Отблеск надежды.

Молодой мужчина, уставший после долгого рабочего дня, поджёг сигарету, сделал расслабляющую затяжку и, задумавшись, посмотрел в небо. Раннее наёмный убийца, а сейчас — член мафии, который не убивает. Опасный киллер, в одиночку расправившийся с целой организацией. Ныне — опекун пятерых детей, мечтающий стать писателем. Сейчас Ода Сакуноске не мог предсказать, какие ещё сюрпризы подготовит ему судьба. Но всё-таки очередной сюрприз в виде встречи с Осаму Дазаем жизнь ему подкинула. Самый молодой руководитель за всю историю Портовой мафии, правая рука босса, демонический вундеркинд, одержимый смертью ; монстр, перед которым трепещут все враги, бессердечный пёс, — как только не называли его окружающие, и это при том, что парню недавно исполнилось лишь 17 лет. Ода стряхнул пепел. Он и сам далеко не всегда мог понять, что на уме у этого человека. Скорее всего, по большей части в этом был виноват высокий интеллект Дазая, непостижимый большинству людей. Иногда его поведение казалось сумасбродным, но стратегия, несмотря ни на что, всегда оказывалась самой удачной ,а планы никогда не проваливались. В конечном итоге всё было именно так, как задумал демон-вундеркинд. Тем не менее, несмотря на блистательный ум, Дазай совершенно не понимал ни самого себя, ни человеческих эмоций, ни смысла своей жизни. В качестве модели поведения в обществе он избрал наиболее простую и доступную в его понимании роль — роль клоуна. Огромный непробиваемый фасад, скрывающий за собой невыносимую печаль и отчаяние. При этом, одержимый идеей самоубийства, он вечно пытался пресечь собственное существование, за что нередко был вынужден выслушивать лекции от босса. Но и свои суицидальные наклонности Дазай умело переводил в нелепую шутку. Ода задумался над тем, как же так получилось, что Осаму Дазай стал ему другом. Данный самому себе ответ оказался на удивление простым : вероятно, Ода Сакуноске был первым и единственным человеком, увидевшим в Дазае сквозь все его маски не оружие, не полезный ресурс, который можно использовать ради своей выгоды, не злого гения, не клоуна и не жестокого врага, а всего-навсего потерянного одинокого ребёнка, брошенного на произвол судьбы. Несчастное дитя, блуждающее в темноте собственного разума без надежды найти хоть каплю света и тепла. Ода не знал, кем был Дазай до того, как попал в Портовую мафию, но догадывался, что явно не от хорошей жизни мальчик оказался на попечительстве Мори Огая в нелегальной организации. С первой их встречи, обнаружив раненного и едва дышащего Дазая, Сакуноске проявлял терпение и тепло по отношению к младшему, поначалу очень вредному товарищу, и Осаму, чувствуя это, потянулся к нему в ответ. Они часто выпивали вместе после изнурительной работы с ещё одним общим приятелем — Анго Сакагучи, смеялись, обсуждали всё на свете. Дазай дурачился, подшучивал над Анго и являл Оде всё ещё оставшуюся в нём, несмотря на жестокую кровавую работу, детскую непосредственность, и придумал ему, по мнению самого Оды, абсолютно нелепое прозвище — «Одасаку», против которого Сакуноске, в общем-то, никогда и не возражал. И тем не менее, Ода никогда не пытался пробить железный барьер и залезть в душу Дазая. Он просто был рядом, и этого, казалось, вполне достаточно. Но в последнее время парня начали одолевать сомнения: чем чаще он общался с Дазаем, тем больше думал о том, что этому ставшему другом человеку действительно нужна помощь. Но о том, как её оказать, Сакуноске не имел ни малейшего представления. Во-первых, собственное тёмное прошлое за плечами не позволяло допустить мысль о том, чтобы помочь кому-то вроде Дазая исцелить душу, а во-вторых, Ода не мог предсказать, как отреагирует на такой жест сам Дазай. Разозлится? Испугается и увеличит дистанцию? В любом случае, ни злить Дазая, ни спугивать и отдалять его от себя Ода не хотел. Поэтому всё, что он мог сделать —это продолжить с ним общение и встречи в полюбившемся им обоим баре Люпин. В общем, Осаму Дазай был весьма сложной и противоречивой личностью. Затушив сигарету, Сакуноске вытащил из кармана ключи, открыл дверь и зашёл в квартиру. Хотя был уже март месяц, но по вечерам, всё-таки, становилось достаточно промозгло. Он жил за пределами центра города, поскольку в мафии не занимал высокую должность, и зарплата у него была соответствующая — не позволяющая тратить деньги направо и налево. А также, конечно, он тратил большую часть зарплаты на потребности опекаемых им детей. Но Сакуноске устраивала простая и относительно спокойная жизнь, пока в его повседневности не было нужды убивать. Следующие полчаса Ода провёл на кухне за готовкой своего любимого блюда — он воспроизводил острый карри по рецепту владельца любимого кафе. Но его спокойный вечер был прерван внезапным звонком в дверь. Сакуноске напрягся. Кто бы стал навещать его в столь поздний час? За аренду Ода заплатил только неделю назад, а соседи никогда не тревожили его своими визитами. Нарушать идиллию тихого вечера наученный горьким опытом молодой человек не хотел, поэтому решил просто затаиться и проигнорировать звонок. Но едва он об этом подумал, сразу раздался настойчивый второй, а затем третий. Со вздохом, Сакуноске направился к двери, надеясь, что кому-то из соседей просто нужна его помощь в чём бы то ни было, или что настойчиво звонивший в его дверь человек ошибся квартирой. Открывая дверь, Ода уж точно никак не ожидал увидеть Осаму Дазая. Замёрзший, бледнее, чем обычно и как будто ещё сильнее похудевший Дазай, весь в бинтах, с тёмными кругами под глазами, в которых вместо пустоты сейчас можно было отчётливо разглядеть нескрываемое отчаяние и полную безысходность, выглядел как никогда мрачно и очень болезненно. — Дазай? Не ожидал твоего визита. — С невозмутимым лицом, несмотря на удивление, проговорил он. Затем, осмотрев подростка с ног до головы, задал резонный вопрос: — Что-то случилось? Дазай опустил взгляд. Ода, не дождавшись ответа, спросил: — У тебя всё в порядке? Ты плохо себя чувствуешь? Сакуноске потрогал его лоб, чтобы определить температуру, отмечая, что она несколько повышена. И только сейчас заметил, что раны под бинтами кровоточат, частично окрашивая белую материю в красный. Ода отошел в сторону, пропуская младшего в квартиру, и запер дверь. Дазай выглядел абсолютно потерянным и очевидно не знал, как подобрать слова, будто он испытывал неловкость от своего нахождения в этой квартире. Помявшись, он неуверенно заговорил. — Одасаку, я… я просто… Не договорив до конца, Дазай, неожиданно даже для самого себя, прикрыл лицо руками и тут же сорвался на неконтролируемый тихий плач. Одасаку вздрогнул и посмотрел на него ошарашенно. Раздумывая буквально полчаса назад над тем, стоит ли ему прощупать почву и подобраться к Дазаю поближе, он не подозревал, что Дазай сам откроется ему. Что ж, его товарищ — человек непредсказуемый, что ни для кого не секрет. Ода осторожно приобнял его за плечи и Дазай, получив крупицу ласки и такой непривычной тактильности, инстинктивно прижался к другу, не отрывая рук от заплаканного лица, по которому непрерывным потоком текли горькие, годами подавляемые слёзы. Ода погладил его по спине, и худые плечи содрогнулись с новой силой. — Я больше не могу-у…— между всхлипами, подвывая, говорил Дазай. — Я-я не могу…я не знаю, чт-то делать… Он дышал прерывисто, не в силах унять слёзы. — П-прости, Одасаку… Мальчик снова сорвался на плач, и Ода, в надежде хоть немного его успокоить, укрепил объятия и начал слегка покачиваться из стороны в сторону. Всё-таки, опыт общения с детьми у него имелся, а Дазай, каким бы гениальным и опасным ни был, по сути являлся ребёнком, в данный момент остро нуждающимся в поддержке. Ода не стал спрашивать, за что извиняется Осаму, поскольку сам всё понял. Дазай не хотел причинять ему неудобств и, вероятно, сам не рассчитывал на такой всплеск собственных эмоций, отрицая их всю свою сознательную жизнь, не понимая их природу, и не имея ни малейшего понятия о том, как справиться с ними, не навредив себе. На самом деле, сейчас Ода даже не подумал о том, насколько это удивительно — слышать искренние извинения Осаму Дазая, хотя и не совсем, на его взгляд, уместные. Сейчас Сакуноске был обеспокоен состоянием своего друга и кровоточащими скрытыми под бинтами свежими порезами. Ода медленно прервал объятия и, оставив одну руку на плече друга, повёл его в гостиную и усадил на диван. Ему не хотелось бы сейчас оставлять Дазая одного даже на минуту, но раны нужно было обработать. Он обратился к безутешному другу: — Я схожу за аптечкой. Посиди минутку. Ода пошёл на кухню, вытащил из небольшого шкафчика всё необходимое — йод, ножницы, пластырь и свежие бинты и, заодно наполнив чайник водой и поставив его на плиту нагреваться, вернулся в гостиную. Он знал, что Дазай ненавидит боль, что парадоксально, учитывая, с каким фанатизмом он порой причинял её сам себе, как это, по всей видимости, случилось и сегодня. Тем не менее, дело не терпело отлагательств. Присев перед Дазаем на корточки, Ода аккуратно взял его за правую руку, отнимая её от мокрого бледного лица друга. — Нужно обработать порезы. Позволишь мне размотать бинты? Глотая очередной поток слёз, Дазай кивнул. Бинты для Дазая были, как вторая кожа, и ещё ни к кому он не проявлял такую степень доверия, чтобы позволить заглянуть под них. Но Ода Сакуноске был особенным человеком. И сейчас он бережно разматывал окровавленные бинты и наносил на свежие раны йод под тихие безудержные рыдания своего младшего друга. — Дазай, ты же не любишь боль. Зачем ты это делаешь? Ни во взгляде, ни в интонации Оды не было ни жалости, ни осуждения, скорее некая строгость, но было очевидно, что он переживает. Сакуноске был человеком очень проницательным и в принципе понимал, почему Дазай ведёт себя таким образом, но ему думалось, что мальчику станет чуть легче, если он сам произнесёт это вслух. — Что тебя гложет? Дазай, вытирая новые слёзы свободной рукой, ответил: — Я н-не знаю… Он судорожно вздохнул. — Я совсем не понимаю людей. Я не понимаю, зачем живу. Я н-не чувствую никаких эмоций, я не хочу ж-жить, потому что не знаю, зачем… Он снова зашёлся в плаче. Ода, тем временем, закончил с перевязкой правой руки и умело принялся за левую, внимательно слушая друга. Порезы на его руках были глубокие. Под свежими ранами виднелись многочисленные белёсые шрамы. Дазай продолжил: — В попытках почувствовать хоть что-то , я вступил в мафию, я надеялся найти там что-нибудь для себя. Я думал, что стану ближе к пониманию природы человеческих чувств, что найду смысл жить. Н-но этого не случилось. Я неполноценен, и я родился таким. Я пуст, Одасаку! Мне кажется, что я схожу с ума…что я не человек…и это невыносимо! Мне постоянно снятся кошмары, я не могу спать…Я никак н-не могу умереть, но и жить я тоже не хочу… что же мне делать?… Дазай совсем поник и опустил голову. Слёзы закапали на его колени. Ода уже закончил с перевязкой обеих рук и молчал, глядя на Дазая. Он задумался над его последними словами. «Я никак не могу умереть». Значит, в глубине души у Дазая всё же была блеклая надежда на что-то лучшее. На мгновение Ода прикрыл глаза. — Дазай. Тот медленно и даже с некой опаской поднял на него свои большие, полные готовых вылиться слёз глаза. Дазаю было непривычно и страшно представать в такой уязвимости перед другим человеком, и он практически чувствовал себя голым перед Одой, который, ко всему прочему, видел, что скрывается под его бинтами. Дазай замер в ожидании ответа. Ода посмотрел ему прямо в глаза. — Ты плачешь, Дазай. Ода Сакуноске, несмотря на свою заботу, нежность выражал достаточно неуклюже, как ему казалось, ведь сам всегда был обделён ею. Но тем не менее, он нежно стёр скатывающуюся с мягкой щеки слезу. — Разве может абсолютно бессердечный человек так плакать? И без того большие глаза Дазая увеличились в размере. Ода поднялся и присел рядом с ним на диван. — Разве бесчувственному может быть настолько плохо? Ты чувствуешь, Дазай, сам того не понимая, а значит, ты человек. Не всё потеряно. Ода знал, что Дазай, к своему несчастью, оказался в неподходящей среде. Хотя у него отсутствовали понятия о добре и зле, а высокий интеллект только усугублял ситуацию, Осаму, скорее всего, на когнитивном уровне осознавал, что наполненная насилием и убийствами жизнь не отразится на нём положительно и не принесёт ничего, кроме боли и разочарования. Однако, раз уж сам по себе Дазай не являлся ни добром, ни злом, его потенциал можно было бы направить в конструктивное русло. Например, в спасение людей. Ода всерьёз подумал о том, чтобы обсудить эту тему с Дазаем, но не сейчас. Позже, когда он придёт в себя, выпивая с ним в баре Люпин и, желательно, в хорошем расположении духа. А сейчас Сакуноске успокаивающе поглаживал по спине прижавшегося к нему измотанного своими перманентными переживаниями подростка, позволяя ему вдоволь выплакаться в свою рубашку. Дазай свернулся калачиком под боком Оды, наслаждаясь этой обычно непозволительной роскошью — теплом человеческого тела. Так они сидели продолжительное время в тишине, пока у Дазая не закончились слёзы. Потом, конечно, Ода накормил его своим карри, напоил чаем с мятой и после тёплого душа уложил спать. Дазай попросил посидеть с ним, пока он не уснёт. Ода не смел отказать. Сидя в свете настольной лампы и перебирая мягкие волосы уже уснувшего друга, Сакуноске не мог не порадоваться его неожиданному визиту. Ведь Дазай, наконец-то, открылся ему, хоть это и далось ему так болезненно. И теперь, может быть, Ода сможет ему чем-то помочь.