Еще чаю?

ЕЩЕ ЧАЮ? Шень Цинцю сидел у окна своего павильона, закутавшись в несколько слоев тяжелых шелковых одежд, но холод всё равно пробирался внутрь — не только тот, что приходит с зимним ветром, а тот, что поселяется где-то в груди и не отпускает, сколько бы слоев ткани ни накинул на плечи. Его пальцы покоились на подлокотнике кресла, словно вырезанные из нефрита. Веер лежал рядом, забытый — сегодня не было нужды прятаться за привычной маской изящной небрежности. Всё равно никто не придет. Никто не посмеет потревожить Пик Цинцзин в Новогоднюю ночь, когда даже ученики разбежались по своим комнатам или собрались шумными группами у костров во дворе. За окном бушевала праздничная суматоха. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, но его почти не было видно за мельтешением фигур. Его собственные ученики, те немногие смельчаки, что осмелились устроить веселье неподалёку — носились по заснеженным дорожкам, словно одержимые духами радости. Их смех разносился в морозном воздухе, звонкий и беззаботный. То и дело раздавались визги и крики: — Попал! Попал! Ши-сюн, ты проиграл! — Это нечестно! Вас трое, а я один! — Тогда беги быстрее! Снежки летали во все стороны, разбиваясь о стены, о деревья, о спины убегающих. Кто-то упал в сугроб и барахтался там, хохоча, пока друзья не вытащили его за руки, и вся компания тут же помчалась дальше, оставляя за собой цепочку хаотичных следов. Красные фонарики — сотни, тысячи красных фонариков — качались на ветру, подвешенные к карнизам, к веткам деревьев, к специально установленным столбам вдоль дорог. Они отбрасывали на белый снег тёплые алые блики, которые дрожали и танцевали, как живые. Казалось, весь мир окрасился в цвета праздника — красный и золотой, белый и оранжевый. Где-то вдалеке играла музыка, тонкие звуки флейты переплетались с дробью барабанов. До павильона долетали обрывки песен и поздравлений. А потом начались фейерверки. Они были с Цанцюн, но озаряли небо и были видны со всех пиков. Юэ Циньюань приглашал всех Братьев в этот новогодний вечер на свой пик. Там сейчас шло празднество. БУМ! Первый взлетел высоко в небо — яркая золотая точка, которая на мгновение замерла в темноте, а затем разорвалась цветком из тысячи искр. Золотые нити посыпались вниз, медленно угасая, и не успели они исчезнуть, как рядом расцвел ещё один — алый, как кровь, как закатное солнце. БУМ! БУМ! БУМ! Серебряные хризантемы. Зелёные ивы. Синие драконы, извивающиеся в небе. Петарды трещали без умолку, наполняя воздух едким запахом пороха и праздника. Кто-то кричал от восторга. Кто-то хлопал в ладоши. Все праздновали Новый год. Все были счастливы. А Шень Цинцю сидел в своём павильоне и смотрел на это веселье, как смотрят на представление за толстым стеклом — видишь, слышишь, но не чувствуешь. Между ним и этим ликующим миром простиралась невидимая стена, прозрачная и непроницаемая одновременно. Ему было холодно. Ему было одиноко. Ему было невыносимо тоскливо. Настроение было ужасное. Хуже, чем обычно. В такие дни, когда все вокруг притворяются счастливыми, а они ведь притворяются, правда, никто не может быть настолько искренне рад, одиночество ощущается особенно остро. Оно въедается в кости, оседает на душе тяжёлым грузом. Ему не хотелось ни с кем встречаться. Не хотелось натягивать привычную маску холодного безразличия и острого языка. Не хотелось притворяться, что всё в порядке, что ему не больно, что он не замечает, как все избегают Пика Цинцзин, как ученики шарахаются от него, как братья по оружию разговаривают с ним из вежливости, а не по доброй воле. Поэтому и он сам не пошел к Главе Школы, сославшись на плохое самочувствие. «Опять этот праздник,» — мрачно подумал Шень Цинцю, наблюдая, как очередной фейерверк взмывает в небо и разрывается там золотым дождём, осыпающим крыши павильонов искрами. — «А завтра всё вернётся на круги своя — та же ложь, те же фальшивые улыбки, те же взгляды исподлобья.» Он провёл пальцем по холодному подлокотнику кресла. Дерево было гладким, отполированным годами использования. Когда-то, давным-давно, в другой жизни, он, может быть, тоже выбегал на улицу играть в снежки. Может быть, тоже смеялся, глядя на фейерверки. Может быть, тоже верил, что Новый год принесёт что-то хорошее. Но это было так давно, что казалось чужими воспоминаниями. Ещё один фейерверк расцвёл в небе — на этот раз целый каскад серебряных звёзд, которые падали, падали, падали, оставляя за собой светящиеся хвосты. Красиво. Даже он мог признать — красиво. Бессмысленно красиво, как всё в этом мире, где красота существует лишь для того, чтобы подчеркнуть пустоту внутри. Смех, музыка, крики радости — всё сливалось в единую какофонию счастья, от которой хотелось закрыть окно, задёрнуть ставни, спрятаться в тишине и темноте. Но Шень Цинцю продолжал сидеть и смотреть. Смотреть на чужой праздник. На чужую радость. На чужую жизнь, до которой ему не дотянуться. Свеча на столе оплыла, воск стекал по подсвечнику медленными белыми слезами. Чайник давно остыл, и чай в нём, наверное, стал горьким и несъедобным. В комнате было тихо, если не считать далёких звуков веселья, которые проникали сквозь закрытые двери и окна, как насмешка, как напоминание о том, что где-то там, за стенами его павильона, жизнь продолжается без него. И Шень Цинцю понял, что ненавидит Новый год. Ненавидит всем сердцем. Ненавидит за эту показную радость, за обязательные улыбки, за притворство всеобщего счастья. В дверь постучали. Шень Цинцю даже не успел ответить, как она отворилась и на пороге оказался Му Цинфан с подносом в руках. Холодный воздух ворвался в комнату вместе с ним, принося запах снега и далёкого дыма от костров. — Шень-шисюн, — вежливо проговорил лекарь, — принес вам кое-что особенное на Новый год. На подносе дымилась чашка с темной ароматной жидкостью, накрытая купольным талисманом от холода и снежинок. Пар поднимался тонкими струйками, и в нём чувствовался сладковатый, манящий аромат. — Это что? — Шень Цинцю подозрительно сощурился. — Называется... как же это... горячий шоколад. С добавками от... грусти, — Му Цинфан поставил поднос на стол с аккуратностью, присущей врачу, привыкшему обращаться с драгоценными снадобьями. — Подумал, что вам может пригодиться. — Грусти? — Шень Цинцю не доверяет ничему, что касается "лечения" от Му Цинфана. Последний раз, когда он принял нечто подобное, три дня не мог перестать смеяться над собственными шутками. — От искажения восприятия, — спокойно отвечает врач, как будто речь идёт о самом обычном травяном настое. — Заметил, что в последнее время вы... несколько отстранены от окружающих. Расстроены. Хандра и уныние — источник искажений ци. Вот и достал когда подаренный мне порошек одним из великих лекарей поднебесной. Тот привез его из далеких стран. "От искажения? Скорее, оно создаст новое," — подумал Шень Цинцю, но все равно взял чашку. Напиток пах приятно — сладко и горько одновременно, с нотками каких-то трав, которые он не мог опознать. Жидкость была тёмной, и поверхность её слегка переливалась в свете свечи. Он сделал глоток. Неожиданно, но это оказалось вкусно, невероятно вкусно — тепло разливалось по горлу, согревая изнутри так, как не могли согреть никакие одежды. — Я заварю чаю? А то продрог, пока шел к вам, — предлагает Му Цинфан, доставая чайник. Его движения размеренны и спокойны, как всегда — руки врача, привыкшие к точности. — Извольте, — проговорил Шень Цинцю и сделал еще глоток. Настроение, как ни странно, начало подниматься. Тяжесть в груди становилась легче, а мир за окном — не таким уж чужим. Он и не заметил, как выпил всё. Это было великолепно! "Бедный Шень-шисюн. Сидит здесь один в Новый год. Никто не заслуживает такого одиночества. Даже он, с его острым языком..." — услышал Лорд Цинцзин и повернулся к лекарю. Шень Цинцю удивленно моргнул. Это точно был голос Му Цинфана. Но врач не открывал рта, просто разливал чай с отстраненным выражением лица, сосредоточенный на том, чтобы не пролить ни капли. "Надеюсь, напиток подействует. Может быть, он наконец поймет, что не все его ненавидят, начнет радоваться жизни..." — ЧТО?! — Шень Цинцю едва не роняет чашку. — Что-то не так? — Му Цинфан поднимает взгляд, и в его глазах мелькает лёгкая тревога. — Вы... — Шень Цинцю смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Что?! — Я... что? — Му Цинфан моргает, явно не понимая, что вызвало такую реакцию. Лорд Цинцзин застыл, не зная, как сказать: "Мне показалось, что вы сказали, что жалеете меня, или я услышал ваши мысли?" В это время дверь от неожиданного удара распахнулась настежь, и на пороге оказался Лю Цинге, весь в снегу, с мечом за спиной и лицом, красным от мороза и, возможно, от вина: — Шень Цинцю! — рявкает Лю Цинге, врываясь внутрь со снежинками на плечах и раздувающимися от негодования ноздрями. — Какого черта тебя не было на банкете! Что-то замышляешь? Новогодний спарринг! Немедленно! Лорд Цинцзин замер, и хотел было начать говорить гадости про тупых байчжанских зверей, но услышал: "Чего это Му Цинфан опять здесь? Третий раз за неделю! У него что, своих дел нет?! Или он... Нет, не может быть. Но почему тогда так часто захаживает именно к Шень Цинцю?!" Шень Цинцю чуть не подавился воздухом. Лю Цинге что?! Ему-то какое дело, кто ко мне приходит? — Лю-шиди, — Му Цинфан поднимается с достоинством, которое не нарушить даже вторжению разъярённого главы Байчжань, — Шень-шисюн нездоров... — Выглядит вполне здоровым! — огрызается Лю Цинге, окидывая Шень Цинцю оценивающим взглядом. "Даже слишком здоровым, раз может сидеть здесь и распивать чаи с Му Цинфаном..." — А ну-ка, вон отсюда, — ровным тоном говорит Шень Цинцю, хотя внутри у него всё переворачивается от услышанного. — Не уйду, — Лю Цинге упрямо скрещивает руки, и его силуэт в дверном проёме выглядит монументально. "Мало ли что. Вдруг... вдруг они тут... В общем, лучше я подежурю." — Чаю? — невозмутимо предлагает Му Цинфан главе пика, как будто ничего необычного не происходит. — Вам тоже чашечку? — обращается он к Лю Цинге. Лю Цинге хмурится, но садится за стол с грохотом, который сотрясает хрупкую посуду. Берет чашку, пьет чай, посматривая то на Шень Цинцю, то на Му Цинфана, как ястреб, высматривающий добычу. "Ох, только бы не поругались снова!" — слышит мастер Сюя мысли лекаря, полные искреннего беспокойства, и он уже понимает, что это именно мысли. Рта тот не раскрывает. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть! "А это еще кто!" — недовольные злые мысли Лю-шиди просто вонзились в голову Шень Цинцю так, будто тот рявкнул ему на ухо. Юэ Циньюань входит тихо, с мягкой улыбкой на лице и корзиной в руках, от которой исходит аромат свежей выпечки и сладостей. — Лорд Цинцзин, — мягко говорит он, — я принес новогодние угощения, вас не было за праздничным столом... "Мой маленький Сяо Цзю. Опять сидит здесь один, отгородился от всех. Надо его оберегать. Всегда оберегать. Он такой хрупкий, хоть и делает вид, что ему всё равно... Мой младший братишка!" Шень Цинцю чувствует, как в горле встает комок. Юэ Циньюань видит его... маленьким Сяо Цзю? Которого надо защищать? Волна эмоций накрывает его — нежность, боль, стыд, благодарность и злость — всё сразу, всё одновременно. — Чжан-мэнь шисюн, — натянуто произносит он, стараясь взять себя в руки. — Еще чаю? — Му Цинфан уже автоматически наполняет чашку главе пика Цянцин, Лю Цинге и приглашает Юэ Циньюаня за стол жестом, полным учтивости. Все сидят и пьют чай. Атмосфера какая-то странная — напряжённая, как струна перед тем, как по ней ударят. Лю Цинге сверлит взглядом Му Цинфана, Юэ Циньюань с беспокойством смотрит на Шень Цинцю, Му Цинфан невозмутимо подливает всем чай и заваривает новый чайник. "Когда же эти двое наконец объяснятся?" — вдруг думает Му Цинфан, глядя куда-то между Лю Цинге и Юэ Циньюанем. "Ведь всем же понятно, что это любовь. Сколько можно ходить вокруг да около?" Шень Цинцю замирает. "О ком это он?!" Лорд Цинцзин смотрит на Лю Цинге. Потом на Юэ Циньюаня. Потом снова на Лю Цинге. "Не может быть... У них?! Лю Цинге и Юэ Циньюань?! У них любовь? Да как же это так? Это же! Нет! Не Может быть! Ах он! А все спаринг, спаринг а сам..." И вдруг его накрывает волна совершенно неожиданной эмоции. Ревность. Жгучая, нелепая, безумная ревность, которая разливается в груди горячей лавой. — Лю-шиди, — Шень Цинцю вдруг наклоняется к воину, и его голос звучит медовым ядом, — а помнишь тот спарринг три года назад? Ты тогда так легко победил меня. Ты был великолепен! — И Шень Цинцю с трудом выдавливает из себя улыбку, от которой обычно все разбегаются. Все трое замирают. Лю Цинге краснеет до корней волос, и даже уши его становятся алыми. "Он... он что, мне комплимент сделал?! Шень Цинцю?! МНЕ?!" — Я... э... да, — бормочет воин, и впервые за все годы знакомства Шень Цинцю видит его смущённым. — Еще чаю? — голос Му Цинфана звучит чуть напряженнее, и в нём слышится нотка беспокойства. — Сяо Цзю, — Юэ Циньюань прочищает горло, — может быть, ты устал? Тебе нужно отдохнуть... "Почему он так смотрит на Лю Цинге? Что происходит? Мой Сяо Цзю... он что-то задумал..." — Я прекрасно себя чувствую, чжан-мэнь шисюн, — Шень Цинцю улыбается острой улыбкой и снова поворачивается к Лю Цинге. — Лю-шиди, а не составишь ли ты мне компанию в завтрашнем спарринге? Лю Цинге выглядит так, будто готов провалиться сквозь землю от смущения. Его обычная воинственность куда-то испарилась. "Это... это предложение?! От Шень Цинцю?! Что делать?! Согласиться? Но тут же... Юэ Циньюань смотрит так странно... И Му Цинфан тоже... Но это же ШЕНЬ ЦИНЦЮ меня приглашает!" — Я... да, конечно, — выдавливает воин, и его голос звучит хрипло. Юэ Циньюань бледнеет, и чашка в его руках едва заметно дрожит. Му Цинфан прикрывает лицо чашкой в которой кажетс утонул его нос. "О нет! Спаринг?! Это катастрофа, брат Лю опть его изувечит! " — паникует Му Цинфан. — Сяо Цзю, — Юэ Циньюань вежлив как никогда, и в этой вежливости чувствуется стальная воля, — может быть, завтра вы обойдетесь без спаринга? Я приглашаю тебя на Цанцюн. — Боюсь, я занят, — Шень Цинцю демонстративно наливает чай Лю Цинге, и их пальцы на мгновение соприкасаются. — Правда, Лю-шиди? "ПОЧЕМУ?! Он опять нарывается! Моему маленькому брату будет снова больно!" — в мыслях Юэ Циньюаня звучит настоящая боль, от которой сжимается сердце. — Еще чаю? — почти отчаянно спрашивает Му Цинфан. Следующий час проходит в напряженной атмосфере. Шень Цинцю продолжает уделять внимание Лю Цинге, тот мечется между смущением и восторгом, Глава секты становится все мрачнее, а Му Цинфан непрерывно подливает чай, как будто в этом заключается спасение от надвигающейся катастрофы. "Всё. Я больше не могу. Пусть разбираются сами, сил нет смотреть. Ведь они же созданы друг для друга. К чему эти спарринги!" — решает Му Цинфан. — Мне пора, — наконец говорит он, поднимаясь. — И чжан-мэнь шисюну, думаю, тоже стоит отдохнуть. Юэ Циньюань смотрит на Шень Цинцю долгим, тяжелым взглядом, в котором читается столько всего — боль, любовь, принятие, отчаяние. "Если он выбрал смерть от рук Лю Цинге... я должен принять это. Даже если это убивает меня тоже..." горестно разносится в голове. — Спокойной ночи, Лорд Цинцзин, — тихо говорит он и уходит, и его спина кажется необычайно одинокой. Му Цинфан кланяется и следует за ним, бросая последний обеспокоенный взгляд на оставшихся двоих. Дверь закрывается. Шень Цинцю и Лю Цинге остаются наедине. Тишина повисает между ними — плотная, осязаемая. За окном гремят последние фейерверки Новогодней ночи, и их свет окрашивает павильон в красные и золотые тона. Воин смотрит на него, все еще красный, явно не зная, что делать дальше. Его обычная уверенность куда-то подевалась, оставив вместо себя неловкость. — Еще... еще чаю? — неуверенно спрашивает он, и его рука тянется к чайнику. Шень Цинцю вдруг чувствует, как действие напитка начинает ослабевать. Мысли Лю Цинге затихают, становятся туманными... "Почему он меня пригласил? Неужели... неужели он на самом деле... И почему я так счастлив?! Это же Шень Цинцю! Он же меня терпеть не может! Или... может?.." И тут до Шень Цинцю доходит. Му Цинфан имел в виду не Юэ Циньюаня и Лю Цинге. Он имел в виду... — О нет, — Шень Цинцю закрывает лицо руками. — Что? — встревоженно спрашивает Лю Цинге, придвигаясь ближе. — Тебе плохо? — Мне очень плохо, — стонет Шень Цинцю. — То есть мне хорошо! За окном взрывается очередной фейерверк. Красные и золотые искры падают на снег, как расплавленное золото на белый шёлк. — Лю-шиди, — говорит Шень Цинцю, опуская руки и глядя в окно, — а красивый фейерверк, правда? — Очень, — произносит воин, и кажется, он слишком близко, потому что его голос шепчет в ухо, опаляя дыханием. Шень Цинцю поворачивается и обнаруживает, что Лю Цинге действительно слишком близко. Настолько близко, что видны золотистые искорки в его глазах, которые отражают свет фейерверков. — Шень... Цинцю, — начинает воин, и его голос звучит необычно — неуверенно, но решительно одновременно, — я... — Лю-шиди... — Ещё чаю? — произносит Шень Цинцю еле слышно. — С удовольствием, — произносят губы, но руки байчжанца уже почему-то обвивают тонкую талию в зеленых шелках. Шень Цинцю замирает. Прикосновение жжет даже сквозь несколько слоев одежды. — Лю-шиди, — начинает он, но воин качает головой. — Ты замёрз, — Лю Цинге притягивает его ближе. За окном вспыхивает последний фейерверк этой ночи — огромный, ослепительный, окрашивающий весь мир в красное и золотое. И в его свете Шень Цинцю видит лицо Лю Цинге — честное, открытое, без привычной ярости и вызова. Только надежда и что-то ещё, что он боится назвать. — Ты невозможен, — шепчет Шень Цинцю. — Знаю, — Лю Цинге улыбается. — Ты мне об этом регулярно напоминаешь. — Ты груб. — Знаю. — Ты бестолков. — Наверное, — соглашается Лю Цинге. — Я же байчжанский зверь. И Шень Цинцю смеётся. Смеётся по-настоящему, впервые за долгие месяцы. Смеётся так, что Лю Цинге смотрит на него с таким восторгом, будто видит нечто драгоценное. — Еще чаю? — спрашивает Шень Цинцю, когда смех стихает. — Давай, — кивает Лю Цинге, но не отпускает его талию. Они сидят так, в обнимку, и пьют остывший чай, пока за окном гаснут последние фейерверки, и Новогодняя ночь плавно перетекает в рассвет Нового года. И Шень Цинцю думает, что, возможно, Новый год не так уж плох. Особенно когда есть кто-то, кто согреет тебя в самую холодную ночь.