Железный долг

Золотое арборское вино мерцало в хрустальном кубке, отражая тревожные сполохи камина. Эйгон Таргариен осушил его одним глотком, чувствуя, как огонь растекается по жилам, но не может растопить лед в груди. Ложе, утопавшее в черно-красном шелке, выглядело как погребальный костер. А на краю его, застывшая и бледная, сидела его сестра. Его жена. Хелейна не смотрела на него. Её пальцы теребили кружевной рукав ночной сорочки — подарок матери, Алисенты, на это «радостное» событие. Сорочка была красивой, невинной, стыдливо закрывающей каждый дюйм кожи. Она напоминала саван. — Мать говорила, это будет быстро, — прошептала Хелейна в тишину. Голос её был тонок, как лезвие. Эйгон фыркнул и налил ещё. Его дед, Отто, и мать обменяли их свободу друг от друга, на брак. На эту клетку. Мол их долг —упрочить династию и своё положение. Он взглянул на Хелейну — хрупкую, знакомую до каждой родинки, с детскими ещё чертами. Он вырос с ней. Дразнил её, когда она пряталась в библиотеке. Слушал её тихие молитвы. Сестра. Не жена. Никогда не жена. В ней не было огня Рейниры, дерзкой усмешки далёкой родственницы из Дрифтмарка, ни пышной чувственности служанок, чьи взгляды он ловил. Хелейна была… Хелейной. Частью мебели его несвободы. — Быстро? — его голос прозвучал хрипло от выпитого. — Надеюсь , потому что у меня завтра запланирован поход на улицу Шёлка. Он увидел, как она сжалась. Жестокость слов придала ему странной, уродливой храбрости. Долг. Нужно лишь исполнить долг. Он подошёл к ложу, пошатываясь. Мир плыл, очертания смягчались. Может, так и лучше. Не видеть её глаз. Эйгон грубо стянул с себя камзол, позволив ему упасть на пол. Он не стал ласкать её, не целовал. Ритуал не требовал нежностей. Только акта. — Ложись, — прорычал он, не прося, а приказывая. Хелейна послушно, как марионетка с обрезанными нитями, легла на спину. Глаза её были широко открыты и устремлены в балдахин, где драконы из парчи сцепились в немой битве. Её руки лежали вдоль тела, ладонями вниз, пальцы впились в шелк ложа. Эйгон опустился рядом, отяжелевшее тело примяло край матраса. Он не смотрел на её лицо. Его руки, неуклюжие и поспешные, задрали подол её сорочки до самого живота. Она вздрогнула от прикосновения к голой коже бёдер, но не издала звука. Он видел лишь абрис её тела в полумраке, бледное пятно кожи. Просто форма, убеждал он себя. Просто тело. Ничего более. Он был груб, но не со зла, а от пьяного безразличия и страстного желания поскорее покончить с этим. Его собственное тело откликалось смутно, механически, подстегиваемое алкоголем и яростью, но без искры настоящего желания. Когда он попытался войти в неё, он встретил плотное, упругое сопротивление. Эйгон, раздражённый, упёрся и надавил сильнее, движением резким и неумолимым, пытаясь преодолеть преграду. Хелейна застыла, её дыхание превратилось в короткие, хватающие воздух вздохи. И тогда это случилось. Внезапное, жгучее ощущение разрыва пронзило Хелейну, будто внутри её распороли раскалённым лезвием. Это была острая, яркая, совершенно новая боль — плоть, которая была частью её с рождения, насильственно разорвана. Из её горла вырвался тонкий, подавленный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом, но она тут же закусила губу, заставив себя замолчать. Её тело инстинктивно попыталось выгнуться, сжаться, но тяжесть Эйгона пригвоздила её к ложу. Но это было только начало. Сразу за первой, режущей болью пришла другая — тупая, давящая, невыносимая. Его член, теперь вошедший в неё, казался огромным, чуждым, грубым наждаком. Её собственное тело, скованное страхом и отвращением, не приготовилось принять его. Не было ни влаги, ни желания, ни тепла — только сухость, стянутость от шока. Каждое его движение, каждый толчок внутрь вызывал мучительное трение, жгучую боль, будто её внутренности натирали до крови. Это было не соитие, а наказание. Вторжение. Эйгон в этот момент издал хриплый, почти звериный вскрик — не от страсти, а от пьяной ярости, от напряжения, от омерзения к себе и ко всему миру, от сопротивления её слишком узкого, слишком сухого тела. Он вбивал себя в неё, в это узкое, болезненное пространство, будто пытался физически вогнать в неё своё семя, свой долг, свою ненависть. Его движения были не ритмичными, а резкими, порывистыми, лишёнными какой-либо заботы о том, что чувствует она. Хелейна под ним лежала, как бревно. Только мелкая, бесконтрольная дрожь в мышцах живота и бёдер выдавала ужас, пронзивший каждую клетку её тела. Из её широко открытых, невидящих глаз, упёршихся в зверей на балдахине, потекли слёзы. Они струились по вискам, исчезая в серебряных волосах, беззвучно, как дождь за стеклом. Ни всхлипа, ни стона. Тишина была громче любого крика. Вся её жизнь сжалась до одной точки — до жгучей, разрывающей боли внизу живота, где двигалось, толкалось чужое, тяжёлое тело. Чтобы не закричать, не сойти с ума, она сконцентрировалась на своих руках. Пальцы сжались в такие тугие кулаки, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные, а затем и кровавые полумесяцы. Боль в руках была острой, чистой, контролируемой. Она цеплялась за неё, как утопающий за соломинку, пытаясь мысленно убежать от того, что происходило с её лоном, от этого насильственного вторжения, которое именовалось долгом. Вдруг Эйгон почувствовал, как напряжение в его животе достигает пика. Это не было наслаждением. Это было физиологическое завершение акта, спазматическая разрядка, помутнение в глазах от вина и усилия. Он издал низкий, сдавленный стон — звук облегчения от того, что это почти закончено. Его толчки стали ещё резче, безрассуднее, а затем он с силой прижал её бёдра к ложу и замер в последнем, глубоком толчке. Он кончил в неё. Ощущение было далёким, приглушённым алкоголем. Горячая волна, излияние его долга, его судьбы, его протеста — всё смешалось и осталось внутри неё. Не семя любви или даже страсти, а семя обязанности, холодное и нежеланное, как печать на договоре. Он почувствовал лишь пустоту и лёгкую тошноту. Он задержался так на несколько секунд, тяжело дыша, потом откатился от неё так же резко, как и начал. Он тяжело дышал, уставившись в потолок. В его теле не было ни удовлетворения, ни облегчения — только пустота, горше винной, и липкое, неприятное чувство между ног. Он чувствовал себя грязным. И виноватым. Но вина тонула в океане ярости — на деда, на мать, на судьбу, на эту хрупкую, плачущую в тишине девушку рядом. Он встал, спиной к ней. На простыне, в месте, где она лежала, осталось небольшое алое пятно. Печать завершения сделки. И теперь, помимо крови, из неё медленно вытекало и его семя — последнее доказательство исполненного долга. — Готово, — пробормотал он хрипло и, шатаясь, направился к креслу, где ждал его верный кувшин. Он чувствовал, как его собственные ноги подкашиваются, а в голове гудит. Он снова налил вина, пытаясь смыть с себя вкус этого акта, этот запах страха и боли, что теперь витал в комнате. Хелейна осталась лежать неподвижно. Слёзы всё текли. Кулаки медленно разжимались, открывая кровавые ранки на ладонях. Боль в лоне пульсировала, жгла, напоминая о случившемся. Она чувствовала липкую влагу между бёдер — смесь её крови и его семени. Это ощущение было, возможно, самым унизительным из всех. Она медленно, с трудом, потянула подол сорочки вниз, прикрываясь, пытаясь снова стать невидимой, стереть с себя следы вторжения. Она слышала, как Эйгон наливает вино. Звук льющейся жидкости был громче всего. Они были разделены всего парой шагов. Но между ними лёг океан стыда, боли и молчаливого отчаяния, холоднее всех вод Вестероса. Брачная ночь закончилась. Династия была в безопасности. И двое чужих людей остались в темноте, каждый со своей незаживающей раной, каждый в одиночку переваривая горечь этой жестокой, необходимой жертвы.