Нэцкэ и порванный шарф

      – Итак, вы поссорились.       В ответ послышалось лишь усталое утвердительное мычание.       Кабинет тонул в призрачном свете раннего зимнего дня. Солнце, поднимавшееся над заснеженной крышами Йокогамы, било в панорамное окно ослепительным, но холодным лучом, не сулящим тепла. В здании было холодно, на что Мори сварливо бурчал, сильнее кутаясь в свое излюбленное пальто, внутренне обещая снять шкуру с того кто несёт ответственность за отопление. Коё, сидящая рядом, видимо предусмотрела такой расклад и заранее надела утеплённое кимоно. Теперь девушка тихо хихикала над боссом, мрачно греющим руки о принесенную ею чашку горячего чая.       – А по какому поводу? – поинтересовалась Озаки, аккуратно подцепляя острым коготком одну из шоколадных конфет. Чуть ранее Элис добродушно пожертвовала одну коробку из своих запасов со словами "Для сестрицы ничего не жалко".       – Можно сказать, что не сошлись во мнении, – расплывчато ответил Мори, лениво почесав щёку.       Коё вопросительно покосилась на босса.       – И дёрнул же меня чёрт тогда критиковать этого политика, – вымученно вздохнул Огай. – Да и он хорош. Так взбесился, что испортил мой шарф.       Озаки удивлённо ахнула.       – А я думала, что ты его забыл где-то, – девушка не смогла удержаться от шпильки в сторону возраста. Она с удовольствием смотрела на быстро скривившееся лицо мужчины. – И кто же этот джентльмен, осмелившийся покуситься на твой гардероб и, что более важно, на твоё сердце?       Озаки отставила конфеты в покое, её глаза блеснули азартом охотницы, учуявшей добычу. Мори испуганно поёжился, чуть не перевернув свою чашку с чаем.       Огай в отчаянии провёл рукой по лицу. Ситуация выходила из-под контроля быстрее, чем сбежавший пациент из психбольницы.       – Ты его не знаешь, – буркнул он в ладони. – Он... не из наших кругов. У него совершенно другой взгляд на мир, на порядок, на дисциплину, на воспитание детей.       – Ах, значит, есть и ребёнок! – Озаки чуть не подпрыгнула от восторга. – Это усложняет и одновременно упрощает картину. Он разведён? Вдовец?       – Коё, ради всего святого...       – Он носит кимоно или предпочитает костюмы? Он богат? Влиятелен? Опасен?– продолжала допрос мечница, абсолютно игнорируя его мольбы.       Каждый вопрос был как удар биты по голове. Мори чувствовал, как по его щекам разливается предательский жар.       – Он удивительный, – сорвалось с его губ, прежде чем он успел сдержаться. – И нет, я не буду про него что-то рассказывать.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим хихиканьем Коё. Озаки смотрела на Мори с видом кошки, нашедшей не просто горшок со сметаной, а целый молочный завод.       – Интригующе, – протянула она наконец. Озаки встала, отряхивая несуществующие крошки с кимоно. – Что ж, поскольку ты не хочешь называть имён, я не стану на тебя давить...пока что. Надеюсь, что хоть один из вас, идиотов, додумается извиниться до Нового года. У вас осталось чуть меньше суток.       Мори заторможено кивнул, чем вызвал грустную улыбку Коё. Дверь закрылась за ней. Огай остался один, тет-а-тет со своими мыслями.       Возможно где-то в глубине души мафиози и чувствовал свою вину за случившееся, но он ни за что бы не признал это перед Фукудзавой. Он, хоть и не специально, переступил ту черту, за которую перешагивать было нельзя. У них стоял жёсткий запрет на обсуждение их работы или морали, появившийся ещё в начале активации концепции трёх времён. Но порой Мори, которому преступный мир стал как воздух, так хотелось ткнуть Юкичи в его ошибочное мнение насчёт людей, что это перерастало в трудно сдерживаемое маниакальное желание. В тот вечер мужчина поддался порыву, о чём сразу пожалел. Как-никак шарф и нервы было жаль. Но больше всё-таки шарф. Их небольшая стычка оставила им несколько новых царапин. Мори поморщился, непроизвольно потянувшись к ушибленному плечу. Мафиози мысленно сделал пометку проверить его на наличие синяков от чужих пальцев. Вчерашняя обида вдруг поглотила его с новой силой, подпитываемая тупой болью в конечности. А ведь Мори готовил подарок. Мужчина встрепенулся, будто что-то вспомнив, и потянулся к нижнему ящику своего стола. Небольшая коробочка, обёрнутая в фуросики, тихо опустилась на гладкую деревянную поверхность. Ткань была приятной как на ощупь, так и для глаз. На оливковой расцветке были изображены крупные белые кошачьи лапки. Вот только Огай не учёл того, что оформление фуросики требует некоторых умений и практики. Поэтому получилось упаковать подарок не с первого раза, а ткань в некоторых местах помялась. Мори откинулся на спинку кресла смотря на своё творение. С одной стороны дарить что-то уже не было желание. (Удивительно что может сотворить обида с человеком за несколько дней). А с другой хотелось смеяться от нелепого желания увидеть лицо Фукудзавы. Огай взглянул в окно, туда, где вдалеке, под толщей снега, должно находиться здание агентства. Уголки его губ непроизвольно дрогнули в самой лёгкой, почти невидимой улыбке.       Мысли прервал стук в дверь, из-за чего ему пришлось спрятать подарок обратно в ящик.       "Подумаю об этом ближе к вечеру, " – убедил себя мужчина, мысленно готовясь к ещё одному долгому рабочему дню.

***

      Очень хотелось домой, но Мори выжимал из себя оставшиеся каплю дружелюбия. К припаркованной недалеко от офиса машине его отделяли лишь территория небоскрёба и несколько пешеходных переходов. Но вот незадача, работники одни за другим вылавливали босса у входа, вручая разнообразные подарки. В кабинете якудза уже покоилась их добрая половина, однако свежие подарки Огай побоялся отправлять в свой кабинет. Не из-за страха за безопасность, совсем нет. Во-первых, ужасно не хотелось подниматься обратно. Во-вторых, Мори рассудил, что делать такое при своих подчинённых, которые потратили время и деньги на подарки, было бы как минимум некрасиво. Мужчина сам не понял, когда его стали волновать чувства других, но сейчас это казалось ему важным.       Благо, что вещей под конец дня оказалось не так много, поэтому мафиози без особых усилий добрался к своей машине с парой пакетов в руках. Подарки якудза поставил в багажник, позаботясь об их сохранность. Мори наконец смог издать облегчённый выдох, чувствуя уставшей спиной прохладную кожу сидения. Глаза просили отдыха, голова гудела, а душа ныла в навязчивом желании оказаться поскорее дома. Но видимо у Огая сегодня плохой день.       – Знаете, к вашему прозвищу можно было бы добавить слово "призрачный", что думаете, дорогой Серебряный Волк? – лениво пробормотал Огай, бросив взгляд на зеркало заднего вида. В ответ на него смотрела хмурая физиономия директора агентства.       Фукудзава молчал, молчал и Мори. Огай позволил себе минутку вольности, вглядываясь в родное лицо больше нужного. С лёгкой ноткой садистского удовольствия мужчина заметил намёки на круги под глазами. Юкичи это понял, из-за чего выражение его лица стало ещё более мрачным.       – Так что привело ва-..       – Тебя не было дома несколько дней, – резко перебил его Фукудзава.       Улыбка на лице Мори треснула, стала ядовитой.       – Ты поэтому пробрался ко мне в машину? А если бы я припарковался ближе к штабу и тебя засекли бы камеры?       – Я больше не знаю безопасного способа встретиться с тобой, – признался директор. Огай поморщился. Мечник всегда любил проворачивать эту манипуляцию: искренне говорил о своих чувствах, непроизвольно заставляя Мори открыться в ответ. Эти чувства обезоруживали и мафиози действительно это ужасало.       Машина наполнилась густым молчанием, нарушаемым лишь тихим гулом двигателя и их дыханием. Снег за окном начинал кружить медленнее, будто и природа притихла, ожидая развязки.       – Ты что, собираешься ночевать здесь? – наконец произнёс Мори, не отрывая взгляда от лобового стекла, где снежинки таяли, коснувшись стекла. – Я ведь могу вызвать охрану и объявить о проникновении.       – Можешь, – спокойно согласился Фукудзава. Его голос, низкий и ровный, казался единственной твёрдой точкой в этом размытом вечернем мире. – Но ты не сделаешь этого. Потому что тогда придётся объяснять, как директор агентства оказался в твоей личной машине и зачем.       Мори резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, хищный блеск.       – Ты думаешь, я не найду объяснение? Я могу сказать, что ты пришёл сдаваться. Или что я тебя похитил для допроса. Или что ты просто сошёл с ума, разговаривая с кошками, и забрёл в первую открытую машину.       – Скажи, – не дрогнув, парировал Фукудзава. – И я поддержу любую из твоих версий. Если это то, чего ты хочешь.       Они смотрели друг на друга: один с закипающим раздражением, второй с холодным упрямством. Огай первым отвёл взгляд, проиграв этот раунд тихой перепалки. Он устало потёр переносицу.       – Чего ты хочешь, Юкичи? – спросил он, и в его голосе не осталось ни яда, ни насмешки. Только та же усталость, что била ему в плечо и виски. – Извинений? Я не буду извиняться за правду. Даже неприятную.       – Я не требую извинений, – ответил Фукудзава. Он говорил медленно, подбирая слова, как расставляя фигуры на доске. – Я пришёл вернуть долг.       Он протянул руку, и в его пальцах замерла небольшая, тщательно упакованная коробка. Бумага была простой, малиновой, но завязанной мизухики с безупречным красно-золотым узлом. Ни намёка на праздничную мишуру. Это был типичный Фукудзава – сдержанный, точный, без излишеств, но при этом невероятно искусный. Шнур был завязан в виде цветка сакуры так профессионально, что Мори побоялся к нему прикоснуться.       Огай скосил взгляд на подарок, подготовленный для Юкичи, будто на мину. Его собственное творение, казалось, прожгло дно одного из пакетов.       – Что это? – глухо спросил он, пребывания в раздумьях.       – Компенсация, – коротко пояснил Фукудзава. – За испорченную вещь.       Мори осторожно взял коробку. Она была удивительно тяжёлой для своего размера. Он развязал ленту (узел поддался не сразу, потребовав усилий – чертов педант), стараясь не повредить мизухики, и снял бумагу. Внутри, на мягком войлоке, лежал шарф.       Это был его старый шарф, но не такой, которым его в последний раз видел Огай. Аккуратно, невероятно тонко сшитый. Шов был почти невидим, лишь при ближайшем рассмотрении можно было угадать следы вмешательства – такие ровные, точные стежки, что их мог наложить только хирург. Или самурай, привыкший к безупречности.       Мори замер, впиваясь взглядом в ткань. Он чувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с зимой за окном.       – Ты... сам? – выдохнул он.       – Я не стал бы доверять такую личную вещь кому-либо ещё, – сказал Юкичи. В его голосе не было ни гордости, ни смущения. Просто констатация факта. – Потребовалось время, чтобы подобрать нить в тон. И освежить навыки.       Мори сжал шарф в руках. Ткань была мягкой, знакомой до боли. Он поднял глаза на Фукудзаву и в неумолимом желании кинул взгляд на руки мечника: на указательном пальце правой руки красовалась едва заметная царапина – след от иглы.       Вся обида, вся усталость, вся ядовитая бравада разом ушли куда-то вглубь, оставив после себя лишь пустоту, которую быстро заполнило что-то тёплое, неловкое и невыносимо нежное.       – Идиот, – прошептал Огай, но в его голосе не было ни капли злости. – Полный, безнадёжный идиот. Ты мог просто купить новый.       – Это был бы не тот шарф, – ответил Фукудзава, как будто это было самым очевидным в мире. – А я испортил именно этот.       Они снова замолчали. Но теперь тишина между ними была другой – не ледяной и натянутой, а густой, тёплой, как этот самый шарф.       Огай опомнился, когда осознал, что коробка всё ещё имела вес. По хитрым искоркам в чужих глазах мужчина понял, что посмотрел не всё. Вытащив шарф полностью, Мори с удовольствием накидывает его на свою шею, чувствуя будто у нему вернулась недостающая часть тела. Ткань пахла не его привычным одеколоном, а лёгким, едва уловимым запахом зелёного чая и сандала – запахом Фукудзавы. Огаю пришлось побороть резкое желание уткнуться в шарф носом и вдохнуть больше.       Опустив взгляд на коробку на своих коленях, якудза наконец смог разглядеть вторую вещь. Кожаный футляр приятно холодил ладони, завораживая своим витиеватым узором.       – Может теперь я не буду натыкаться на твои скальпели по всему дому, – прокомментировал директор, наблюдая за почти детской радостью на родном лице.       – У меня тоже есть для тебя кое-что, – наконец сказал Мори, его голос звучал приглушённо, будто он всё ещё находился в сомнениях. – Но оно... не так практично и завёрнуто криво.       Фукудзава ничего не ответил. Но его плечи, обычно такие напряжённые, слегка опустились. Он кивнул.       Мафиози потянулся к пассажирскому сидению, на ощупь шарясь по дну одного из пакетов. Наконец нащупав знакомую ткань, он вытащил коробку, натыкаясь на любопытный взгляд мечника. Юкичи с готовностью принял подарок, с осторожностью проводя пальцами по фуросики. Мори почему-то хотел думать, что он разглядывает кошачьи лапки на ткани.       – Лапки, – наконец произнёс Фукудзава лишённым интонации голосом, будто прочитав мысли якудзы.       – Да, – хрипло выдохнул Мори, не в силах сдержать лёгкую, нервную ухмылку. – Потому что... — он махнул рукой, сдаваясь под тяжестью собственного объяснения. — Просто потому.       Фукудзава снова кивнул, как будто это "просто потому" было самым логичным обоснованием в мире. Его пальцы нашли начало узла и начали медленно, методично его распутывать. Из-за его медлительности Мори был готов выхватить подарок и самолично его открыть, но мужчина заставил себя успокоиться.       Открыв коробку, Фукудзава замер, держа содержимое в руках. В ней лежало нэцкэ. Не просто нэцкэ, которая обычно изображала мудрого старца Даруна или пузатого старца Дайкоку. Это была миниатюрная, но невероятно детализированная фигурка двух зверей: огромного, но спокойного волка, который лежал, обвив хвостом маленькую, хитрую лису. Лиса не спала – её глаза были прищурены, а мордочка касалась лапы волка в жесте, который можно было принять и за доверие, и за готовность в любой момент укусить. Резьба была удивительной.              Фукудзава провёл подушечками пальцев по шерсти лисицы. Как он и предполагал, нэцкэ была сделана из слоновой кости.       – Откуда ты это взял? – заторможено спросил директор, загипнотизированный красотой фигурки.       – Она была сделана по заказу, – честно ответил Мори.       Юкичи наконец оторвал взгляд от нэцкэ, встречаясь с внимательным взглядом Огая. Он чувствовал, что слова благодарности и так читались в его глазах. Однако хотелось сказать что-то нелепое, до безумия приторное, но Фукудзава лишь выдавил:       – Поехали домой.       Мафиози кивнул, на этот раз не высказывая протеста.       – Только заедем в магазин по дороге, я совсем забыл купить для Элис сладости.