you love me so openly (так откровенно любишь)

***

Они приехали на творческий вечер вместе. Рената надела то самое черное платье, которое Земфира называла «невинным до греха», а сама Земфира — узкие черные джинсы и просторный пиджак, из-под которого выглядывала мятая футболка с какой-то полустёртой надписью. В машине она была спокойной, даже тихой, смотрела в окно и что-то напевала себе под нос. Её пальцы, лежавшие на коленях, время от времени перебирали невидимые струны. — Ты чего такая тихая? — спросила Рената, поправляя складку на платье. — Думаю, — улыбнулась Земфира, не отрываясь от окна. Улыбка была лёгкой, какой-то внутренней. — Думаю, как же мне повезло, что ты со мной здесь. Она повернулась, и в её глазах в свете фонарей было что-то очень тёплое. Просто женщина, счастливая от того, что любимая рядом. Рената взяла её руку, сжала в своей. Рука была тёплой и удивительно нежной. — Дурочка, — ласково сказала Рената. Такси подъехало к модному лофту. Вечер был посвящён чему-то авангардному — то ли кинопоказам, то ли перформансам. Народу собралось много — творческая богема, критики, несколько знакомых лиц из кино. Земфиру сразу узнали, обступили. Она улыбалась, кивала, что-то говорила, но держалась за руку Ренаты, не отпуская. Всё пошло не так после третьего бокала шампанского. Вернее, не «не так» — Земфира не становилась агрессивной или громкой. Она становилась… мягкой. Чересчур мягкой. И прилипчивой. Она не отпускала Ренату ни на шаг. Если та отходила поговорить со знакомым режиссёром, Земфира появлялась рядом через минуту, молча прислонялась к её плечу, как котёнок, и смотрела большими, немного мокрыми от алкоголя глазами. Или просто брала её за руку и держала, не обращая внимания на окружающих. — Зе, тебе может, воды? — тревожно спросила Рената, видя, как та плохо фокусирует взгляд. — Я в порядке, — улыбнулась Земфира, и улыбка была ослепительной, но неустойчивой. — Просто так хорошо. И ты здесь. Мне просто хорошо. И она прижалась щекой к плечу Ренаты, закрыв глаза. Люди вокруг переглядывались, улыбались — мол, смотрите, как Рамазанова раскисла. Рената чувствовала на себе их взгляды — любопытные, оценивающие. Но как она могла оттолкнуть её? Как могла сказать «отойди» этой пьяной, счастливой, беззащитной Земфире, которая в трезвом виде никогда не позволяла себе такой нежности на людях? А потом Земфира повела её в дальний угол, к столу с закусками, якобы что-то показать. И там, в полумгле, всё стало ещё более... откровенным. — Ренаточка, — прошептала Земфира, обвивая её талию. Её голос был густым, пьяным шёпотом. — Я так по тебе соскучилась. Всю эту неделю. — Мы виделись вчера, — попыталась шутить Рената, но голос её дрогнул, потому что рука Земфиры скользнула с её талии на бедро. Пальцы были тёплыми, неуверенными, но настойчивыми. — Вчера — это не сегодня, — философски заявила Земфира, и её рука под короткой юбкой платья нашла обнажённое колено, а потом поползла выше, по внутренней стороне бедра. Её движения были не такими уверенными, как обычно, а скорее любопытными, будто она заново открывала для себя эту территорию. — Ты такая... прекрасная. Всегда. — Земфира, — сдавленно сказала Рената, оглядываясь. Они были частично скрыты высоким столом, но всё равно... — Здесь же люди. — А что люди? — искренне, почти детски удивилась Земфира. Она приподняла на Ренату свои изумрудные глаза, в которых сейчас плавала лёгкая, алкогольная дымка непонимания. — Они же не видят. Им всё равно. А мне... мне не всё равно. Её пальцы добрались до края тонких шёлковых трусиков. Они остановились там, впиваясь в кожу чуть выше резинки. Не двигаясь, просто лежа. От этого прикосновения — такого простого, такого пьяно-неумелого — по телу Ренаты пробежала дрожь. Это было не привычное хищное обладание, а что-то другое. Более уязвимое. И оттого — в тысячу раз более возбуждающее. — Ты вся дрожишь, — с лёгким удивлением заметила Земфира. — Тебе холодно? — Нет, — честно выдохнула Рената. Её руки впились в край стола, чтобы та не пошатнулась и не упала. — Не холодно. — А... хорошо? — спросила Земфира, и в её голосе прозвучала та самая, редкая нотка неуверенности, которую Рената слышала только тогда, когда Земфира была по-настоящему пьяна и сняла все свои защитные панцири. Рената не смогла солгать. Не смогла отказать этому голосу, этим глазам. — Да, — прошептала она, прижимаясь к спинке стула. — Очень хорошо. Земфира замурлыкала что-то довольное, и её пальцы наконец сдвинулись с мёртвой точки. Неуклюже, почти неловко, она стала водить ими по самой чувствительной, уже промокшей ткани. Не пытаясь проникнуть, не стремясь к цели — просто трогая, лаская, будто случайно. И от этой неловкости, от этой пьяной нежности у Ренаты перехватило дыхание. Её тело вспыхнуло, как сухой хворост. Всё внутри сжалось в сладком, стыдном, невероятном предвкушении. — Рената, — прошептала Земфира, и её губы коснулись шеи Ренаты, влажные, горячие. — Я хочу домой. С тобой. Прямо сейчас. В её голосе не было приказа. Была просьба. Почти мольба. И Рената, которая обычно пыталась сохранять хоть видимость контроля, которая боялась скандалов и пересудов, в тот момент всё поняла. Она поняла, что не может ей отказать. Ни в чём. Ни здесь, ни где-либо. Потому что видеть эту сильную, гордую, непокорную женщину такой — пьяной, нежной, нуждающейся — это было и невыносимо, и прекрасно. Это была привилегия, которой её удостаивали редко. — Хорошо, — сказала Рената, целуя её в висок. Её голос звучал хрипло от желания. — Пойдём домой. Прямо сейчас. Она взяла Земфиру за руку, увела от стола, сквозь толпу, не глядя ни на кого. Ей было всё равно. Всё её существо было сосредоточено на одном — на жгучем огне между ног, разожжённом неумелыми пьяными пальцами, и на женщине рядом, которая, шатаясь, шла за ней, прижимаясь всем телом. Домой. Сейчас. И пусть весь мир рухнет завтра — сегодня она принадлежала ей. Полностью. Без остатка.