о, что за чудесная война

Они договорились встретиться у ворот додзе, где во время войны остался разве что Сиракай с еще крошечной внучкой; первая настоящая встреча после завершения и всех церемоний, наконец-то не кокетливый обмен письмами, а настоящий разговор. Инори пришла за полчаса до встречи; ей было скучно, да и нравилось гулять по городу, когда он, разрушенный в войну, медленно восстанавливался, как расцветала зелень после зимы. Она прошла мимо их старой школы, мимо торговых рядов, где осталась от силы треть от всех торговцев… По потрескавшемуся асфальту прямо к додзе, чудом выстоявшему. И встала у ворот, сжав в руке узелок с приготовленной сладостью — кусочком пирога с бобовой пастой. Повар из Инори был пока не очень, но она постаралась, чтобы результат вышел хотя бы минимально съедобным. Наконец-то они встретятся… Полтора года назад Сеити ушел на фронт; он стал одним из флагманов армии, одним из избранных шести мечников, что принесли их стране победу. Льстило, что у них еще до всех этих событий завязалась любовь; значит, Инори увидела в нем нечто особенное еще до того, как он стал известен почти каждому в этой стране. Но все это было совсем неважно сейчас: статус героя, известность, даже война. Они наконец-то могли встретиться без каких-либо проблем. Но время текло медленно… слишком медленно, она вся измаялась. Успела даже зайти в додзе и поздороваться с господином Сиракаем, а потом немного понянчиться с его внучкой, еще крошкой. Когда же время пришло, то вылетела на порог… Но Сеити не пришел ни через пять минут, ни через десять. Даже через полчаса не заявился. Заставлять кого-то ждать так долго — пик грубости, но Сеити всегда был себе на уме с тем, чтобы что-то делать вовремя. Потому Инори снова вернулась к Сиракаю, и он даже приготовил ей чаю. Он задумчиво молчал, хотя Инори чувствовала, что он будто бы подозревал о причинах, но либо и сам не знал — а если бы знал, то точно сказал бы, такой уж он был человек, либо это было нечто настолько страшное, что он предпочел держать рот закрытым. Когда же пошел дождь, настроение у Инори и вовсе испортилось. Она решила, что двух часов было достаточно. Если Сеити решил, что она продолжит его ждать, то он мог подтереться этой уверенностью, а она шла домой. Сиракай, видимо, настолько ее пожалел, что даже дал один из зонтов (кажется, он принадлежал когда-то Урухе; Уруха вечно забывал зонты, потому постоянно покупал новые, а потом забывал и их же). Поблагодари его, Инори сделала шаг прочь из ворот… И услышала окрик. Вдали к ней бежал силуэт, который отчаянно махал ей рукой. Неужели Сеити наконец-то проснулся? Инори послушно замерла на пороге, дожидаясь, когда же он прибежит, но отчего-то фигура вовсе не напоминала его. Что-то было не так… Когда она рассмотрела наконец силуэт на том конце дороги, то удивилась, потому что узнала Уруху. Он несся к ней, спотыкаясь, и все махал рукой, насквозь мокрый от дождя. Он, конечно, чуть поменялся с их последней встречи — война оставила на нем отпечаток, слепив из еще подростка юношу, но что-то непосредственное в его движениях и взгляде до сих пор осталось. Но она не успела обдумать эту мысль до конца, потому что поразилась тому, как смотрел на нее Уруха — со смесью ужаса и горечи, выражения для него крайне нетипичные, и это заставило ее насторожиться. Уруха же, наконец остановившись с ней, даже не успел отдышаться — просто схватил ее за плечи, и, задыхаясь, воскликнул: — Инори-сан! Беда случилась! Об этом не напишут в газетных заголовках, отстраненно подумала Инори, когда следовала за врачом по больнице, но слухи это наверняка породит. Кто бы мог подумать — один из ветеранов войны, да не просто какой-то солдат, а один из шести мечников, взял и при помутнении рассудка вырезал себе глаза! Но ей было глубоко плевать на то, что могло последовать за этим — гораздо больше Инори беспокоил сам факт того, что Сеити решился на это; он не выглядел человеком, что поступил бы так жестоко с собой. Что-то было не так. Мыслями она вернулась к разговору с Урухой минут десять назад, когда они сидели в лобби и дожидались приема. Пока она зажимала зонтик между ног, нервно постукивая пальцами по ручке, Уруха стянул с себя рубашку и швырнул ее на соседнее кресло, чтобы высушиться. Шрамов у него с последней их встречи — еще до войны — прибавилось. Он совсем повзрослел, рассеянно подумала Инори, рассматривая самый длинный рубец, тянувшийся через плечо, перестал быть тем мальчишкой, которому она иногда приносила что-то сладкое после занятий. Забавно, но, по итогу, узелок с бобовым пирогом она отдала Урухе, когда они вдвоем сидели в приемной. Пока он уплетал его за две щеки, не переставая хвалить, Инори беспокойно смотрела в сторону коридора, где скрылась медсестра, просившая их тут подождать. Ей это не нравилось. Ослепил себя… Зачем Сеити это делать? Он бы никогда не пошел на такой рисковый шаг. Неужели ему стало так плохо? Уруха сказал, что он и нашел его в ванной, когда тот упал на пол и потерял сознание… Хорошо, что ему приспичило проведать товарища. — Инори-сан, — она вздрогнула и обернулась. Уруха облизывал пальцы с восторженным видом, будто ребенок. — Пирог — атас. Ничего вкуснее в жизни не ел. — Правда? — она сдержанно улыбнулась. — Приятно слышать. — Тебе надо почаще что-то такое готовить. Настоящий талант! — Смотри, Йодзи, потеряешь форму, ко мне потом не приставай с обвинениями, — она рассмеялась, и Уруха лукаво на нее взглянул. — Ничего, это Самуре-сану полезно будет. А то все дымит, как паровоз, совсем как голодная собака стал, а так подуспокоится. Это ж известная истина!.. После брака мужчина начинает стремиться к идеальной форме шара, — он легкомысленно рассмеялся, но почти моментально перестал улыбаться. — Ты его только не слишком много расспрашивай о случившемся, а то плохо закончится. Значит, Уруха все знал. Инори приблизилась к нему, а он, почуяв опасность, попытался отодвинуться, но больничные кресла были слишком узкими для полноценного победа. — Когда ты его нашел, напомни? — С утра! Пришел ему письма принести. А потом… — лицо Урухи позеленело, и он смущенно опустил взгляд вниз. — Я почему опоздал к тебе, всю эту кровь отмывал. — И что случилось? — Гостайна, — Уруха очаровательно захлопал глазками. — Нет, правда, я не могу рассказать. Меня под трибунал отдадут! Но ему тяжело, Инори-сан. Всем нам… — он внезапно замолк. — Ибуки-сан вон уже который день не просыхает. Это э-э-э, один из мечников. Но Инори знала, кто такой Ибуки. Она нахмурилась сильнее, но все же кивнула. Если даже Уруха, который ко многому подходил не так серьезно, как следовало, говорил, что дело было страшным, то ей и правда не стоило ковырять пальцем в этой еще свежей ране. Когда же медсестра вернулась вместе с врачом, она поблагодарила Уруху и поднялась на ноги, а затем последовала куда-то вглубь коридоров, насквозь пропитавшихся запахом антисептика. У Сеити была отдельная палата; у мечников было очень сложное положение в армии, они подчинялись непосредственно командирам гарнизонов, но Инори знала, что по ценности все уступали им, кроме, может быть, самых старых и опытных генералов. Так что о нем особенно хорошо заботились. Когда она вошла внутрь, доктор предостерег ее: визит будет короткий, пациент еще под действием наркоза, но моральная поддержка в такое время ему явно поможет. В общем, использовали ее, как инструмент, чтобы Сеити не пытался больше себе навредить. Ну и ладно! Запах антисептика тут был сильнее всего; Сеити лежал в постели, не шевелясь, такой бледный, что мог бы посоперничать с простыней в белизне. Глаза у него были плотно забинтованы, и, судя по поступившим красным каплям, скоро ему потребуется перевязка. Лежал он под капельницей… Это было странно; странно, потому что это был первый раз за долгие полтора года, когда они виделись, и когда Инори видела его не на чьих-то съемках, а вживую, и он изменился. Уруха верно заметил — что-то, что произошло, далось ему тяжело. Проступили скулы, отощало лицо. Волосы были небрежно острижены, короче, чем помнила она. Он выглядел старше — будто ему было не двадцать, и это было страшное зрелище. Война, говорили, меняла людей. Делала детей стариками. Инори вспомнила Уруху, резко повзрослевшего, и нахмурилась. Когда она подсела ближе и взяла Сеити за руку, он дернулся и слабо повел головой. И тогда она вспомнила — все, он ослеп. Он не поймет, кто рядом, пока она не заговорит. — Сеити, — мягко позвала Инори, и он повернул голову в ее сторону. — Инори… Что ты тут… забыла? Его голос звучал медленно, будто испорченная пленка; он был все еще под действием наркоза, но он все же нашел в себе силы сжать ее ладонь в ответ. Пальцы у него были покрыты мозолями, куда сильнее, чем Инори помнила. Она обхватила его руку, холодную, своими, а потом потерлась к нее лицом. Когда же из ее глаз невольно полились бусинки слез, Сеити попытался стереть их пальцем, явно действуя на ощупь. — Дурак ты, Сеити. Такой дурак. — Прости, — промямлил он, не отпуская ее руку. — Я так… хотел встретиться. Но все думал и думал… и в итоге… Я просто… не мог больше смотреть на этот ужас… Даже думать о нем… Но мне кажется… не удалось. — Почему ты не позвонил мне или Йодзи? — оборвала его Инори, подсаживаясь ближе. Она стиснула ладонь Сеити сильнее. Слезы все лились из ее глаз. — Не знаю, что ты там такое увидел, что решился на такое, но мы же всегда рядом! Готовы помочь! Зачем сразу бросаться в крайности?! На последнем слове она невольно перешла на крик, но тут же замолчала, испугавшись столь ярких эмоций от самой же себя. Она могла резко отреагировать, да и никогда не отличалась вежливостью, но настолько злой еще не была. Сеити словно испугался и замолчал. Его рука задрожала, и Инори стиснула ее крепче, не отпуская. Вечно он такой! Вечно думает только о себе! Эгоист! Но ей было так его жаль. Что же такое он увидел на войне, что она так сильно по нему ударила? Что же там такое произошло? Даже Уруха боялся. Инори распахнула глаза, когда увидела, что пятна крови на повязке стали больше, а вместе с ними проступили и мокрые следы. Сеити никогда не плакал. До войны он всегда пыжился своими умениями, пытался казаться крутым. Даже курил поэтому. Инори всегда смеялась, когда они вдвоем катались на мопеде по городу, а теперь он у нее на глазах, внезапно постаревший словно на десяток лет, плакал, потому что не мог разобраться в своих эмоциях и выбрал самый простой путь — саморазрушительный эскапизм. — Прости. Прости меня. Я… — Сеити. И ей вдруг стало так его жаль. Ее Сеити, который вместе с ней катался по городу, воровал для нее персики, делился сигаретами и всячески строил из себя невесть кого. В ком она видела будущего наследника Сиракая, потому что характерами они были похожи — два болвана с огромным эго. Ее Сеити… Где он теперь был? Перед ней словно сидел другой человек. Сломленный, жалкий и слабый. Что скулил сейчас, словно никогда не был тем юношей, которого она когда-то давно повстречала у додзе, когда была еще школьницей, а он убирал листья перед воротами. Она стиснула его руку сильнее, а потом наклонилась и прижалась к его лбу своим. Поцеловала над бровью, где кончалась повязка. Ну что уж тут судачить. Война прошла, оставив свои раны. Сломила слабых, сделала тверже тех, кто бы силен духом. В итоге Уруха будто и вовсе не поменялся характером, а вот Сеити… Ее бедный Сеити… — Не расстраивайся, — проговорила она, все еще стискивая его руку, и ощутила, как пальцами он начал цепляться за нее, будто боясь потерять. — Все будет хорошо. Я тебя не оставлю. Будет тяжело, но мы справимся. Разве не этого мы хотели? Когда писали эти письма друг другу? Сеити ничего ей не ответил, лишь продолжил горько плакать, и Инори положила руку ему на голову, погладила по волосам, где среди черноты проглядывались одинокие седые пряди. Может, это его успокоило. А может, он просто устал, а потому уснул, утомленный испугом и снотворным. Кто знал? Но Инори продолжила сидеть рядом, положив голову ему на плечо, и думала о том, как несправедлива порой была жизнь к людям, что готовы были отдать все свое существо на благо других. Что уж тут, ладно. Сеити поработал в войну, помог всей стране, а она поможет ему. Не уйдет, не сбежит, а протянет руку помощи, чтобы смотреть в будущее, светлое и чистое. Спустя три года после рождения дочери Самура покинул ее, закрывшись в своей ракушке одиночества окончательно.