A Christmas Miracle

Единственным звуком, достигавшим его ушей, был тихий стук — «тук-тук» — искусственных дождевых капель, падающих на землю. Не доносилось ни ликующих возгласов толпы, окружавшей их, ни тяжёлых шагов стражников, смыкающих ряды вокруг. Даже собственного хриплого, прерывистого дыхания он будто не слышал. Не слышал он и голоса того, кто лежал перед ним, распростёршись на земле. Голоса, на который он всегда жаловался, но ради которого теперь отдал бы всё, лишь бы услышать его ещё хоть раз. Услышать его насмешки, колкости, детские капризные просьбы. Собственное имя, выдохнутое в изнеможении. Хотя бы ещё разок… — И-Иван, — прошептал он дрожащим от ужаса голосом. — Иван! — повторял он, на этот раз сумев протолкнуть звук сквозь сжатое горло. Но, как ни странно, этот крик ничем не отличался от беззвучного — он так же терялся в пустоте молчания. Тот не ответил. Не шелохнулся. Не подал признаков жизни. И в этом было что-то непостижимое: ведь темноволосый мальчишка каждый день ставил себе целью донимать Тилла. Следовать за ним, как тень. Никогда не оставлять в покое и не уважать его личное пространство. Быть рядом даже в самые тёмные дни. А теперь его свет погас, оставив после себя лишь холодную пустоту, окрашенную в кроваво-алый.

★ ★ ★ ★ ★

Тилл резко проснулся в холодном поту, судорожно вдыхая воздух. Он насквозь промок — ледяные капли неторопливо скользили по лбу и спине. Эта промозглая сырость напомнила ему о дожде на сцене, и он поморщился от боли. Воспоминание, впрочем, было не единственной причиной его недомогания. Голова раскалывалась так, будто внутри неё молотком выстукивали каждую мысль. Он застонал и сел на кровати, зажав переносицу пальцами в надежде хоть как-то отвлечься от этой пульсирующей боли. Давно ему не снился кошмар, после которого он чувствовал себя столь разбитым. Кошмары и галлюцинации преследовали его с того самого момента, как повстанцы вырвали его из лап системы, но с тех пор, как они были такими яркими, прошло уже много лет. Ему чудилось, будто он снова ощущает капли дождя на лице и вдыхает тошнотворный металлический запах крови Ивана, запачкавшей его обувь. Желудок свело спазмом, и он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь подавить тошноту. Когда боль немного утихла, он открыл глаза, но всё вокруг оставалось расплывчатым. Сколько же он вчера выпил? Идиот! Он слишком стар, чтобы вести себя столь безответственно. Ворча, он поднялся, потянул затёкшие мышцы и собрался начать день, но вдруг замер, растерянно моргнув. Хм… По крайней мере, спал он глубоко и комфортно: спина не болела, как обычно. Зевая и почёсывая затылок, он наугад потянулся к выключателю. Однако вдруг застыл. Медленно, почти торжественно, он отвёл руку от головы — между пальцами оказалась прядь волос. Взгляд его всё ещё был затуманен, но то, что он держал перед собой, было ясно и немыслимо одновременно. Чёлка его так отросла, что легко доставала до уровня глаз. Но это невозможно! В последний раз он носил такие длинные волосы много лет назад — тогда, когда решил перестать прятаться от мира. Тогда, когда призрак его величайшего сожаления исчез из его жизни. В панике он начал лихорадочно искать зеркало. Ему надо было убедиться: он либо сошёл с ума, либо кто-то жестоко над ним издевается. Волосы же не растут на глазах! Наконец он обнаружил отражающую поверхность и уставился в неё. От того, что предстало его взору, у него перехватило дыхание. На него смотрело юное лицо. Гладкая, без морщин и шрамов кожа отражалась в зеркале, поражая своей невозможной чистотой. Не может быть. Он всё ещё пьян. Не один десяток лет прошёл с тех пор, как его лицо было таким молодым. Но странность заключалась не только в этом. Хотя он выглядел в точности так же, как во времена того проклятого конкурса, стоившего ему всей семьи, кое-что явно не сходилось. Щёки его были не такими впавшими, а кожа — не такой бледной. Тёмные круги под глазами всё ещё присутствовали, но были куда менее выраженными, чем он привык замечать. И, пожалуй, самое главное — на шее не было ни следа, ни единого шрама от серебряного клейма с его именем, некогда «украшавшего» его кожу. Он не знал, сколько простоял в оцепенении, вглядываясь в детали этого одновременно чужого и родного лица, когда какой-то звук вырвал его из оцепенения. Вздрогнув, он оглянулся. Туман, окружавший его с самого пробуждения, постепенно рассеялся. Моргнув, Тилл осмотрелся. Он находился в незнакомой комнате. Небольшое помещение: простая кровать, стол и маленький шкаф с распахнутыми дверцами. Внутри он увидел рюкзак и одежду — свою, хотя не помнил, чтобы покупал её. В голове бушевал хаос. Подойдя ближе к вещам, он почувствовал внутренний разлад: он точно не видел эту одежду раньше, и всё же ему казалось, будто он носил её совсем недавно. Внезапный вибрирующий звук заставил его подскочить. На столе засветилось устройство. С подозрением и осторожностью он приблизился к этому мерцающему пластиковому прямоугольнику и поднял его. На экране мигали цифры — вероятно, время. Как только он поднёс устройство ближе к лицу, экран разблокировался, демонстрируя изображение, от которого у него перехватило дыхание. Острая боль вновь пронзила череп — настолько сильная, что он зажмурился. Его снова начало тошнить. Спустя несколько минут, пытаясь отдышаться, он услышал громкий стук из соседней комнаты. С широко раскрытыми глазами и дрожащими руками Тилл распахнул дверь и выскочил наружу. Почти сразу же он столкнулся с другим человеком — невысокой фигурой с мучительно знакомыми розовыми волосами. Янтарные глаза девушки, затуманенные отчаянием, распахнулись при виде него. Резко толкнув его, она заставила обоих отступить обратно в его комнату. Её тревожные руки начали лихорадочно ощупывать его грудь и лицо. Изумрудные глаза Тилла не отрывались от неё, наполняясь всё большим недоверием. — Мизи, — прошептал он хрипло, едва сдерживая дрожь в голосе и стараясь не расплакаться. Мизи подняла на него взгляд. В отличие от него, она не сдерживала слёз — они свободно катились по её щекам. — Т-ты жив… Тилл, ты жив! — всхлипывала она сквозь слёзы. — Я надеялась… надеялась, что Исаак позаботится о тебе, даже после всего, что я натворила. Я не знала… не была уверена… не знала, исчез ты или… — слова застряли у неё в горле. Больше она не могла говорить и просто зарылась лицом в грудь друга — последнего оставшегося у неё члена семьи, — дав выход всей своей боли, перемешанной с радостью и облегчением. Тилл сделал глубокий вдох. Знакомый аромат детства наполнил чувства. Он обнял её дрожащие плечи, наслаждаясь присутствием того, кого искал годами. Несколько минут они молчали, просто наслаждаясь друг другом, воссоединяясь с той частью самих себя, что была утеряна так давно. Когда плач Мизи стих, превратившись в лёгкие всхлипы, Тилл глубоко вздохнул и заговорил: — Тебя чертовски трудно искать, — сказал он, и на его губах появилась влажная, чуть дрожащая улыбка. — Я не хотела, чтобы меня нашли, — горько прошептала Мизи, прижавшись щекой к его груди. — Я не заслуживала, чтобы меня искали. — Это неправда, — твёрдо возразил Тилл, бережно взяв её лицо в ладони. — Никто не заслуживает одиночества после всего, что мы пережили. Особенно такой добрый человек, как ты. — Добрый человек? Ты не понимаешь, Тилл. Я не была доброй. Я просто улыбалась, как хорошая девочка, чтобы все меня любили. Так я могла выжить. Я была всего лишь эгоистичной, самовлюблённой девчонкой. — Ты просто хотела выжить, как и все мы. Каждый из нас делал то, что считал необходимым, чтобы остаться в живых в том аду. Как сам Тилл — с его бунтарством и нежеланием подчиняться. Как Иван — с его безупречным покер-фейсом и готовностью повиноваться, когда это требовалось. При мысли об Иване сердце Тилла дрогнуло, но сейчас не было времени погружаться в боль. Не тогда, когда в его объятиях разрывалась на части его дорогая подруга. — Добрым был именно ты, Тилл, даже если тебе трудно было это показывать, — тихо произнесла Мизи и слабо улыбнулась, игриво взглянув на него, хоть в глазах её и мелькнула грусть. — К тому же… я уверена, тебе бы не понравился мой вид. После пожара я перестала быть красивой. А значит, перестала иметь ценность. Тилл серьёзно посмотрел на неё, затем ущипнул за щёки и довольно сильно потянул. — Не будь ребёнком.       Мизи тут же запротестовала, и Тилл прекратил своё «наказание». Он мягко прижался лбом к её лбу, снова обхватив её лицо ладонями. — Я давно перестал гнаться за подобной иллюзией, Мизи. Мне хотелось найти не красоту, а семью. Ту самую родную душу, которая заблудилась и скиталась одна по миру, чтобы наконец вернуться домой и отдохнуть. Глаза Мизи снова наполнились слезами, и она всхлипнула, но теперь в этом звуке звучало облегчение, словно человек, годами хранивший в груди тяжёлую тайну, наконец позволил себе отпустить её. Как будто кто-то сбросил с плеч ношу, которую нёс в одиночку слишком долго. — Как ты стал таким красноречивым, Тилл? — ласково подшутила она, когда немного успокоилась. — Ты совсем не похож на того мальчишку, который не мог вымолвить и двух слов, стоя передо мной. — Ну, возраст делает своё дело. Даёт время взглянуть на всё под другим углом. — Возраст? Как?.. — Последнее, что я помню, это как мне исполнилось сорок девять. — С-сорок девять?! — изумилась Мизи. — Но это вдвое дольше, чем жили люди раньше! — Именно. И всё это стало возможным благодаря тебе. Благодаря твоим поступкам я прожил целую жизнь на свободе, среди свободных людей. Благодаря тебе и Ивану — моим ангелам-хранителям, даже когда нас насильно разлучили.       Внизу снова раздался глухой стук, и до них донеслись приглушённые голоса. Друзья переглянулись, потом оба устремили взгляд к двери. — Хватит винить себя, — сказал Тилл, хотя и сам не мог скрыть дрожи в голосе. — Лучше воспользуемся шансом, что нам дали. Почему он нервничал? Потому что туман давно рассеялся, и разум его был ясен. Он отчётливо понимал, кто он и где находится. Да, сегодня утром он проснулся с воспоминаниями, копившимися десятилетиями из другой… жизни? Реальности? Но это не означало, что последние двадцать три года его нынешнего существования стёрлись без следа. Он прекрасно помнил тепло родного дома и родительские объятия, годы в той пытке, что называют школой, первый раз, когда он взял в руки гитару. Свободу, смешанную с ответственностью и упорным трудом, что принесла университетская жизнь. Связи, которые он выстроил с другими людьми — некоторые из них стали столь крепкими, что держались всю жизнь. И некоторые из этих дорогих ему людей были здесь. Мизи — рядом, в этой комнате. А внизу… Внизу их ждали Иван и Суа. Иван и Суа — живые, реальные, всего в нескольких метрах. От этой мысли Тилл почти начал задыхаться, и он знал: Мизи чувствовала то же самое. Двое друзей детства, с которыми он познакомился в университете: тихая, умная, всегда скромная Суа с её застенчивой улыбкой и Иван — общительный красавец, внешне открытый, но держащий дистанцию, с острым языком, способным вывести из себя даже святого, если он того захочет. И единственный, кто мог заставить Суа вспылить и повысить голос. Оба — темноволосые, изящные, настолько привлекательные, что их часто принимали за брата и сестру, что вызывало их яростное возмущение. Иван утверждал, что Суа для него лишь «как сестра», а та сожалела о том, что вообще с ним познакомилась, всякий раз, когда кто-то об этом спрашивал. И всё же, несмотря на жалобы, их постоянно видели вместе. Так они и познакомились: сначала Мизи, затем Тилл, и вскоре их четвёрка стала неразлучна. Судьба, столь жестоко разрушившая их крошечные семьи много лет назад, теперь вновь собрала их вместе. И они были счастливы. Сейчас они остановились в арендованном домике в небольшом, но уютном горном городке, решив провести зимние каникулы вместе: отпраздновать день рождения Суа и покататься на лыжах, наслаждаясь снегом и рождественской атмосферой. Никто не мог предвидеть, что именно в этот день и Тилл, и Мизи проснутся совершенно другими людьми. Или, возможно, не такими уж другими — просто с новым пониманием жизни и упущенных возможностей. Самые большие сожаления обоих, самые важные невысказанные слова — всё это было здесь, в этом доме, живое и настоящее. Ощущение было головокружительным: с одной стороны, Тилл помнил, как буквально вчера он смеялся вместе с Иваном, когда тот беспощадно разгромил его в «Монополию». С другой — прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз видел Ивана, и тоска по нему причиняла всё такую же невыносимую боль. Такая двойственность свела бы с ума кого угодно, если бы не непреодолимое желание увидеть его снова. Ощутить его тепло. Убедиться, что он жив. Он знал, что его страх иррационален. Но часть его души — та, что спала до самого этого утра — кричала, требуя броситься вниз и проверить, всё ли в порядке с Иваном. Он понимал, что этот Иван — не его Иван. Не тот, с кем он рос в Саду. Не тот, кто снова и снова освобождал его от оков, так и не дождавшись благодарности. Не тот, чьё тело застыло в возрасте двадцати двух лет, оставив в сердце Тилла пустоту, которую невозможно заполнить. Этот Иван вырос в мире, где царили покой и тепло, где каждый ребёнок получал всё необходимое. У него было нормальное детство, нормальные друзья. И всё же — он был Иваном. Он по-прежнему натягивал безупречную, как со страниц глянца, улыбку для всех вокруг, демонстрируя образ идеального парня. Он по-прежнему говорил гадости, когда ему вздумается. Он по-прежнему дразнил и докучал Тиллу, чтобы развлечься. И, конечно, он по-прежнему лип к нему, игнорируя все жалобы на вторжение в личное пространство. Ему вот-вот должно было исполниться двадцать четыре. Тиллу было всё равно, что этот Иван не помнит их общее прошлое (возможно, так даже лучше — ему не приходилось думать о печальных событиях, его жизнь была наполнена только светом и радостью). Отныне у них впереди целая вечность для создания новых воспоминаний. Ведь теперь у них больше не было петли на шее. Часы больше не отсчитывали им последние минуты. Тилл шагнул к двери, нетерпеливо стремясь к встрече, но чья-то рука резко дёрнула его за рубашку. Он обернулся. Мизи стояла как вкопанная, впившись зубами в губу и так крепко сжимая ткань его одежды, что пальцы побелели. — Мизи, что случилось? — спросил Тилл. Было ясно: девушка чего-то боялась. — Я… я не могу. Не могу спуститься туда, Тилл. — Почему? — удивился он. Если уж на то пошло, он ожидал, что она помчится вниз, как только поймёт, что Суа внизу — целая и невредимая. Живая. Сам Тилл с трудом сдерживался, чтобы не вырваться из комнаты и не сбежать по лестнице в два прыжка навстречу лучшему другу, навстречу остальным членам своей избранной семьи. — Тилл… я не могу снова так поступить с Суа, — прошептала Мизи так тихо, что её едва было слышно. Тилл с грустью и пониманием посмотрел на неё, крепко сжал её руки в знак поддержки и молча ждал. Мизи подняла на него глаза, полные слёз, а потом опустила взгляд в пол, стыдливо пряча лицо. — Я поклялась себе, что если когда-нибудь снова встречу Суа, я позволю ей жить своей жизнью. Не буду омрачать её своим присутствием, своей зависимостью. Не буду отравлять её своим эгоизмом… — Немного поздно для этого, не находишь? — Мизи обиженно вскинула голову. Тилл мягко, но ощутимо ткнулся лбом в её лоб. — Хватит наказывать себя. Эта Суа уже много лет твоя подруга. Как ты объяснишь ей, что больше вдруг не хочешь её видеть? Думаешь, это сделает её счастливой? Думаешь, она не заплачет, если ты просто исчезнешь из её жизни безо всякой причины? Мизи несколько секунд смотрела ему в глаза, потом медленно покачала головой, сдавшись. — Это другой мир. Никто из них не тащит за собой призраков прошлого. У нас есть право и свобода быть кем угодно. Быть с теми, кого мы выбираем. И мы уже часть их жизни. Давай сделаем так, чтобы всё остальное было наполнено радостью. Ты со мной? Мизи кивнула, на этот раз улыбнувшись. — Ты действительно сильно научился успокаивать других. — Когда воспитываешь пятерых детей, учишься методом жёстких проб и ошибок. — Пятерых?! Что… Как?! А кто мать?! — Расскажу в другой раз. Сегодня у нас дела поважнее, ладно? — сказал он, кивнув в сторону двери. Мизи глубоко вдохнула, выпрямила плечи, собралась с духом и открыла дверь. Как только они вышли на лестницу, их окутал сладкий аромат, смешанный с неповторимым запахом свежесваренного кофе. До них донеслись голоса — родные, любимые, утешающие. Они, похоже, спорили. Спустившись с последней ступеньки, они увидели картину, словно сошедшую с небес. Уютная гостиная: диваны, расположенные вокруг стола, где до сих пор лежали коробки от вчерашних настольных игр. В одном углу — ёлка, ждущая украшений, а рядом, у её основания, — коробка с игрушками. В другом — Суа отмахивалась от Ивана лопаткой, пока он пытался украсть ещё одно печенье (одно уже торчало у него между зубами). На Иване был отвратительный рождественский свитер. Эта домашняя, простая сцена так резанула глаза, что их защипало, а сердце сжалось от боли и нежности. Он, должно быть, издал какой-то звук, потому что взгляд Ивана внезапно упал на него. Тилл забыл, какой силой обладают эти огромные чёрные глаза. Неудивительно, что он так и не сумел передать их ни на холсте, ни в галлюцинациях. Настоящий Иван — живой, здоровый — обладал внутренним светом, который невозможно было повторить. — Доброе утро, сони! Я как раз собирался подниматься за вами, — приветствовал он их, всё ещё держа кусочек печенья во рту. — Не мог бы ты не разговаривать с набитым ртом? Честно, такое впечатление, что тебе и пяти лет нет, — отчитала его Суа, а затем повернулась к ним: — Доброе утро, Мизи, Тилл. Хорошо спали? Боже, как же это больно. Счастье, хлынувшее через край, было таким сильным, что, казалось, вот-вот расколет рёбра. Дышать становилось трудно. — Мизи? Ты в порядке? Выглядишь неважно, — забеспокоилась Суа. Тилл взглянул на подругу и понял: как бы Мизи ни старалась, она никогда не сможет отказаться от Суа. Её глаза, яркие и полные крупных слёз, жадно впитывали каждую черту темноволосой девушки, заново знакомясь с её обликом. Суа, в свою очередь, сделала шаг ближе с искренней тревогой на лице. — Мизи? — повторила она и подняла руку в попытке утешить девушку. В тот самый миг, когда её ладонь коснулась плеча Мизи, всё завертелось. Та бросилась вперёд с такой силой, что они едва не рухнули на пол, если бы Иван, стоявший прямо за ними, вовремя не подхватил их. Мизи безудержно рыдала, вцепившись в Суа, будто пытаясь вдавить её в собственную грудь. Но отпускать она не собиралась. Отпустить — значило, что Суа может исчезнуть. Что она снова её потеряет. А этого Мизи не допустит. Суа с Иваном переглянулись в полном недоумении, а потом перевели взгляд на молчаливого Тилла. — Ты знаешь, что с ней? — Кошмар приснился, — автоматически вырвалось у него. Но и сам Тилл был на грани короткого замыкания. Иван стоял прямо перед ним, в паре метров. Если протянуть руку, можно дотронуться. Можно прикоснуться! Этот Иван, в отличие от того, что являлся в галлюцинациях, был плотью и кровью. И, глядя на своего друга и спутника, Тилл осознал, насколько бедным было его воображение. Какой жалкой копией он позволял себе пользоваться! Он так и не сумел представить правильный оттенок его щёк и тембр его глубокого голоса. Он стоял, словно вросший в пол, из упрямства и гордости, ведь знал, что стоит ему сделать шаг вперёд, и он рухнет, как рухнула Мизи. Но Иван, как всегда, почувствовал его слабость и уже двинулся к нему. Тилл напрягся. В тот миг, когда эти руки коснутся его… Однако Ивана резко остановили на полпути. Мизи, оказавшись в его досягаемости, рывком втянула и его в те же сокрушительные объятья, в которых уже томилась Суа. В пылу драмы утраченной любви Тилл иногда забывал, что для Мизи Иван был лучшим другом. Иван лишь моргнул и рассмеялся. Он ответил на объятия по-своему, легко и искренне, специально ещё сильнее сжав Суа и игнорируя её возмущённые возгласы. А затем, не удержавшись от ребячества, он протянул руку к Тиллу с лукавой улыбкой: — Присоединишься? В другой раз Тилл бы резко отказался. В другой раз он бы толкнул Ивана, обозвал его чудаком и ушёл бы прочь, громко топая. В другой раз он не сумел бы по-настоящему оценить то, что стояло перед ним. К счастью, сейчас был не «другой раз». Иван даже не успел удивиться, как Тилл уже оказался в его объятиях, уткнувшись лицом в его шею. Знакомый запах Ивана наполнил ноздри, и слёзы наконец хлынули, когда он почувствовал сильное, ровное биение его сердца. Смеясь, Иван крепко обнял его, и все четверо друзей оказались в неуклюжих, но тёплых общих объятиях. Лишь двое из них понимали, насколько значим этот миг. Но это было неважно. Все четверо наконец были вместе. Счастливы. И впереди у них — вся оставшаяся жизнь.

★ ★ ★ ★ ★

Остальной день прошёл в блаженной гармонии. Как только Мизи успокоилась, все четверо принялись за печенье, испечённое Суа (неудивительно, что Иван, сладкоежка от бога, то и дело таскал одно за другим, а если Тилл незаметно подсунул ему своё, то это было их маленьким секретом. Как и тот лёгкий трепет в груди, когда Иван в ответ одарил его тёплой, благодарной улыбкой). Остальное время они провели за украшением ёлки — в смехе, возгласах и весёлом хаосе. Споры не утихали: какие цвета сочетаются, куда повесить ту или иную игрушку, кто навешал слишком много мишуры на одну сторону. В какой-то момент, сам не заметив как, Тилл запутался в гирляндах. Иван, от души посмеявшись и обозвав его как следует, взял на себя миссию его «спасения». Как всегда, именно Иван освобождал Тилла от оков. Тилл прекрасно понимал, что ужасно скрывает терзающие его чувства: Иван то и дело бросал на него странные, недоумённые взгляды всякий раз, когда замечат, как Тилл слишком пристально за ним наблюдает. Но разве можно было винить его? Этот улыбающийся, смеющийся Иван был тем Иваном, которым он всегда мог бы стать. Если бы не пришельцы, не рабство, не жизнь, полная угнетений и страха, такая тёплая улыбка украшала бы и его Ивана. Но и этот Иван — тоже его. Просто свободный, раскованный. И Тилл собирался наслаждаться им сполна. Без сожалений. Измученные, но счастливые, четверо друзей любовались плодами своего труда. Некоторые игрушки едва держались на ветках, мишуры на одной стороне ёлки было вдвое больше, чем на другой. Но ёлка была совершенной. Сделав десятки фотографий и поужинав, они устроились на диване, чтобы посмотреть фильм. Краем глаза Тилл заметил, как Мизи прижалась к Суа, а та слегка покраснела, но не отстранилась. В этой жизни они ещё не были вместе, но искра между ними всегда существовала. Теперь, когда Мизи знала, каково жить без Суа, всё, вероятно, было лишь вопросом времени. Вспомнив о нереализованном потенциале, Тилл перевёл взгляд на Ивана. Тот был погружён в фильм, и Тилл, пользуясь моментом, рассматривал его профиль. Он всегда знал, что Иван красив. Это говорили все, кому не лень. Но сейчас, внимательно приглядевшись, он впервые по-настоящему осознал масштаб его красоты: тень от длинных ресниц на щеке, изгиб носа, подбородка, выступающий кадык, блеск губ — нижняя была пухлее и мягче верхней. Тилл из прошлой жизни знал, какие на ощупь эти губы. Он задавался вопросом: в этой жизни они такие же? Он не знал, как долго пялился на губы Ивана, когда почувствовал на себе чужой взгляд. Чёрные глаза Ивана были устремлены прямо на него. Тот просто приподнял бровь в немом вопросе. Смущённый тем, что его поймали, Тилл отвёл взгляд. Тихий смешок Ивана лишь сильнее вогнал его в краску. Но как завязать с человеком отношения, если у них не было и шанса начаться? Он знал: надо быть терпеливым, двигаться медленно. Но вдруг ощутил прилив нетерпения. Столько слов осталось невысказанными в их прошлом, столько вопросов остались без ответов… А вдруг он напугает Ивана своим рвением? Этого Ивана — невинного, ничего не подозревающего, который не поймёт, откуда в Тилле эта отчаянная тоска? Лёгкий толчок плечом от Ивана успокоил его. Увидев улыбку на лице друга, Тилл с облегчением выдохнул: Ивану было комфортно, он не чувствовал неловкости от внезапного внимания. Они снова уставились в экран, но Тилл заметил кое-что ещё: его рука лежала совсем близко к руке Ивана. Достаточно было чуть-чуть протянуть пальцы, и они соприкоснулись бы. Он бросил взгляд на Ивана: тот, казалось, был полностью поглощён фильмом. Сердце Тилла готово было выскочить из груди, когда он начал медленно, сантиметр за сантиметром, придвигать ладонь ближе. Он чувствовал тот самый миг, когда Иван его заметил — тот напрягся всем телом. Но Иван не повернулся. Не оторвался от экрана. Не убрал руку. Тилл робко смотрел на него, готовый в любой момент отдёрнуть пальцы при малейшем признаке дискомфорта. Прошло несколько секунд — целая вечность. И тогда Иван, к восторгу и изумлению Тилла, сам повернул ладонь вверх, давая их рукам соприкоснуться. Их пальцы осторожно переплелись. Тилл широко распахнул глаза, густо краснея. Иван упрямо глядел в телевизор, но не мог удержаться — то и дело краем глаза косился на Тилла, стараясь выглядеть незаметным. Тилл тихо рассмеялся от облегчения, крепче сжал его руку и откинулся на спинку дивана. Ярко-алый оттенок ушей Ивана вызвал в нём волну сладкой, головокружительной радости. Хорошо. Всё шло прекрасно. Они могли начать строить нечто новое. Даже если основания их отношений теперь иные, они всё равно создадут общее будущее. Пусть только Тилл помнил их прошлое — он будет бережно хранить эти воспоминания в самом сердце, оберегая от забвения. Он никогда не забудет своего Ивана — того, кто умел только лгать. Того, кого заставляли учиться улыбаться. Того, кто не знал, как чувствовать и как быть собой. Он будет любить его за то, кем он мог бы стать, но так и не стал. Он превратит всю свою боль в надежду, в лучшее завтра для них обоих. Ради этого Ивана, что сейчас рядом — настоящего, живого. Это было лишь начало… И Тилл с нетерпением ждал завтрашнего дня. … . . Фильм уже подходил к концу, и все четверо были на грани дрёмы, когда Тилл услышал знакомую мелодию. Мизи, свернувшаяся клубочком рядом с Суа, которая нежно перебирала пальцами её розовые пряди, тихонько напевала песню. Она явно клевала носом, ноты выходили нестройными. И всё же мелодия была узнаваема безошибочно. Возможно, из-за того, что Тилл и сам чувствовал себя невероятно уютно — почти в объятиях Морфея, согреваемый теплом Ивана рядом, — он не удержался и присоединился к Мизи. Как два маленьких ребёнка, когда-то давным-давно, они вместе запели ту самую песню, и она постепенно превратилась в колыбельную. Они уже совсем погружались в сон, когда к ним неожиданно присоединился третий голос. В миг все мысли о сне испарились. Мизи и Тилл распахнули глаза и уставились на Суа. Та, в свою очередь, смотрела на Мизи с новым, пристальным вниманием, но без тени недоумения. Внезапно, словно по невидимому сигналу, оба повернулись к Ивану. Тот уставился в потолок, упорно избегая их взглядов. Его рука по-прежнему была сплетена с ладонью Тилла, и тот слегка сжал её, пытаясь привлечь внимание. Иван всё равно не смотрел на них. Тогда Тилл решил действовать решительно. — Ты расцвёл из бездны, взбираясь на стены, чтобы дотянуться до неба… — начал он тихо, дрожащим голосом. Иван тяжело вздохнул, пожал плечами, бросил на Тилла неловкую, почти смущённую улыбку и продолжил: — Галактическая звёздная пыль рассыпается в твоих глазах... А? А-А-А??!! Очевидно, будущее обещало быть… весьма занимательным.