хулигана. — Ты простоял весь сет, блять, как памятник самому себе. Не дёргался, не подпрыгивал, не орал. Не понравилось? Или испугался? — Я слушал, — хмуро, сквозь зубы бросил Нил, чувствуя, как из глубины, из самого подвала его души поднимается знакомая, почти утешительная волна раздражения. Этот тип вломился в его тишину, устроил в ней весь этот цирк, а теперь ещё и требовал объяснений. — Все тут слушают, — парировал Кас, прищурившись. Его взгляд стал ещё острее. — Но не так. У тебя на лице, друг, было написано ровно одно: «Любопытно. Надо бы вскрыть и посмотреть, что внутри». Я угадал? Нил сглотнул. Ком в горле стоял колом. Попал. В самое яблочко. Но признавать это Далтон явно не собирался.  — Ты, я смотрю, отличный диагност, — сухо отрезал Нил, снова поворачиваясь к лестнице, к своему спасению. — Да стой же, блять! — рука Кастиэля, тонкая, с выпирающими костяшками и синими прожилками, но с цепкой, железной хваткой, опустилась Нилу на запястье. Прикосновение было обжигающе горячим, влажным и неожиданно грубым. — Имя. Давай. Нил посмотрел сначала на эту руку, на чёрные, наплывающие друг на друга узоры, сквозь которые проступали тонкие прожилки, потом медленно, с усилием поднял глаза на Каса. В его взгляде не было страха. Было холодное, отстранённое недоумение. — Зачем? — Затем, что ты, сука, мне весь сет к хренам испортил, — заявил Кас без тени шутки, пафоса или игры. Голос его был плоским, осипшим, уставшим до самой глубины. — Я посередине «Clay», на самом, блять, надрыве, запаниковал. Сбился. Впервые за полтора года гастролей по этим помойкам. Из-за какого-то придурка в толпе, который смотрел на меня, как на говно под микроскопом. Так что я, считай, имею право знать, как зовут парня, который заставил меня петь фальшиво в моей же собственной, блять, агонии! Это было настолько неожиданно, так лишено какого бы то ни было романтического флёра, звёздных закидонов или намёков на что-то большее, что Нила на секунду выбило из колеи, оставило в состоянии кратковременного концептуального ступора. Он готовился к высокомерному позёрству, к дешёвому, показному флирту, к пафосным речам уставшего рок-идола. А получил прямую, почти бытовую, высказанную с агрессивной искренностью жалобу обиженного ребёнка, который ткнул пальцем в разбитую коленку. — Нил, — выдавил он наконец, и имя прозвучало как-то мелко, незначительно в этом подвале. — Нил, — повторил Мэнсон, — А я — Кас. Теперь твоя очередь. Купи мне пиво. В качестве компенсации за моральный ущерб, испорченные нервы и один искромсанный, ни в чём не повинный сет.  — Денег нет, — автоматически, по инерции солгал Нил, попытавшись отвести взгляд. — Врёшь, как сивый мерин, — без тени сомнения, почти весело отрезал Кас. — У таких, как ты, всегда есть деньги. Припрятаны. На умные книжки, как минимум. Не позорься. Ты мне теперь, считай, должник. И, не отпуская его запястья, с той же немой, но железной решимостью, он потянул Нила не наверх, к свободе, а обратно, вглубь душного, пропахшего пивом зала. Но не за кулисы, куда рвалась остальная толпа поклонников, а к дальнему, тёмному углу бара, где стоял высокий, липкий от столетий и тысяч локтей стойки, отделённый от основного пространства тенью и ощущением приватности. Люди расступались, бросая на Нила быстрые, цепкие взгляды, в которых смешивалось недоумённое любопытство, лёгкая зависть и смутное ожидание продолжения шоу. В углу, у липкой стойки, Кас, наконец, разжал пальцы. Не отпустил, а именно разжал, медленно-медленно. И первым делом полез в карман куртки за сигаретами. Так, у прижатых друг к другу в вонючей, шумной, тёмной утробе «Анкера», начался странный, нелепый и неизбежный диалог. Финн, наблюдавший всю эту сцену от начала и до конца, прислонившись к косяку у чёрного входа, медленно выдохнул струйку сизого дыма в сырой воздух. На его лице, обычно таком подвижном и выразительном, расплылась широкая, довольная, почти хищная ухмылка. И в его голове возникал лишь один вопрос: «Кто кого в итоге первым разберёт на части?».