happy new dealer

Шум трения об кожаную обивку кресла в машине нарушал всю идилию звуков. Какофония, состоящая из чвоков и тихих прирывистых мужских стонов, разливалась по салону автомобиля, что Курсед уже загнал на подземную стоянку. Его парень отлично помещался внутри, усаживаясь на нем сверху, особенно тогда, когда сиденье было отрегулированно до упора с откинутой спинкой почти в горизонтальное положение назад. Тот несмело целовал его шею, обрамлённую гадкими иероглифами, неясным шрифтом излагавшими странную мысль на иностранном языке. Внутри автомобиля и внутри него было жарко, почти горячо. Пот мочил слабовьющиеся цветные волосы, маленькими змейками липнувшие ко лбу. Казалось, от этой влаги и запотели окна, закрывая пошлое представление помутнённой ширмой. Дыхание останавливалось на миг, когда брюнет подавался вперёд, чтобы принять новый толчок, и сразу же после этого издавал сдавленное мычание, хватаясь пальцами за его влажную футболку. Крашенный держал его за бёдра, неприятно вонзаясь отросшими ногтями в плоть, обтянутую бледной кожей. Акума был изрядно пьян и таял под каждым касанием, однако и Курсед не отличался трезвостью среди них, откидывая голову назад, во власти удовлетворяющих его чувств. Они оба льнули друг к другу ещё тогда – в день их знакомства. Тогда они были такими же пьяными, показывая всем свой эпатаж. Их объединяла не только схожая модель поведения, но и их общая любовь к экстриму. Им обоим нравилось летать на аэроплане резких поворотов событий, ненароком связанных с синтетическими веществами, которые они глотали на двоих. Курсед был резким – Акума не меньше, но уже со своей горделивой слабинкой, которая обычно спасала их от незапланированных передряг. Заняться сексом в машине была именно его идея. Он всегда самый первый стремился раздеться, прижаться и позволить сделать то, чего не делал ни с кем прежде. Брюнет продолжал насаживаться, ткнувшись своей грудью в его, приминаясь прохладной щекой к его шее. От его чёрных, выжженных краской волос повеяло запахом дорогого парфюма с ощутимым ароматом терпкого алкоголя. Коньяка, а не чего-то другого просто потому, что они ощущались, как дуо бутылки вина и этого золотистого бархатного напитка. Курсед был дерзким и кислым, а его парень часто напыщенно серьезным и строгим, однако отходники от них одинаковые – боль в голове и рвота. Прежде тихие стоны на ухо, сменились всхлипами, похожими на скулёж бродячей дворняжки в столь холодную зиму. Чужое сердце отбивало громкий ритм в его собственное, азбукой морзе посылая тайное послание. Курсед нахмурился, мягко толкая его вперед, заставив отпрянуть и взглянуть ему в глаза. – Ты чё... Ты плачешь? – спросил он, проводя большим пальцем по его мокрой щеке. Смотря на прозрачный след с неким удивлением, Курсед не изменил своих эмоций, лишь что-то кольнуло меж рёбер. На его лице читалась тревога, но Акума всё молчал, поджимая губы и жмуря глаза, от чего соленые капли выкатывались из них ещё быстрее. – Хочешь остановиться? – задал он ещё один вопрос, надеясь, что парень прекратит молчание и наконец даст объяснение такой странной реакции. До этого он ни разу не видел, как тот плачет. Более того, с его лица не сходила улыбка, когда они были вместе. Акума помотал головой, отводя взгляд. Он пытался успокоиться, набирая в лёгкие больше кислорода, но это мало помогало. – Тогда что? – он смотрел в его слезливые глаза, не находя ни единой уместной причины для слез в этой ситуации. Не сказать, что раньше Курседа возбуждала подобная хрень со страданиями во время секса, но почему-то сейчас ему захотелось кончить прямо на чужое заплаканное лицо, покрытое алыми пятнами. Как бы жестоко и мерзко это ни звучало. В любом случае он ни за что и никогда не отрицал таких "обидных" характеристик о себе. – Не знаю, я просто... Просто не хочу, чтобы это всё заканчивалось, – почти шепотом ответил он. – Не хочу, чтобы ты уходил, – добавил парень, в тщетных попытках избежать пытливого взгляда напротив, стирая быстрыми движениями влажные полосы. То, что кололо где-то под сердцем, вдруг разлилось чем-то тёплым. Словно это была таблетка в оболочке, которая всё не могла рассосаться, застревая поперёк горла. Курсед долгое время размышлял, пытался догадаться, чем он заслужил такое отношение к себе. Парень с самого начала отдавал ему слишком много. Не считая круглой суммы денег, что он заплатил за все вещества, которые тот ему продавал – он отдавал всего себя. И свою душу, наполненную странными, едкими мыслями обо всех, и своё молодое тело, которое могло бы прослужить ему ещё много лет, но он выбрал преждевременную смерть, убивая себя лекарствами из личной аптечки Курседа. В ответ он получал гораздо меньше, чем мог бы, если бы Курсед был кем-то другим. Эта мысль не давала ему покоя. – Никогда, – слово вырвалось автоматически, когда он крепко взял его лицо в свои ладони и притянул для глубокого поцелуя, значащего больше, чем простые слова о любви. Он знал, что всё это обман, что это когда-то всё равно закончится, и был уверен, что Акума тоже об этом в курсе. До определенного момента.

***

Жёлтый свет лампочки без люстры, свисавшей с потолка, обрамлял комнату, проникая лучами сквозь клубки дыма. После привычной бурной ночи, парни завалились домой к Акуме. Они лежали полуголые в постели, которую юноша и не думал когда-то заправлять, и курили водник, напитываясь неизвестностью. Его квартира всего спустя год отношений стала напоминать обедневший приют для бездомных. Бездомными были они сами. Курсед чувствовал, что с парнем поблизости явно что-то не так. Не может быть всё хорошо слишком долго. К тому же Акума подозрительно себя вел ещё со вчерашнего дня. Тогда они вновь пришли на тусовку к "хорошим" людям, и вместо того, чтобы привычно попивать бесплатное бухло, брюнет сидел вдали от всех – вдали от самого Курседа. Он отдалился даже от него, по ощущениям прибывая где-то не рядом, в ином месте. В данный момент парень так же молчал. Как молчал и тогда в машине, как молчал и тогда на вписке, наверное, думая о чем-то бессвязном, слепо надеясь сотворить из этого что-то единое. Парень сжимал его руку в своей. Очень крепко – обычно он так не делал. Не сплетал их пальцы между собой и не разглядывал это с неким восхищением во взгляде. Всё, что он делал, теперь походило на крик отчаяния, который не может вырваться наружу. А Курсед старательно игнорировал это, веря в то, что это само пройдет со временем. Однако Акума отпустил его ладонь, метафорически скинув его со скалы. Он придвинулся к краю кровати, спустив ноги на леденящий пол. – Слушай, я долго думал кое о чем, – начал Акума. На их комнату надвигалась хмурая серая туча, вытаскивая свои острые молнии. – Я больше так не могу, чувак, – горько сказал он, обернувшись на парня позади. Крашенный отвлекся от рассматривания жёлтой стены с ободранными в некоторых местах обоями и перевел взгляд на Акуму. Тот выглядел серьезным. Серьезно грустным и серьезно больным. Через минуту молчания он нерешительно продолжил: – Я... Родители уже давно настаивают на лечении. И, знаешь.., – смотря в глаза своего собеседника, парень видел, как сужаются его широкие зрачки, и поспешил продолжить, – Мы могли бы лечь в больницу вместе и начать с чистого листа, – крашенный почти не менялся в выражении лица, однако напряжённая от сжатия челюсть проявила его негодование. Казалось, молния скоро придется по кому-то из них, только вот никому от этого хуже не станет, ведь они уже давно умерли как для всех, так и для себя. Курсед тоже принял сидячее положение. Только сделал это, чтобы найти свои штаны, завалявшиеся где-то на паркете. – Как ты на это смотришь? – снова подал голос Акума, прекрасно осознавая, что сейчас этот парень уйдет и не вернётся больше никогда, оставив его одного. Не сдержит того обещания, что дал ему совсем недавно. Уже натягивая джинсы на ноги, Курсед ответил: – Делай чё хочешь, – коротко и сухо, как первый оргазм. Парень наблюдал за тем, как он одевается, и пытался скорее придумать что-то, что его остановит. В голову приходили только тупые отговорки. – Блять, да подожди! Ты понимаешь, это же единственный шанс выйти из всего дерьма! Мы снова сможем жить спокойно и... – "И" что? "И счастливо" или "И как раньше"? – грубо перебил он, подняв голову. Чёртова ширинка на джинсах не поддавалась с первого раза. Акума нервно поджал губы, кусая их изнутри. – Нет. Ты и сам знаешь, чего мне это будет стоить. Это единственный шанс только для тебя, – юноша слушал, приоткрыв рот, скорее для того, чтобы сказать что-то себе в аргумент, но Курсед снова перебил. – Сколько тебе? Лет 18?.. Не важно. Ты ещё сможешь из этого выйти, а для меня "единственный шанс" - это пуля в голову. Мне уже ничего не поможет, – отрезал он, накидывая на плечи куртку. – Иди в рехаб, чувак. Поспеши с этим, иначе будет слишком поздно, – он дошел до выхода из спальни и, чуть обернувшись, сказал, – И ты не нравишься мне настолько, чтобы сделать выбор в твою пользу, – затем он, хлопнув хлипкой дверью, ушел, оставив после себя красный внутривенный ожог на сердце. – Ну и вали, сука! – яростно успел крикнуть темноволосый уходящему. Посмотрев на свои тревожно трясущиеся руки, он полушёпотом сказал: – Мне 22, – просто так. Не понимая, он выглядит моложе своего возраста или Курседу просто всегда было плевать, с кем он трахается и целуется. Акума бы повернул время вспять хотя бы на пять минут назад, чтобы отказаться от своих слов и вернуть всё как было, но для этого ему пришлось бы отказаться от всего, что царапало сознание последние два месяца, а это было трудно. И он до сих пор не смог бы этого сделать, даже если бы был сильнее и прочнее духом. Пока Курсед выходил из подъезда, пропитавшегося мусорной водой из-под мешка с дерьмом, он планировал, как оборвет все связи с тем парнем, к которому хорошо прикипел за время отношений. Он думал, что быстро бросит его, ведь он – не наркотики, а значит, будет гораздо проще. Когда он уже сел в машину, его посетила колючая мысля, что всё это бред чистой воды. Что Акума, вероятно, блефует и не настроен по правде сдаться назойливым врачам. Что он обязательно вынырнет из железной двери и с будничной улыбкой скажет, что все его слова были одной неудавшейся шуткой. Но он сверлил подъездную дверь взглядом примерно десять минут, не отвлекаясь на пышные хлопья снега, покрывающие лобовое стекло. Ничего не произошло. Чуда не случилось, как и всегда. Оно никогда не приходит, когда ты его сильно желаешь. Даже в предновогодний период. Вспоминая этот разговор дома, Курсед сортировал все возможные «за» и «против». Положительных исходов было меньше, поскольку конкурентный вызов о том, что ему не придется избавляться от множества привычных ошибок, ежедневно совершаемых им, значительно перевешивал вариант с излечением от долговременной зависимости. Он просто не вынесет на себе этих жутких взглядов, наполненных презрением. Ещё хуже, если они были бы наполненны жалостью. Жалость – самое худшее, что можно ощутить по отношению к себе. Тебя жалеют – ты жалкий. Он не хотел быть таковым. Он чувствовал себя гадко от того, что Акума хоть и младше, но готов на такой взрослый осознанный поступок ради себя и не только. Акума готов, а он нет, и это самое обидное. Теперь они на разных дорогах и вряд-ли снова встретятся. Было бы странно просто расстаться, ничего не обсудив толком. Разойтись безмолвно, как два корабля в море. Однако другого выбора нет. Либо так, либо никак. Курсед в любом случае думал о нем всю ночь, размышляя, как он сейчас. Думал о нем и следующие две недели, упорно отрицая возможность взять, наконец, разрывающийся от звонков, телефон. Когда звонки прекратились, он выдохнул, понимая, что конец близок. Осталось лишь отпустить свои чувства, вновь погрузившись в рутинные дневные дела и нерутинные вечерние развлечения. Только вот никак не получалось. На третью неделю он начал думать о том, чтобы перезвонить ему, но так и не решился. В четверг этой же недели от Акумы пришло голосовое сообщение длительностью в десять минут, и он почему-то незамедлительно зашёл в сеть, со ступором смотря на аудио дорожку в личке. Он никогда не записывал ему таких длинных голосовых, да и вообще не записывал особо никаких запоминающихся. Смотря на сообщение, Курсед постеснялся прослушать сразу же, откладывая это в дальний ящик, как откладывал множество проектов в школьные времена. Однако, когда откладывал домашнюю работу, на душе не было столько тревоги, сколько было сейчас. Что же он мог там наговорить? Сказать, как сильно его ненавидит и чтобы тот сдох? Сказать о том, что у него всё наладилось без него и расставание с ним было лучшим решением? Или же, наоборот – как ему без него тошно и как он желает всё вернуть? В последнее верилось с трудом. Возможно, из-за того, что сам оставил его таким жестоким образом, не сказав ничего хорошего на прощание, а, возможно, из-за понимания, каким он в самом деле уродом был и есть по сей день. Он не знал. Просто ждал подходящего момента, когда сможет выслушать всё до конца, ведь любопытство так и не утихало. Как раз благодаря этому любопытству он всё же решился нажать на тот мелкий треугольник, загружая аудио. Оказалось, всё совсем не так страшно, как он подозревал. Всё было абсолютно по-другому. Голос, к которому он так привык, вылился из динамика. Акума обратился к нему по имени Максим, что быстро привело к сведению – он перепутал чат с его другом Маппом. О нем он часто слышал из его повседневных рассказов, поэтому вывод напрашивался сам по себе. – ... И я ещё в мак сходил по пути. Картоху заказал там.. чикен бургер, колу, вся хуйня... Подумал: «Да ну его нахуй это здоровое питание».., – повествовал он о своем дне в обычном увеселительном тоне. Улыбка сама лезла на лицо, от чего появилось желание остановить поток звуков. Он словно залез в чужой телефон и читал чью-то переписку. Либо же, после длительной завязки вернулся к истокам употребления. – Щас энергос взял, вот.. burn красный, – на фоне слышался треск шин, шуршащих об асфальт, и то, как он едва сжал алюминиевую банку пальцами. Он был на улице. – Один мой знакомый тащился от него. Ты его не знаешь, – Курсед сразу понял, о ком он. – Я однажды случайно его тачку облил... Ха, ты бы слышал, как он орал, – усмехнулся парень, с явной тоской в голосе. – С того момента я почему-то не пил его больше, – Курсед смутно вспомнил тот день и его пробило мурашками. По-идиотски было, конечно, устраивать истерику из-за такой ерунды. – И вот, я нажрался всего, короче... А чё я, в целом, тебе это записать решил то? – задался он вопросом. Видимо, Акума и своему другу так душу никогда не изливал. – Ты всегда обо мне переживал как-то... Не стоило, но спасибо, – произнесённое было сказано уже с долей грусти, однако по голосу было слышно, как он улыбается, – Теперь переживать будет не о чем... Меня скоро не будет, – сердце пропустило пару ударов. Брови машинально свелись друг к другу. Акума замолчал, а фоновые звуки всё так же было слышно - какая-то сирена автомобиля вдалеке, пение немногих птиц, что остались зимовать здесь, и звук ветра, бьющегося в микрофон. Курсед отвлекся от перечитывания их старой переписки и посмотрел куда-то в стену, словно готовясь сорваться с места, чтобы что-то сделать. Будто он способен останавливать время или переводить его на день раньше, чтобы спасти того, кто в этом действительно нуждался. Внутри всё сжалось и он не мог больше пошевелиться. Также он понимал, что смысла нет. Время ушло и, возможно, его уже не вернуть. – Ну, в смысле... Хах, в смысле, меня больше в городе не будет. Я перехать планирую. На совсем, – Курсед выдохнул, но в горле встал жгучий ком и не позволял нормально дышать. – Я хочу оставить, всё, что было и не возвращаться к этому. Мой психолог посоветовал абстрагироваться от прошлого, – он снова сделал паузу, переводя дыхание, – Извини, если это покажется несправедливым. Просто, пойми меня и прости, – всё извинялся юноша севшим от холода голосом. – Прошу, не пытайся связаться со мной через моего дилера. Он не поднимет трубку, – прощания обычно всегда трудно давались ему, но расставание на такое долгое время, как «навсегда» ощущалось потерей ближнего в самый неподходящий момент. – Пожалуйста, и через отца не пытайся. Он не был дома уже много лет и, наверное, снова проебал свой телефон, – его отец был достойным мужиком, Курсед даже разок видел его вживую. Однако он имел зависимость от алкоголя ровно такую же, какую его сын имеет от наркотических препаратов, поэтому мог легко затеряться в длительном запое. Яблоко от яблоньки. Только вот он не имел зависимости похуже алкогольной. Такой, какую его отпрыск имел от парня, что доставлял ему любимые вещества. – Я больше не могу спать со слезами на глазах. Я устал просыпаться... Я не хочу жить, – спокойно говорил он. Чувствовалось его сбивчивое дыхание. Такое, словно он готов прямо сейчас закричать эти слова, срывая связки. – Прощай, – всего секунда и запись была окончена. Тёмная комната покрылась вторым слоем мрака тишины, имея в арсенале лишь одного человека. Курсед смотрел в экран телефона, что блеклым светом бился в глаза. Экран потух и повсюду снова поселилась чернота, своими смольными лапами хватая парня за все конечности. Теперь точно конец. Но сердце продолжало громко биться о кости в груди, жалким ревностным ритмом давая знак, что ещё нет.

***

Новый год наступил слишком быстро. Наверное, потому, что его никто не ждал, 365 дней пролетели всего за мгновение. По окончании детства этот праздник становится бессмысленным днём, в который все по какой-то причине решили коллективно веселиться, надираясь до потери пульса. Веселиться, даже когда совсем не весело и даже когда все осознают, что завтра будет ещё хуже, чем было до. Окружающие просто хотят расслабиться, хотя бы на денёчек забывая о проблемах на работе, в семье и прочих обыденных делах. Никто не ждёт подарков от близких, так как лучшим подарком будет умиротворение и отсутствие конфликтных ситуаций. Ужасный факт в том, что под всеми хлопушками и сверкающими герляндами кроется настоящая битва за существование. Каждый день проходит критически скучно, однотипно, невзрачно. И каждый этот день похож на нескончаемый ночной кошмар, который можно остановить только смертью. Блестящие искорки в небе значительно отвлекают от подобных мыслей, позволяя окунуться в мир праздничного тепла. Салюты оглушают, а также повторно уши закладывает от громких чоканий тонкого стекла друг о друга, когда один из толпы вновь решил зачитать свой никому не нужный тост ради повода выпить. Курсед пришел на чей-то праздник без приглашения, потому что не хотел быть один. Его одиночная квартира душила, выщипывая перья из его птицы жизни. Ему совсем не хотелось чувствовать зябкий мороз, проходящий сквозь щель двери балкона. Ему не хотелось лежать в постели в то время, как все остальные развлекаются. Он желал испортить всем праздник, цепляя маску Гринча. То есть, цепляя языком маленькую пластинку, пропитанную особо опасным веществом. Марка на письмо для Деда Мороза, где он описал все свои заветные желания – по ней вряд-ли можно отправить письмо в Великий Устюг, зато сам парень сможет с удовольствием отправиться в путешествие на Марс, как и мечтал в свои восемь лет. Его любимое занятие на Новый год – это порча чужого имущества в доме, в котором ему даже не рады, но он полное имеет право громить посуду и какую-то мебель, случайным образом скатываясь со стенки, что его не удержала. Никто и не обратит внимания на пьяницу, ведь это сборище всех возможных заядлых алкоголиков в городе. Когда таких вокруг слишком много, трезвенники становятся теми, кто зависим от независимости, а реально зависимые становятся обычными "необычными" ребятами. Среди мутирующих столпов рослых существ он видел мелькающее лицо, до мурашек по спине знакомое ему. Грустный вид парнишки с черными волосами, свисающими на его чистое как облако лицо, скитался среди толпы. Его глаза сияли в свете софитов белых и жёлтых огней, в них отражались скупые серебрянные слезинки и что-то еще. Кажется, это было отражение крашенного в сплит парня, который наблюдал за ним, сидя за столом с неизвестными. В моменте, когда тело совсем ослабло и почти поддалось полной отключке, он вновь увидел Акуму. Тот смотрел на него, не спуская глаз, будто винил его во всём, что происходит. Словно это он заставил его прийти на эту тусовку в честь проводов старого года. Смотрел глазами полными осуждения и недоверия. Под таким давлением у него поднялась температура. Дышать стало затруднительно, хотелось открыть окно и желательно выйти в него, падая в сугроб. Только холод снега сможет его сейчас взбодрить и позволит ему ощутить этот мир настоящим. Однако он не сдвинулся с места и продолжил глядеть на своего прежде любимого человека, который теперь выглядел совсем иначе, всеми импульсами оказывая высокомерное отношение к его положению. Он знал, что тот думал о нем всё это время, он знал, что тот парочку раз уже набирал его номер, чтобы позвонить, но стирал и откладывал телефон подальше. Он следил за ним всегда, ровно с того момента, как они расстались. Крашенный понял, что парню было плевать на его чувства, ведь он думал, что ему тоже всё равно. Чувство несправедливости заполняло череп до краев, преступая границы дозволенного, потихоньку вызывая у него гнев. Он сжал руки так, что ногти впились в ладони, оставляя грубые красные полумесяцы. Это не помогло привести себя в норму, а взгляд по ту сторону комнаты всё сверлил и действовал на нервы. В конечном итоге он сорвался с места, преодолевая толкающихся под музыку в центре. Теперь он тоже смотрел в эти зелёные глаза, что выражали насмешку вперемежку со страхом. Парень подошёл к нему вплотную, сразу начиная с бесцеремонного толчка в плечо: – И чё ты пялишься на меня всё время? – юноша смотрел на него с неким испугом, но явно пытался держаться смельчаком, – Чё тебе надо, блять? Разве мы всё не разрешили? – с агрессией нагнетал он. Крашенный посмотрел на его ноги, что были обуты в кроссовки, подаренные им на прошлый день рождения, а после, поднял взгляд, гадко усмехнувшись, – Я серьезно. Чего ты хочешь, сука? – он резко схватил его за воротник чёрного свитера, приближаясь лицом к лицу, – Денег? – ответчик молчал, хмуря брови, а Курсед растянулся в ещё большей улыбке. Очередной прилив энергии застал его впервые в подходящий момент. Со стороны он походил на сумашедшего. Хотя, кто его знает, – Может, секса? – процедил парень и вздернул бровь, едва касаясь своим лбом чужого напротив. – Эй, ты! – за спиной, где-то на переходе в другую комнату, послышался громкий мужской прокуренный голос. – Отпустил её, блять, петух! – Курсед, до этого не отводящий взгляд от застывшего на месте собеседника, нахмурился, пытаясь понять, ему ли это адресованно. – Стой, чё.., – спросил он в воздух, мельком кинув взгляд назад, откуда на них шел мужчина, чем-то издали похожий на гориллу с массивными волосатыми руками, а потом вернул его на Акуму, который вовсе не был им. Он держал за ворот брюнетку, что дрожала от страха и бросалась глазами в окружающих, безмолвно прося их о помощи. Но не успел Курсед сказать ничего в свое оправдание, как его лёгким движением заломали, пинком под зад выталкивая в сырой подъезд. Парень жёстко упал на грязный пол, получая пинки в бедро тяжёлой подошвой. – Съебывай нахуй отсюда, нарик ебучий! – прогремел голос сверху, а следом пошла еще череда ударов. Курсед пытался подняться, спотыкаясь о собственные конечности, но после каждой попытки снова падал, хватаясь за обшарпанные стены в синей краске, – Давай, вставай! – его больно схватили за предплечье, чтобы с брезгливостью помочь, – Чтоб я тебя не видел здесь, долбаёб! – только и прокричал мужик, толкая в спину, и так слабо балансирующего на ногах, парня, захлопнув дверь после того, как юноша направился к выходу. Запах плесени и глухой звук музыки за закрытой стеной, отстукивающий эхом по коридору, помог ему очнуться. Но отрезветь не получалось, как бы он не хлопал себя по лицу холодными ладонями. Курсед вышел на улицу, где солнце уже было на пределе от захода за горизонт. Он шёл словно ходячий мертвец по заснеженной дороге, натыкаясь на нерасчищенные комки льда. Ветер продувал лёгкие через расстёгнутую куртку и забивался в нос через обожженную порошками слизистую – ему уже не важно, к чему это может привести. На пути встретилась пара детей, весело играющих в снежки, однако, увидев его, они как-то смутились, останавливаясь на миг. Парень попал в шоу Трумана с этим поддельным голографически серым небом, с этими прохожими, что тревожно смотрели в его сторону, как на главного героя. Он чувствовал, что всё окружающее пространство лишь подделка, и надеялся однажды дойти до конца света, где и будет та самая дверь, что приведет к реальности. Однако сейчас парень старался идти прямо, в сторону своего привычного места обитания, чтобы зализать раны и улечься спать. Он пришел к подъезду, когда уже стемнело и включились фонари. Возле подхода на лестнице развалился какой-то парень. Он лежал лицом в снегу, а за капюшоном не было видно головы. Кто-то успел хорошо напиться за час до наступления следующего уёбищного года. Курсед безразлично прошел мимо, нажимая ключом от домофона на незатейливый замок, что тут же издал пиликающую мелодию. Что-то заставило его снова оглянуться на того человека. Он обвел взглядом чёрную фигуру, опавшую навзничь, как марионетка после спектакля. Крашенный решил подойти ближе. Вспомнив себя в прошлом, он подумал, что паренёк, очевидно, простудит себе все почки, а потом будет страдать примерно год, лёжа в постели. Сам не зная, почему, он проникся альтруизмом и перевернул того человека на спину, чтобы привести его в чувства. Он ужаснулся, очерчивая глазами бледное лицо, покрытое подтаившими снежинками. На краю лба подтёк застывшей густой крови, синеватые губы и те самые волосы, которые он любил тайком нюхать, упиваясь смешанным запахом шампуня и духов. Парень замер на минуту, глупо моргая, надеясь, что это опять галлюцинация или всего лишь бредовый сон. – Акума? Чувак, эй, чё с тобой? – вдруг начал говорить он, просыпаясь от своего ступора. Он взялся руками за чужое лицо, что стало белее обычного, а также утеряло своё прежнее тепло. Стирая снег с кожи, он похлопывал ее подушечками пальцев, наивно полагая, что Акума откроет глаза. – Ты.., – крашенный приблизил тыльную сторону ладони к его носу. – Блять, нет. Ты не посмеешь, – парень не дышал. С этим осознанием его собственное дыхание остановилось на секунду. Он нервно полез шарить чужие карманы в поиске телефона, чтобы вызвать скорую. – Сука, только попробуй. Ты не посмеешь умереть раньше меня, – он уверенно говорил с ним, будто та оболочка сможет дать ответ или не сделает то, чего он так боится. Курсед нашел в кармане черной парки телефон и небольшую записку. Однако на нее он не обратил должного внимания, закидывая ее в карман. Руки не слушались, замёрзшие красные пальцы касались экрана, а тот еле отзывался на них, не сразу выполняя свою функцию. Гудки шли по ощущению целую вечность. Как только они прекратились, он с ходу прояснил всю ситуацию: – Тут человеку плохо, он сознание потерял... Не дышит... Адрес? Да-да, адрес - "***", – после этого трубку повесили. Ради первой помощи ему объяснили, как сделать сердечно-легочную реанимацию. Он делал всё, что мог и как мог, но парень не подавал никаких признаков жизни, несмотря на все касания губами к губам, все больше покрываясь снегом от начавшейся метели. Горячие слезы наполняли темные глаза, сильная усталость подобралась к телу. Скорая помощь ехала слишком долго, что неудивительно, учитывая канун праздника. После десятка неудачных попыток пробудить парня массажем сердца, Курсед понял, что если тот и жив, то ему точно не нужно ждать врачей, лёжа в снегу на дороге. Он попытался поднять его, чтобы усадить на скамейку, однако сам плохо держался в положении стоя, поэтому просто сдался. Парень приземлился коленями на землю и подобрал юношу к себе, прижимая его голову ближе к своей груди. – Ты не умрёшь, слышишь? Ты будешь жить, – тихо сказал крашенный, зарываясь рукой в его волосы, мокрые от крови. Вдалеке послышались залпы фейерверков, капающих на полотно неба яркими кляксами, радостные крики людей, взрывы хлопушек и мигалки машин, отзывавшихся на всю суету. Через минуту он услышал сирену неотложки.

***

Тикающие настенные часы с изображением глазастого кота уже давно пробили 12. В больнице было пусто и свет горел только в некоторых местах для экономии электричества. На серых стенах висела дешёвая сиреневая мишура, скорее повешенная с намерением испортить остатки новогоднего настроения, чем поднятия его. На регистратуре была женщина, которая что-то вдумчиво печатала на компьютере. Курседу не было до нее никакого дела и ей, в прочем, тоже. Он сидел на металлическом стуле и сжимал красные от кровавых следов ладони друг с другом между коленями, пытаясь обогреться и не нервничать. Пустой взгляд переметнулся в сторону двери, что со скрипом отворилась. Из нее вышла низкая медсестра, снимающая перчатки. По ее обеспокоенным глазам парень всё понял, к сожалению для себя. Последние пятнадцать минут он чувствовал всё и, одновременно с этим, ничего. Органы внутри всё ещё вибрировали адреналином, а перед глазами до сих пор плясали священные отголоски лсд. Девушка преподнесла к лицу планшет с прикрепленными к нему бумагами и, напоследок окинув его грустным взглядом, начала: – Мы сожалеем... Вашей утрате, – она помолчала, видя как взгляд парня опускается на керамическую плитку. – Он погиб предположительно час назад от остановки сердца, а уже после этого получил сотрясение. В его крови мы нашли высокую концентрацию наркотического вещества, поэтому, вероятно, причина смерти - передозировка, – негромко говорила она, читая заключение врача, – Вы были с ним в последние часы его жизни? – заданный вопрос был озвучен мягко. Без огласки подозрений о том, что тот может быть причастен ко всему. – Нет... Я нашел его, когда возвращался домой, – ответил он, чувствуя сухость в горле. – Я не знал, что он... Мы не были близки, – покачал Курсед головой, мысленно собственноручно стреляя себе в череп из пистолета. – Хорошо. Вы не могли бы предоставить контакты более близких ему людей? Кому бы мы могли передать его личные вещи, – выстрелы, что он совершал у себя в мирных фантазиях, стали усиливаться. Потому что он бы сам хотел оставить все его вещи себе. Но слова уже сказаны и их не поймать обратно. – Да, у меня был номер его близкого друга. Думаю, у него должны быть связи с его родителями, – проговорил он, пытаясь не думать о том, что это и есть та реальность, в погоне за которой он стремился идти по неровной дороге. Реальность, что ударила его по яйцам всмятку, заставляя упасть перед ней на колени, а потом заглатывать по самые гланды. Выход из больницы дал ему прозрачную мысль, что всё должно стать лучше в ближайшее время. Просто потому, что хуже быть уже не может. Новый год прошел так, как не проходил никогда – в агонии и принятии существования антиутопии. Опустившись на ступеньку крыльца высокого белого здания, он глубоко выдохнул, потянувшись за сигаретами в куртку. Пальцами он ткнулся в бумажный свёрток. Вспомнив, что это записка, которую отыскал в кармане уже несуществующего парня, Курсед быстро достал ее, тут же разворачивая письмо.

«Почему ты ни на что не годен? Я отдал тебе все свои деньги, а ты не дал мне ничего взамен. Я больше не хочу тебе ничего давать, потому что ты никогда не пожертвуешь ничем ради меня. Но я правда любил тебя. И всё ещё люблю. Прости меня. И прости ещё раз, что так тупо и трусливо. Пока)»

Зубы стиснулись друг с другом, отстукивая неприятным скрежетом. Курсед уже никогда не поймет, что хотел передать автор такими странными предложениями, которые в обычной жизни и придумать был не в силах, а здесь ясным, почти каллиграфическим почерком, изложил всё на бумаге. Он вряд-ли смирится с тем, что его больше нет. Продолжить жизнь, не оглядываясь на все воспоминания, возможно, но точно не просто. Было гораздо спокойне думать, что Акума просто уехал из города и они расстались, чем понимать, что он умер такой тупой смертью, что подкралась к нему, скорее всего, не случайно. Вероятно он намеренно спровоцировал скелет в черной мантии с косой наперевес, как всегда любил провоцировать его. Курсед никогда себя не жалел до этого, поэтому постоянно работал до изнеможения и жил образом жизни потерянного человека без самооценки. Сейчас же он встал на ноги в физическом, а не переносном смысле, хотя бы потому, что до переносного ему далеко. Теперь он потянулся в карман не за сигаретами, а за тем, чтобы положить под язык последний цветастые квадратик, который одиноко лежал на дне маленького зип-пакета. Сделал он это в качестве собственного утешения. Единственный подарок на неудавшийся испорченный всеми событиями праздник. Блуждая вдоль парка, где всё еще гуляли некоторые люди, воодушевленно обсуждающие планы на выходные, он пытался дозвониться до своего парня. Ведь они договорились встретиться сегодня в той нарядной ели, а он как всегда опаздывает. – Абонент недоступен для звонка, – стервозно отзывался автоответчик третий раз подряд. Огни фонарей слепили глаза, словно прожекторы или маяки – он щурился и опускал взгляд на снег, отражающий этот же свет. Один неосторожный шаг на гладкую круглую пластину и парень проваливается в черную дыру под лёд, постепенно рассыпаясь на мелкую кинетическую пыль, вместе с этим теряя возможность слушать, чувствовать и видеть. Ему стало по-настоящему хорошо, когда он смотрел из-под кромки ямы, что увеличивала свою глубину с каждой секундой, на тот мир сверху. Тот мир, который не сможет дотянуться до космоса. Спасибо тебе, Дедушка Мороз.