Там, где мы перестали слышать и понимать

      Этери всегда просыпалась раньше будильника. Привычка тренера — тело помнит график даже тогда, когда душа просит ещё пять минут тишины. Утро было серым, как снег в конце зимы: уже не белый, но ещё не растаявший. Она сидела на краю кровати и смотрела в окно, где большие хлопья снега падали на землю, застилая все белым покрывалом, а параллельно ему светило солнце, и думала о том, что давно живёт так же — на границе между холодом и оттепелью. На кухне пахло остывшим кофе. Чашка стояла там со вчера, и Этери поймала себя на странном желании не мыть её, будто этот след оставлял присутствие Жени. Женя не ночевала здесь уже несколько недель, причиной тому была не только очередная ссора, но и тур по городам, её вещи всё ещё были в шкафу — аккуратно сложенные, как будто каждая футболка ждала возвращения хозяйки. Каток встречал привычным шумом: лезвия, удары, команды, свист. Этери работала на автомате. Слова выходили точные, отработанные годами, а внутри было пусто. Она видела ошибки, исправляла, хвалила, иногда резко обрывала, но ни одно движение на льду не отзывалось внутри теплом. Совсем скоро чемпионат России, а у великого тренера страны в группе полный разлад. Олимпийская надежда, Петросян, стабильно не прыгает четверной тулуп, у Садковой вечно все через одно место, то с бортиком столкнется, то с бабочки упадет. Вчерашние юниорки вообще не могут собрать цельную программу и хоть раз откатать чисто. Женя просыпалась в гостиничных номерах. Разные города, одинаковые потолки, одинаковые зеркала. Предновогодний период давал о себе знать, шоу следовали одно за другим, как бесконечный прокат без финального поклона. Она выходила на лёд под свет софитов и аплодисменты, улыбалась, делала всё безупречно, а за кулисами садилась на скамейку и долго смотрела в пустоту. В первые недели после очередной ссоры они почти не разговаривали. Сообщения были короткими, сухими, как отчёты. «Ты где?» — «На тренировке». «Когда вернёшься?» — «Не знаю». Слова не цеплялись друг за друга, не строили мостов. И даже если бы строили, они все равно не встретятся, пока у Медведевой не закончится тур.

***

      Квартира молчала.

      Не уютно — глухо, будто стены давно перестали отражать голоса и просто копили напряжение. Ссоры в последние дни стали обычной рутиной и начинались всегда одинаково — с мелочи. С опоздания, с усталого взгляда, с фразы, брошенной не вовремя. Этери вернулась поздно. Снова. Пальто она не повесила — бросила на пуфик, стоявший в прихожей, не разуваясь прошла на кухню, цокая каблуком от сапог. В голове всё ещё крутились прокаты произвольных программ с чемпионата России двухдневной давности, недовольные спортсмены из-за собственных ошибок, осуждения и косые взгляды, обсуждения со стороны диванных критиков. Казалось у всех уже через неделю новый год, но точно не у Тутберидзе. Работы в последние дни года, всегда больше всего. Женя сидела на подоконнике, обняв колени. Она старалась приходить пораньше в последние дни, что бы хотя бы перед новым годом провести чуть больше времени с любимым человеком, но все было напрасно. Телефон лежал рядом, экран давно погас. Она ждала. И одновременно не хотела этого момента. Изо дня в день одна и та же ситуация. — Ты могла написать, предупредить, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Этери остановилась. — Я была на работе. — Ты всегда на работе. Слова упали слишком резко. Этери сжала челюсть. — А ты всегда недовольна, — ответила она, уже громче. — Я работаю, Жень. Кто-то же должен это делать. У меня не шоу, не вечные перелёты, а нормальная работа, которая требует времени. Женя усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Да, конечно. Я же просто катаюсь по шоу и «развлекаюсь». Это ведь не работа. — Не передёргивай. Ты сама это выбрала. Я тебе предлагала приходить работать ко мне тренером. Фраза повисла в воздухе. Женя наконец обернулась. — Что бы как ты с утра, до ночи, вначале тренировать детей, а потом заниматься бумажной волокитой? Забывая о том что дома есть человек который тебя ждет. Ты бы хоть раз за этот месяц спросила как у меня дела. Но ты же слишком занята! Ты всегда выбираешь работу. Всегда. Даже когда выбор стоит между мной и ей! — Не начинай. Я же не могу разорваться! — голос Этери сорвался. — У меня сезон валится, Петросян не стабильна, у нее олимпиада через месяц, люди ждут результата, федерация покоя не дает, а ты… — А я что? — Женя свесила ноги с подоконника, в следующую же секунду слезая с него. — Я тебе мешаю? Я — ещё один груз? Голоса становились громче. Слова — острее. И в момент настала тишина. Молчание повисло тяжёлым комом. Этери почувствовала знакомое жжение в груди — то самое, которое появлялось каждый раз, когда она понимала: снова не так. Снова больно. Снова поздно. — Ты стала другой, — сказала она глухо. — Раньше ты понимала. — Нет, Этери, — резко ответила Женя. — Это ты перестала слышать. — Ты драматизируешь. — Ах, вот в чем проблема, — Медведева вскинула руками, задевая стоящую на столе чашку, та упала и разбилась, звук раскатился по кухне, как выстрел. — Вот! — почти закричала она. — Вот так же и у нас! Все разбивается, и ты даже не пытаешься удержать. Этери вздрогнула. Не от звука — от осознания. Всё действительно треснуло давно. Просто они делали вид, что не замечают. Блондинка смотрела на осколки и чувствовала, как внутри что‑то трескается вместе с фарфором. — Мы только и делаем, что ругаемся, — продолжала Женя тихо, уже почти плача. — Я прихожу уставшая, в надежде обнять тебя поговорить и лечь спать, но вместо этого сижу и жду тебя, как дура, думая, что вот сегодня ты точно придешь пораньше, и мы спокойно поговорим, а не будем скандалить. — Жень. — голос Этери стал тише, но от этого только тяжелее. — Я прихожу домой и чувствую себя плохим тренером, плохим человеком… и, видимо, плохой для тебя. — Я этого не говорила! — Но ты так думаешь, — перебила старшая. — Это видно Они молчали долго. Не из злости — из истощения. — Я устала, — тихо сказала она. — Я так больше не могу. Женя опустилась на стул, закрыла лицо руками. — Я тоже устала, очень. — глухо ответила она. Они хотели плакать, обе, не истерично, а тихо, будто слёзы были последним, что ещё можно себе позволить, но плакала только Женя, старшая себе этого все же позволить не смогла. Потом Женя подняла голову. — Может — это конец? Слово повисло между ними. Этери кивнула, медленно, согласно. — Это конец. Не как крик. Как признание. Они говорили спокойно. Впервые за долгое время. О том, что любовь не исчезла, нет, она осталась, но сил на неё больше нет. О том, что каждая стала спасаться по-своему — работой, бегством, молчанием. О том, что продолжать — значит разрушить всё окончательно. — Нам нужно разойтись, пока не стало слишком поздно, — сказала Этери. — Пока мы ещё можем вспомнить друг друга без ненависти. Женя закрыла глаза. — Да.

***

Много времени на сборы младшей не потребовалось, все вещи были собраны меньше чем за час. Этери не переживала, она знала что у жени есть своя квартира, ей есть где жить, и этот уход он осознанный.

Они не обнимались. Не плакали навзрыд. Просто стояли молча и смотрели друг на друга, зная: это конец. Точка невозврата. И в этой тишине было больше честности, чем за весь последний месяц пропитанный сплошным враньем и негативом.