Witch and Torturer.

Стюарт был старше Мэри, но не на приличный возраст, а всего на два небольшие года. Однако Хэтфорд "старший" считал, что это прибавляло ему солидности. Не сильно маленькая девочка в отместку строила ему гадкие рожицы тогда, когда от братца требовалась особая серьёзность.  Получали, пожалуй, оба.  Мэри не хвасталась особой краткостью, всегда казалась яркой. Её рыжие, отливающие медью, волосы струились вдоль рук, щекоча локти. Ей прокололи уши рано, она таскала голубые, почти синеватые заклёпки. Краска на них потрескалась, стала просвечивать пластик, но Хэтфорд качала головой на наказ грубой матери выкинуть их.  Стюарт смеялся с неё, этой глупой преданности детскому подарку от него же. Он даже не помнил, откуда взялась эта побрякушка, укоренившаяся в сердечке его сестрички.  Мэри это знатно бесило. Брат прослыл зазнайкой ещё в её четыре года, когда вместо развлекалок и игрушек он уже во всю лез в семейным делам. Смотрел на отца так, будто шел ему ровней, всегда тихо интересовался, как проходили встречи. Ласковый поначалу мужчина улыбался, твердил, что мальчишка ещё успеет познать суть работы.  Стюарт вырос. Ему шёл седьмой год, когда учёба навалилась большим комом, не давая продохнуть, но про задирки с сестрой никогда не забывал.  Всегда подначивал её, называл сварливой ведьмой, не обученной грамматике. Мэри, конечно же, умела и читать, и писать, но Стюарта это совсем не заботило, пока он был старше, а значит, автоматически умнее.  Но маленькая сестрица никогда не оставалась в долгу, устраивая подлянки брату: то тетрадку с домашним заданием спрячет, заставит вручную переписывать задания, чтобы не влетело; то деловито возьмётся читать учебник по математике, когда Стюарту надо будет повторять материал; то стащит какую-то побрякушку, пока он разговаривает с отцом.  Так и шли годы. Растягивались медленно, пока возраст старшего не стал для отца более значимым, и мужчина посчитал возможным брать юношу с собой на задания. Стюарт в самом начале ждал этого как чего-то грандиозного. Пожалуй, так и было. Только не в хорошем смысле. Он ждал званых ужинов для обсуждений дел бизнеса в красивых залах, но когда кровь осталась на нём едким отпечатком, мальчишка понял — путь, к которому он так рвался, был вымощен кровью и страданиями.  Пришла строгость.  Не было больше шалостей и смеха в особняке, что разливался эхом и застывал в могучих стенах. Не было тёплых улыбок и игр. Жизнь стала тусклой. Взрослой. Но ни Стюарт, ни тем более Мэри больше не вожделели этой напыщенной взрослости.  Парень помнил, как они с сестрой трусливо забивались в одной комнате, когда крики ни в чем неповинных людей разливались по огромному зданию. Сейчас игры с отголоском в пустынных комнатах перестали вызывать улыбку и смех. Они заставляли по-животному скулить и прятаться, поселяя в грудях юных созданий панический страх попасться под руку разгоряченным людям отца.  Со временем Стюарт стал все больше ходить с мистером Хэтфордом. Не смотрел больше своими большими карими глазами и прятал их за темными очками, будто желая не видеть мир. Мэри охолодела за ним. Поникла. Они пересекались все меньше и меньше, пока Стюарт и вовсе не прекратил проявляться в семейном поместье.  Но в одну ночь Мэри обнаружила письмо. Весь день ее не было, надо было отправиться с матерью в магазин за новой одеждой, как настояла женщина. Её никто не предупреждал о гостях.  Плечи тряслись в беззвучной истерике, а губы еле слышно читали одно и то же на пятый раз, но смысл всё не доходил: «Мэри, я знаю, что ты всегда мечтала о любви, но нашей семье тяжело. Мы приняли решение. Ты выходишь замуж за Натана Веснински». Девушка без проблем могла отличить неидеальный почерк Стюарта от чужих букв, но фамильная печать оставила на сердце настоящий ожог, будто к нему приставили раскаленный металл и оставили клеймо.  Перед алтарём она стояла смиренно, приспустив голову. Ни о какой любви и не было речи, когда дело касалось кровавой части её порочной семьи.  В тот же день Стюарт замер перед сестрой, что стояла на балконе забитого гостями ресторана для молодожёнов. Он видел, как яркие глаза, сейчас такие мертвенно-стеклянные, покосились на него, и девушка вмиг отпрянула, не позволяя протянутой руке и коснуться её.  Хэтфорд видел, как в глазах молодой Веснински зрели слёзы, но она не допустила этого унизительного представления. Её ледяные пальцы вцепились в собственные уши, расцепляя заевшие от старости заклепки, и впихнули брату в грудь.  — Ты виноват в страданиях. Страданиях всех, — безостановочно шипела девушка, готовая проклинать Стюарта так долго, будто это дало бы ей хоть каплю силы, но приносило лишь накатывающую слабость. Она била в его грудь сжатыми кулаками, ненавидя брата за его смиренное принятие. — Смотри! Смотри, как я страдаю в браке с ним!  И Стюарт видел это. Глядел, как сестра приняла свою участь, будто смертный приговор. Со временем обиды на брата сошли, но сухая горечь осталась.  Не было больше шуток и издевок. Были кивки на встречах и короткое «здравствуй». Не было сестры и брата.  Когда Стюарт смотрит на Нила, проблеск надежды горит где-то внутри, делая тусклые глаза живее, но разочарование накатывает сразу же, заставляя опешить на короткий миг.  Она не могла умереть.  Но серьги лежат в кармане пальто, а не на её ушах. Это Стюарт виноват. Виноват в её страданиях. И он накажет всех, кто был к этому причастен. Он отомстит за свою ведьмочку.