Никем не замеченный

Однажды Никезу снится, что его имя означает “никем не замеченный”. Никто никогда не глядит на него прямо. Так, чтобы правда увидеть, что скрывается под вечно растрёпанными волосами и наглым, чуточку слишком широким ртом. Никез умеет быть чарующе красивым, пугающе развратным и скрытно — потерянным. Он умеет быть жестоким — когда может, и послушным — когда надо. Он не умеет быть — любимым. Не умеет ощущать, как это — когда тебя любят. Он не умеет чувствовать себя нужным. Конечно, они помогают друг другу с Лораном — но как калеки на картинах Брейгеля — он всё ещё ребёнок и учит свои уроки. Он должен быть лучшим, спастись, затаиться. Он должен победить и вырваться из этой тюрьмы, в конце концов. — Посмотри на меня, — умоляет он мысленно. — Я ведь тоже живой человек, я не требую от тебя любви, но ты можешь хотя бы не делать вид, что меня не существует? Но Лоран всегда мил с ним и любезен в своей жестокости. Он и сам может и любит страдать — его так научили, вбили в него эту проклятую привычку бояться, что всё, к чему он прикоснётся, испортится. Если бы Никез мог, он бы сделал его Мидасом. Показал бы: “Смотри, это вовсе не страшно, и ты — то, к чему прикоснёшься ты, теперь сияет солнечным утром, летним лучом, а вовсе не тёмным болотом”. Но взгляд Лорана чаще всего обращен в страну собственных мыслей. Он продумывает разные (чаще мрачные) варианты грядущего будущего. Он играет словами и придумывает хитроумные ходы, большая часть которых кажется Никезу бессмысленными — да, потому и выигрывает у Никеза в споре. Он грезит о встрече с Даменом, который одновременно его главный враг и самая большая любовь. И в его голове — Никезу нет места. Даже когда они начинают поддерживать друг друга. Даже когда говорят откровенно. Даже когда кажется, будто они чуть больше, чем случайные незнакомцы. И когда всё случается, он отмахивается от всех жалких попыток поговорить и уезжает — хорошо смотрится в седле, он всегда был по лошадям. Никез ненавидит его. За то, что уехал, за то, что был нахальным и милым, за то, что приручил к себе. В конце концов, ведь нужно быть неуязвимым. А его глупое маленькое сердце привязалось. Из-за того, что Лоран знал все его маленькие слабости, все его страхи. Из-за того, что Лоран единственный относился к нему, как к живому человеку — а не как ко глупой, готовой к использованию, кукле. Из-за того, что о нём хотелось заботиться. Из-за того, что Лоран пробовал сделать его жизнь чуть лучше — правда ли, или это была такая игра? — Никез не знает. Чем дольше Лорана нет, тем меньше ему Никез верит. Порой ему хочется при встрече разбить Лорану в кровь щёки, надавать пощёчин, и потом уродливо плакать, по-звериному скуля в углу, потому что это уж слишком больно — не то что не быть любимым, а просто не быть. И ещё всё получилось просто ужасно глупо. У них возникли — странные, но даже нежные взаимоотношения, которые нельзя было однозначно охарактеризовать ни как дружбу, ни как флирт, ни как вообще что-то определённое. Взаимная поддержка сокамерников? Ужасное сравнение, но что поделать. И когда Лоран решает ехать к Дамену — скоро, уже скоро, он весь на нервах, весь извёлся, и Никез утешает его, как может — Никез вдруг понимает кое-что. Маленький, чудесный секрет, который, как он думает, будет хранить Лорана в дороге. Секрет, не требующий даже обратного ответа. Никезу хватит просто его рассказать, потому что молчать — невыносимо. Он пишет письмо. Никез искренне гордится его слогом. Но если выжать всё в стакан из красивых слов, вкратце, останется: “Прости, я знаю, что ты любишь Дамена, но просто знай, что я тебя — тоже... Я не буду принадлежать тебе целиком, но тебе я мог бы подчиниться, мне бы хотелось даже быть твоим питомцем — только если бы ты захотел — я иногда мечтаю об этом. И я могу быть твоим просто так, впридачу к нему. Или кем ты захочешь. Другом. Родственником. Можешь даже не отвечать. Я же не буду знать, прочёл ты или нет”. Никез просовывает его под дверь — и она вдруг перед ним открывается, едва не ударяя по лбу. “Ты чего?” — ласково спрашивает его Лоран и снисходительно отсылает, замечая письмо, — “Иди спать, всё завтра”. Никез едва ли не убегает. Самым худшим из просчитанных им вариантов будет, если Лоран притворится, что письмо не прочёл — но в целом, можно и так, это тоже вариант, если ему некомфортно. На следующий день они не говорят об этом. Значит, последний вариант, думает Никез, ну что же, ладно. Ему пойдет и так, всё в порядке. Может, Лоран к нему холоден, но всё же он будет знать, и его будет тайно греть эта мысль. Никез всё предусмотрел. Кроме краткой бессвязной записки, которую получает за ужином — от Лорана, что странно, ведь они всего полчаса назад болтали о том, что Никезу приглянулась коллекционная статуэтка в витрине, но её купили у него на глазах, и теперь, конечно, жутко надо, хотя до этого он даже не подозревал о её существовании.. Записка очень паническая, и настолько невозможная, что Никез сначала не верит ей: словно падает в пропасть, но не чувствует скорости. Ведь в катастрофу никогда не верится сразу. Лоран пишет, что ему не-вы-но-си-мо ощущать, что Никезу он нравится. Он не может даже написать слово “любовь”, так оно, видимо, его тревожит, с истерическим весельем думает Никез. Он ещё добавляет немного любезных фраз — о том, что якобы Никез ему даже был приятен, ну, так, немножечко, как невинное совместное времяпровождение. Но, наверное, Никез всё это себе придумал от одиночества — изголодался по ласке, и жаль, что всё так далеко зашло. Как далеко, хочется спросить Никезу. Это же ничего не меняет. Как общались, так и будем общаться, ведь ничего… “Это будет очень больно” — отвечает на его мысли письмо Лорана, — “Замалчивать очевидное. Нас на части порвёт. И я трус — но я не могу знать, что ты ко мне чувствуешь…что-то. Будь в порядке. Мы с тобой больше не будем общаться. Никогда”. Меня сейчас на части рвёт, а вовсе не в том варианте, думает Никез. В самом страшном сне ему не представлялось — так. Мы же могли бы договориться так, чтобы никто из нас не страдал, почему ты думаешь, что будет плохо, почему ты думаешь, что я не выдержу, я выдерживал сотни раз, и неужели для тебя — мои чувства настолько отталкивающие, что даже если я их уберу, это ничего не изменит? Неужели тебе наплевать, как я буду — теперь? Неужели я для тебя тоже не человек — а лишь эпизодический персонаж, которого так легко растоптать по дороге к Великой Любви? В эту же ночь — перед отъездом — Лоран предусмотрительно запирает дверь. Он всё отлично слышит — а может, затыкает уши подушкой, думает Никез, но всё равно. Всё равно, если уже стоишь перед дверью и плачешь, и говоришь все те ужасные вещи, которые — нельзя, если хочешь сохранить лицо. Лоран молчит. Он молчит на: “Хаха, да ладно тебе, открой”. Молчит на “Эй, я что…это было так плохо для тебя? Я могу перестать. Только скажи — я могу перестать. Я сделаю как тебе удобно, мне бы только поговорить”. Он молчит на: “Ты всё не так понял, я же просто хочу хотя бы общаться, мне хватит как у нас было, навсегда, открой”. Он молчит на: “Почему только тебе можно чувствовать, а мне нельзя? Это нечестно, нечестно, нечестно!” Лоран молчит и на: “Я без тебя тут умру”, на: “Моя менталка только на наших разговорах держится, я не хочу обратно в депрессию”, и на последнее жалкое, скребущее в дверь: “...Пожалуйста, открой”. Он напуган призраком звериной похоти, которую видит вместо искренней привязанности Никеза — детской привязанности, которая включает принятие всего, души и тела — так Никез устроен, так его научили, и разве он виноват? Он ведь ни на что не претендует. Он сам бы отдал последнее. Но Лоран, в своём безотчётном страхе — даже не насилия, не секса — а решений, принятых не им, не видит настоящего Никеза за собственными представлениями. Он, может, и настоящего Дамена не видит, думает Никез, ведь Дамен, на самом деле, вовсе не вызывает в нём неприязни. Он силён и умеет выживать — и это то, что Никез уважает. И ему пришлось страдать — это то, что Никезу понятно, пусть их страдания и отличаются по форме, но не по сути. Не то чтобы он хотел преуменьшать чужую боль. Дамен, наверно, его ненавидит, а скорее всего — считает дураком, и Никезу неуютно от этой мысли, потому что это — незаслуженно. Потому что на самом деле ему вовсе не хочется враждовать. Потому что то, как Лоран это всё вывернул — наверное, чтобы использовать в любовной игре против Дамена — как будто Никез хотел быть вместо его любви. А он хотел просто быть у Лорана тоже. Но, видимо, Лорану нравилась только игра — в то, что инициатива исходит только от него. В то, что он один чего-то хочет и что играет в людей в одиночку. В то, что всё это ничего не значит. Так было безопасно. Признание нарушило эту игру, очевидно. Сделало её серьёзной и Лорану стало неинтересно, а ещё — неуютно, словно от него чего-то хотят. Словно он что-то должен теперь. Словно его заставят заниматься из благодарности сексом, хотя, вообще-то, у Никеза тоже есть гордость. И не говоря уже о согласии, без которого он никогда бы не стал — с их-то кошмарным прошлым — он не стал бы предлагать себя тому, кто его не хочет. Теперь уж точно не стал бы. Смешно, ведь Лоран даже не его типаж — никогда не нравились светлоглазые блондины, наверное, старые травмы — просто Никез принял тело из-за симпатии к душе. А Лоран принял его чувства — за сексуализацию. Он ведь тоже, думает Никез — не умеет быть любимым. Не умеет наслаждаться ощущением безусловной любви и не пытаться контролировать всё, не пытаться давать взамен то, чего от него даже не ждут. Не думать, что искренние чувства — это катастрофа. Не умеет верить, что тебя будут любить без условий, без правил, и даже без ответа. А если бы он был напоказ не нужен, пожалуй, никогда бы такого человека не бросил и добивался бы его годами. Дамен очень мудр, что умеет играть в такое. Потому что для Лорана безопасность — это когда от него ничего не хотят. Своей честностью Никез отменил для него своё существование, и это страшная, неслыханная цена. Как глупо было захотеть побыть наивным посреди мира, в котором правят насилие и цинизм! Как глупо было захотеть почувствовать детство, которого у тебя никогда не было, и довериться из-за наверняка просчитанных ласковых слов! Никез считал себя умнее. В день отъезда он молча выходит во двор и отдаёт проигранную серёжку — свой самый любимый синий камень, но он, конечно, никогда не скажет, и Лоран никогда не узнает. Как он смог именно в самый излюбленный ткнуть, и для спора именно его выбрать? Он сверкал синими всполохами, и на солнце в нём иногда внутри словно бы появлялось пламя. Можно было бы оставить себе, сказать, что потерялась, забыл — но она ведь теперь будет всегда напоминать о Лоране, и лучше уж так, чем хранить и вечно помнить, что она уже — не его. Лоран не глядя протягивает руку, молча забирает сапфир — быстро, словно боится обжечься. Прокажённые незнакомцы получали от него больше внимания, чем Никез сегодня. Единственное, что приходит в голову ответно — вздёрнуть подбородок и бросить: “Мир становится лучше, когда я тебя не вижу!”. Никез нацепил сегодня наскоро тёмные очки-сердечки, и глупая ирония этого только сейчас бьёт его под дых. Он знает, что Лоран не вернётся. Не поможет, как обещал. Не подарит обещанных безделушек. Не будет утешать ночами. Мало того, даже не будет — помнить, полностью захваченный своим великим романом. Будет помнить кого угодно — кроме. И он знает — что сам бы не смог его принять обратно. Он боится той крупицы себя, которая бы — могла. Ты не трус, думает Никез. Ты убийца. Ты заставляешь меня убивать всё светлое, что было к тебе. Я мог всё тебе простить, но только — не это.

***

Странно смотреть на календарь, когда внутри тебя происходит столько всего, что напрочь сбивается режим сна, и просыпаясь под вечер, ты чувствуешь грусть — потому что во сне ты не помнил, и всё было хорошо. Времени одновременно проходит очень много и очень мало. Никезу приходится с мясом вырывать из себя всё, что относится к Лорану — иначе он не сможет жить. Если он будет помнить — он не сможет быть в порядке. Какая издевательская фраза вообще. Но что-то, конечно, всё равно остаётся. Когда он вскакивает перед Регентом с горящими на губах словами, его бунт — за Лорана одновременно и против Лорана тоже. Потому что тот сам решил за двоих. И значит, Никез тоже решит сам. В конце концов, Лоран знал о нём не всё. Он говорит, он впервые говорит громко — вещи, не связанные с сексом, покорностью или игрой. Он говорит правду. Говорит, будто вскрывает скальпелем: много горького, неправильного и больного. И на мгновение его замечают: с удивлением, как внезапно заговорившую мебель, как надоедливую муху, как нечто мешающее и отвратительное.

***

Когда из мешка перед Лораном достают голову — и издевательски держат почти перед лицом — у Никеза непонятное выражение: не то шока, не то скорби или гнева. Это страшная голова, почти как у Медузы, и вьющиеся тёмные кудри лишь усиливают это впечатление. Страшна она в основном тем, что отделена от тела и вряд ли уже заговорит. Но устремлённые в бесконечность помутневшие глаза всё ещё тускло поблёскивают в солнечном свете. Они широко открыты. И Лоран смотрит, и смотрит, и смотрит.