Под бой курантов: Ждал

Тишина. Она была самым невыносимым звуком за последний год. Год назад, когда отзвучали последние аккорды их финальной песни, будто кто-то выключил свет, цвет и воздух. Недоразлад не был громкой ссорой, оглушительным разрывом. Это была медленная, методичная тишина, наступавшая с каждым безответным сообщением, каждым отменённым планом. Для Чимона это обернулось пустотой, которая въелась в стены его комнаты и в его собственную кожу. Депрессия подкралась незаметно, как туман. Сначала просто нежелание выходить, потом — неспособность встать с кровати. Мир потерял краски. Музыка, которую он создавал, была монотонной, тяжёлой, лишённой того самого лёгкого, почти воздушного сияния, что в неё вдувал Перт. Он видел новости: Перт и Санта, новый дуэт, новый хит, совместные фотосессии, интервью, где они улыбались. Каждый такой кадр был похож на тонкий порез лезвием. Его лучший друг, его вторая половина, его… всё. Его теперь делил с кем-то другим по приказу свыше. Они виделись один раз. Случайно, в коридорах компании. Перт шёл с Сантой, что-то оживлённо обсуждая. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Перта Чимон увидел не отчуждение, а целый водоворот — вину, боль, растерянность и тоску, такую знакомую, такую родную. Он открыл было рот, но Санта что-то сказал, и Перта, словно на невидимой нити, потянули дальше. Этот взгляд и эта тишина после стали для Чимона и пыткой, и единственной нитью, за которую он цеплялся. И вот, 31 декабря прошлого года, стоя у окна и глядя на безликий город, Чимон поймал себя на мысли, что ждёт не нового года, а лишь окончания этого. Он взял телефон, на экране которого месяцами не было желанного имени. И под бой курантов, когда небо начало разрывать огнями фейерверков, он прошептал единственное, самое отчаянное и иррациональное желание: «Я хочу, чтобы мы снова могли говорить. Как раньше. Просто… говорить. Пожалуйста». Год прошёл в том же тумане, но с едва уловимой, слабой надеждой, теплившейся где-то глубоко внутри, как забытый под пеплом уголёк. Чимон почти не верил в чудеса, но это желание было его последней молитвой. И вот снова 31 декабря. Чимон сидел дома в тишине, игнорируя приглашения друзей. Он смотрел на часы. До нового года — пять минут. На столе лежал телефон, молчаливый и чёрный. Внезапно им овладела детская, суеверная тревога. Что если всё это была просто игра воображения? Что если нужно было загадать точнее? Что если время уходит? С первым ударом курантов, доносящимся с площади по телевизору, сердце Чимона ёкнуло. Второй удар. Он сжал телефон в ладони, костяшки побелели. Третий. Он не выдержал. Пальцы сами вывели сообщение, простое, прямое, как крик: Перт. Осталось пять минут. Напиши хоть слово. Четвёртый удар. Пятый. Тишина в телефоне была оглушительной. Отчаяние, горькое и знакомое, подступило к горлу. Шестой. Седьмой. И перед восьмым ударом экран вспыхнул. Одно слово. Всего одно. Ждал. Слёзы хлынули из глаз Чимона мгновенно, горячие, очищающие. Он не помнил, как натянул на себя первое попавшееся пальто, как выскочил из квартиры, даже не закрыв дверь. Он бежал. Бежал по лестнице, по улице, навстречу колючему зимнему ветру и хлопьям начавшего падать снега. Его ноги сами несли его на главную площадь, к высокой ёлке, сияющей миллионом огней. И там, под её сверкающими ветвями, в свете гирлянд, отражавшемся в падающем снегу, стоял он. Перт. Без Санты, без грима, без улыбки для камер. Он стоял, зарывшись руками в карманы тонкого пуховика, и смотрел на часы на башне, а потом его взгляд встретился с бегущим к нему Чимоном. Время будто остановилось. Звуки площади — смех, музыка, счёт до нового года — ушли в туман. Чимон, задыхаясь, замер в двух шагах от него. Снежинки таяли у него на ресницах, смешиваясь со слезами. — Ты… ты написал, — выдохнул Чимон. —Ждал, — повторил Перт вслух, и его голос, такой родной, чуть хриплый от волнения, был самым прекрасным звуком на свете. — Весь год. Каждый день ждал, что ты заговоришь. Но они… мне нельзя было первым. Контракт, давление… —Я знал, — Чимон замотал головой, шагнув ближе. — В тот раз, в коридоре… я видел. Я видел тебя. Перт сжал губы, его глаза тоже блестели. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и прикоснулся кончиками пальцев к щеке Чимона, стирая слезу. —Прости. Прости, что заставил тебя ждать. Прости за всю эту тишину. Десятый удар курантов. Одиннадцатый. —Больше никогда, — прошептал Чимон, хватая его руку и прижимая ладонь к своей щеке. — Больше никогда так. Нельзя. Я не могу. —Не будем, — сказал Перт, и его пальцы сплелись с пальцами Чимона. — Больше нет контрактов, которые важнее этого. Важнее нас. Двенадцатый удар. Рев толпы, крики «С Новым годом!», оглушительный салют, раскрашивающий небо в золото и пурпур. Их первый поцелуй случился именно в эту секунду, под вспышками фейерверков, под сиянием ёлки, в кружащемся снегу. Он был не страстным, а бесконечно нежным, долгим, полным всего недосказанного за год — тоски, прощения, обещаний. Это был поцелуй-возвращение. Поцелуй домой. Они обнялись так крепко, будто хотели стереть все месяцы разлуки, вдавив их друг в друга. Щека Чимона прижалась к холодной ткани куртки Перта, он чувствовал его сердцебиение, быстрое и ровное. —Загадал желание? — тихо спросил Перт, его губы касались виска Чимона. —Оно уже сбылось, — ответил Чимон, зарываясь лицом в его плечо. — Только что. Они стояли так, не замечая холода, не замечая ничего вокруг. Их мир, который год был чёрно-белым и беззвучным, вдруг взорвался цветами, огнями, музыкой и смыслом. И главным смыслом был этот человек в его объятиях. — Пойдём? — наконец прошептал Перт, отстранившись ровно настолько, чтобы снова видеть его лицо. —Куда? — спросил Чимон, боясь, что это сон. —Домой. К нам. Начинать всё сначала. С минуты на минуту. И они пошли, держась за руки, не отпуская друг друга ни на секунду. Снег падал на них, как благословение, а впереди, в новом году, который только что наступил, не было места ни для тишины, ни для разлук. Только для их голосов, смешавшихся в один, и для обещания, что «ждал» — это самое страшное слово, которое теперь навсегда осталось в старом году.