Щелкунчик

Давным-давно, в одном уютном доме, чьи окна в декабре были расписаны морозными узорами, жила семья с двумя детьми. Старшим был Лололошка, юноша необычайной, почти воздушной красоты. Его шатеновые волосы, цвета спелого каштана, мягкими волнами спадали до плеч, обрамляя лицо с тонкими чертами. Глаза его были как два осколка зимнего неба — ясные, спокойные, голубые, а кожа — бледной и гладкой, будто фарфоровая кукла. Он двигался изящно и бесшумно, а его любовь к тишине, книгам и прекрасному делала его немного отстраненным, словно пришельцем из более утонченного мира. Его младшим братом был Фриц. Хотя в его чертах и угадывалось легкое сходство с Лололошкой — тот же прямой нос, тот же разрез глаз, — природа будто замесила его на другом тесте. Где Лололошка был элегантен, Фриц был порывист и озорен. Его рубашка вечно выбивалась из-под жилетки, волосы торчали вихром, а в карих глазах постоянно светились искорки готовящейся проделки. Он обожал барабаны, солдатиков и шумные игры, и тихая, созерцательная атмосфера, которую так ценил брат, казалась ему невыносимо скучной. Наступил канун Рождества. В гостиной, где стояла нарядная ель, усыпанная позолоченными орехами и яблоками, пахло хвоей, печеными яблоками и воском свечей. Но главное событие ждало детей впереди — вечерний бал в родительском доме, куда был приглашен весь цвет города. Лололошка, в новом синем бархатном камзоле, с волнением поправлял кружева у манжет, глядя, как за окном падает пушистый снег. Фриц же, ерзая в строгом праздничном костюмчике, только и думал о том, какие пирожные будут на столах. Бал был великолепен. Зеркала отражали мерцание сотен свечей в хрустальных люстрах, дамы в шелковых платьях кружились в танце, а воздух гудел от радостного говора и звуков оркестра. И вот, когда вечер был в самом разгаре, слуга торжественно объявил: — Господин советник медицины Дроссельмейер! В залу вошел крестный детей, их отец крестный. Он был одет в вышитый золотом камзол, парике и держал в руках изящную шкатулку. Его появление всегда сулило чудо, ибо он был искусным механиком и часовщиком. — Дорогие мои крестники, — произнес Дроссельмейер, и его глаза, острые и живые, сверкнули за стеклами очков. — Примите мой скромный дар в честь этого светлого вечера. Он открыл шкатулку. На бархатной подушке лежала игрушка — деревянная кукла в форме солдатика, с большой, но удивительно доброй улыбкой. Это был Щелкунчик, предназначенный для колки орехов. — Фу, какой уродец! — громко фыркнул Фриц, не скрывая разочарования. — У него слишком большая голова и смешной рот! Где же сабля? Он должен быть гусаром! — Фриц, как тебе не стыдно! — тихо, но твердо сказал Лололошка, зачарованно глядя на куклу. — Он не уродец. Он... особенный. Посмотри, какие у него грустные и мудрые глаза. Он похож на рыцаря, попавшего в беду. Но Фриц уже выхватил Щелкунчика из рук крестного. Он сунул ему в рот самый твердый грецкий орех, который нашел на столе, и нажал на плащ со всей силы. Раздался резкий, сухой треск — но это был не орех. Это сломалась деревянная челюсть бедного Щелкунчика. — Ой! — только и смог вымолвить Фриц, бросая игрушку на стол. Наступила мертвая тишина. Лицо Дроссельмейера потемнело. — Фриц! — прогремел его голос, и даже взрослые замерли. — Ты варвар и невежа! Ты ломаешь то, в что вложена душа и мастерство! Этот Щелкунчик не просто игрушка, он — характер, судьба! Отдай его сюда! Пристыженный и насупленный, Фриц подал крестному игрушку с отвисшей челюстью. Лололошка же почувствовал, как у него сжалось сердце от жалости. Он тихо подошел и, невзирая на гнев взрослых, бережно поднял бедного калеку. — Прости его, крестный, — сказал Лололошка, голубые глаза которого стали влажными. — Он не хотел зла. Позволь мне позаботиться о нем. Дроссельмейер посмотрел на старшего крестника, и гнев в его взгляде растаял, сменившись на теплую, почти нежную грусть. Он вынул из кармана шелковый платок с причудливым узором. — Ты обладаешь добрым сердцем, Лололошка, — сказал он мягко. — А где есть доброе сердце, там возможно чудо. Дай-ка мне его. Он взял Щелкунчика, обернул его платком и что-то прошептал, совершая плавные движения руками, будто накладывая невидимые нити. Все в зале затаили дыхание. Через мгновение он развернул платок — и Щелкунчик был цел! Его челюсть была на месте, а в глазах, казалось, теплилась благодарность. — Вот, — Дроссельмейер торжественно вручил игрушку Лололошке. — Он твой. Он ждал именно тебя. Заботься о нем, и помни: не всякая внешность открывает свою тайну с первого взгляда. Лололошка прижал Щелкунчика к груди, чувствуя под пальцами гладкое, теперь целое дерево. В эту рождественскую ночь, полную чудес, он получил не просто игрушку, а самого верного друга, чью тайну ему только предстояло узнать, когда часы пробьют полночь, а тени оживут и начнется настоящая сказка. Конечно, вот описание бала, разворачивающегося после чудесного починки Щелкунчика. После того как крестный Дроссельмейер своим шелковым платком и тихим заклинанием вернул Щелкунчику целостность, настроение в бальном зале моментально переменилось. Напряжение растаяло, словно иней на оконном стекле от теплого дыхания. Крестный, с присущей ему таинственной улыбкой, сделал Лололошке знак оставить игрушку на почетном месте — на бархатной подушке у подножия огромной, сверкающей ели. Музыканты вновь взялись за инструменты, и в воздухе полилась новая, торжествующая и легкая мелодия. Бал ожил с новой силой. Казалось, само чудо, только что свершившееся на глазах у всех, наполнило зал дополнительным сиянием. Свечи в люстрах горели ярче, а позолота на рамах портретов мягко поблескивала. Лололошка, с облегчением и тихой радостью в сердце, был приглашен на танец одной из юных кузин. Его голубые глаза еще хранили следы недавнего волнения, но теперь в них светилась особая, глубокая уверенность. Он танцевал с той самой врожденной, воздушной грацией, что завораживала окружающих. Его движения в менуэте были безупречны — плавные, точные, исполненные почти музыкальной чуткости. Казалось, он не просто выполнял па, а рассказывал ими историю — историю чуда и обретенного сокровища. Взоры многих гостей невольно следили за этим стройным юношей в синем бархате, чья красота в этот вечер казалась не просто внешней, а озаренной изнутри. А в это время Фриц, быстро забыв и о своем конфузе, и о сломанной игрушке, носился между взрослыми, изображая скачущего гусара. Он громко топал, «фехтовал» мечом с троюродным братцем и то и дело нырял к сладкому столу, рискуя испачкать свой нарядный камзол взбитыми сливками. Его смех и возгласы были полной противоположностью изящной тишине, в которой танцевал Лололошка. Они были двумя полюсами одного праздника — утонченность и безудержное веселье. Сам крестный Дроссельмейер, восседавшим в кресле у камина, наблюдал за этим контрастом с загадочным выражением на лице. Его острый взгляд скользил то за ликующим Фрицем, то за парящим в танце Лололошкой, а затем подолгу останавливался на деревянном Щелкунчике, сидевшем под елкой. Казалось, он видел нити, связывающие всех персонажей этой ночи в единую, еще не завершенную историю. Когда танец закончился и Лололошка, раскланявшись с партнершей, отошел в сторону, его шаги вновь привели его к елке. Он не мог уйти надолго. Присев на краешек табурета, он взял Щелкунчика на колени. Шум бала отдалился, превратившись в приятный фон. Вокруг них танцевали тени от огней гирлянд. «Бедный ты мой, — беззвучно прошептал Лололошка, проводя пальцем по аккуратно починенной челюсти. — Как тебе, наверное, было больно и страшно. Но теперь все хорошо. Крестный все исправил». Он держал игрушку бережно, как живую, и ему казалось, что под гладким лаком дерева чудится ответное, едва уловимое тепло. Он не видел уродства. Он видел стойкого солдата, пережившего битву, и в его грустных нарисованных глазах ему теперь мерещилась глубокая, преданная благодарность. Бал вокруг кипел — смех, музыка, шелест платьев, но здесь, под сенью рождественской ели, образовался маленький, тихий островок, где жили только двое: прекрасный юноша с сердцем, способным к состраданию, и деревянный солдатик, в котором уже теплилась волшебная душа. И пока Фриц со смехом осаждал «крепость» из стульев, а гости восхищались изяществом танцоров, между Лололошкой и Щелкунчиком завязывалась невидимая нить, которая очень скоро должна была превратиться в прочную, волшебную цепь, способную перенести одного из них в мир чудес, а другому — вернуть его потерянное человеческое обличье. После того, как бал утих, гости разъехались, а свечи догорели, в доме воцарилась глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в кабинете отца. Но Лололошка не мог уснуть. Его мысли были полны деревянного солдатика с печальными глазами. Сердце сжималось от странной тоски, будто он оставил в беде самого дорогого друга. Тихо, как тень, спустился он по лестнице в темную гостиную. Лунный свет серебрил края разбросанных игрушек и блестящие шары на елке, превращая комнату в таинственный, застывший лес. Он нашел Щелкунчика, аккуратно уложенного на бархатное кресло, взял его и, прижав к себе, устроился рядом на ковре, под сенью величественной ели. Шепча слова утешения, он незаметно для себя погрузился в сон, а его пальцы все еще мягко сжимали деревянную руку игрушки. Часы пробили полночь. Глухой, медный звук разлился по дому, и в тот же миг Лололошке показалось, что его толкнули. Он проснулся, но не от толчка, а от ощущения, что мир вокруг изменился. Елка вдруг начала невероятно расти, ее ветви превратились в черные своды волшебного леса, а комната расширилась до размеров целой площади. И он уже не лежал, а стоял, одетый в свой ночной халат, который теперь казался ему роскошным плащом. Перед ним разворачивалось невероятное зрелище. Напротив, спиной к нему, стоял юноша в изящном мундире из полированного дерева, с блестящими эполетами. Он держал в руке маленькую, но острую, сверкающую саблю. Его шатеновые волосы были коротко и гладко зачесаны назад, открывая благородный лоб и решительный профиль. Он был удивительно, поразительно похож на самого Лололошку — те же тонкие черты, та же гордая осанка. Но кожа его была смуглее, будто тронутая загаром дальних странствий, а глаза, которые он на мгновение обернувшись бросил на крестника, были не голубыми, а темно-карими, с золотистыми и алыми искорками внутри — глаза воина и принца. Это был его Щелкунчик. Живой. Но угроза, которую он отражал, заставила Лололошку вскрикнуть от ужаса. Против него, фыркая и скрежеща, стояла чудовищная крыса о семи головах, увенчанных маленькими коронами. Каждая пасть была вооружена рядами желтых зубов, а четырнадцать глазок сиял злобным красным светом. Это был Мышиный Король. — Держись подальше, мой спаситель! — крикнул Щелкунчик-принц, и голос его был мелодичным, но твердым, как сталь. — Это мой старый враг! Сабли засверкали в лунном свете. Щелкунчик сражался с изяществом и отвагой, но Мышиный Король был коварен и силен. Одна из голов пыталась укусить принца за ногу, другая — за плечо. Лололошка, забыв о страхе, схватил первый попавшийся предмет — свой изящный ночной башмачок — и изо всех сил швырнул его в ближайшую морду чудовища. — Ай! Предатель! Помощник! — запищали все семь голов разом, отвлекаясь на миг. Этого мгновения хватило. Щелкунчик взмахнул саблей с криком: «За кукольное королевство!» — и одним точным ударом отсек центральную, самую большую голову. Остальные, испустив пронзительный визг, мгновенно обессилили и рухнули. Тело Мышиного Короля рассыпалось в горстку пыли и обломков корон. Принц тяжело дышал, опуская саблю. Затем он повернулся к Лололошке, и в его глазах плясали теперь только теплые золотые искры. Он сделал изящный, придворный поклон. — Ты спас мне жизнь во второй раз, — произнес он. — Сначала своим добрым сердцем, которое заставило Дроссельмейера меня починить, а теперь — своей храбростью. Проклятие злой мышиной королевы, превратившее меня в уродливую куклу, ослабло с ее смертью. Но окончательно оно будет снято лишь тогда, когда тот, кто видит за деревянной маской человека, проявит верность. Он протянул руку. Его пальцы были уже не деревянными, а живыми и теплыми. — Осмелишься ли ты последовать за мной, Лололошка? Путь предстоит в мое королевство, сквозь Снежную бурю и Розовую рощу. Там тебя ждут чудеса, о которых ты и не мечтал. Лололошка, не раздумывая ни секунды, вложил свою ладонь в его руку. В этот момент он чувствовал не страх, а ликование, будто нашел часть своей души, которую не знал, что потерял. — Я последую за тобой куда угодно, — тихо, но уверенно сказал он. И в тот же миг комната закружилась, пол под ногами превратился в пушистый снег, а ветви ели стали ветвями серебристых тополей, ведущих в сияющую даль, к дворцу из розового марципана с башнями из леденцов, куда его вел за руку прекрасный принц с карими глазами, в которых горели отвага и благодарность. Их приключение только начиналось. Рука принца была твердой и надежной. Едва Лололошка принял его предложение, как комната начала таять, как мираж. Пол под ногами превратился в сверкающий ледяной покров, а вокруг вырос лес из гигантских леденцов и кристаллизованного сахара, благоухающий ванилью и мятой. Они шли по Леденцовому лугу, где ручейки журчали розовой померанцевой водой, а в небе, усыпанном звездами-конфетти, светила одна большая золотая конфета вместо луны. — Где мы? — прошептал Лололошка, пораженный. — В моем королевстве, — ответил принц. Его голос теперь звучал без тени деревянной скованности. — Вернее, на его окраинах. Это дорога в столицу — Конфетенбург. Они покинули поле битвы с Мышиным Королем, и шаги их зазвучали по хрустящему под ногами снегу, который оказался не снегом, а мелкой сахарной пудрой. Джон, так просил называть себя бывший Щелкунчик, и Лололошка с радостью согласился, все еще крепко держал его за руку, словно боясь, что мир вокруг растворится, если он отпустит. Их путь лежал через волшебный лес, где деревья были из засахаренной патоки, а вместо шишек на них росли миндальные орехи в золотой обсыпке. Воздух был густой и сладкий. Лололошка завороженно смотрел по сторонам, а Джон тихо объяснял: — Это граница. Чем дальше, тем реальнее становится королевство для тебя. Для меня оно всегда было реальным, даже когда я был деревянным узником в вашем мире. Лололошка украдкой наблюдал за своим спутником. При лунном свете его смуглая кожа отливала перламутром, а в карих глазах, где горели оранжевые и алые искры, читалась глубокая, вековая печаль, смешанная с облегчением. Он был похож на Лололошку, но словно бы его альтер-эго, закаленное в испытаниях, более земное и в то же время более царственное. — Расскажи мне о себе, — попросил Лололошка, когда они вышли на берег Молочной реки с кисельными берегами. Лодка из позолоченной скорлупы ждала их сама собой. Джон помог ему сесть, и его прикосновение было теплым и бережным. Пока они плыли, он говорил. Говорил не столько о проклятии, сколько о том, что было до него. О любви к астрономии и механике, которую ему привил его крестный — тот самый звездочет, в котором Лололошка с изумлением узнал черты Дроссельмейера. О том, как он часами мог чинить сложные часы или наблюдать за созвездиями, и как это считалось чудачеством для принца. — Я всегда чувствовал себя немного… другим, — признался Джон, глядя на текущую молочную гладь. — Не таким, как ждали. Возможно, поэтому проклятие, превратившее меня в уродца, стало таким горьким, но в чем-то… понятным испытанием. Оно заставило увидеть, кто способен разглядеть личность за маской. Лололошка слушал, и его сердце сжималось. Он узнавал в этих словах отголоски собственных чувств — ощущение избранности и одиночества, тонкую стену между ним и шумным, простым миром, где царствовал Фриц. — Я понимаю, — тихо сказал Лололошка. — Иногда я чувствую, будто я из другого стекла, чем все вокруг. Более хрупкого. Джон встретился с ним взглядом, и в его глазах вспыхнуло что-то теплое и узнающее. — Не хрупкого, — поправил он мягко. — Более прозрачного. И потому способного видеть больше. Ты увидел меня. В этот момент Лололошка почувствовал не просто симпатию или жалость. Он почувствовал глубокую, болезненную близость. Это было похоже на нахождение потерянной половины души, о которой он не подозревал. Путешествие продолжалось. Они пересекли Лимонадное море, где дельфины из взбитых сливок прыгали среди волн, и поднялись на Холм Засахаренных Вишен. Во время пути Джон проявлял неустанную заботу. Он находил самые красивые кристаллы сахара, чтобы показать Лололошке, предупреждал о скользких местах на Карамельной тропе, и его шутки, сухие и остроумные, заставляли Лололошку смеяться тихим, счастливым смехом. Любовь пришла не как вспышка молнии, а как восход солнца — постепенно, неотвратимо, озаряя все вокруг новым смыслом. Она зародилась в моменте их первой встречи взглядами у елки, взлелеяна была состраданием, когда он держал сломанную игрушку, и расцвела здесь, в волшебном мире, когда Лололошка увидел не принца из сказки, а родственную душу в Джоне. Он любил его благородство, смешанное с уязвимостью, его грусть, которую тот старался скрыть за улыбкой, и ту нежную силу, с которой он вел его за руку. На берегу Орехового залива, пока они отдыхали под огромным фисташковым деревом, Лололошка не выдержал. Он взял руку Джона, все еще не веря, что она живая и теплая. Джон переплел их пальцы. Его выражение лица было серьезным и нежным. — Слушай, Лололошка. То, что связывает нас, крепче сна и реальнее любой магии. Это выбор. Мое проклятие пало, потому что ты сделал выбор — увидеть человека. А мой выбор — всегда помнить того, кто спас меня дважды. Ты теперь часть моей истории, как я — часть твоей. Куда бы ты ни вернулся, я буду там — в твоих мыслях, в твоих мечтах, в этой игрушке, которая теперь навсегда хранит мою благодарность. Он прикоснулся к щеке Лололошки, и это прикосновение было самым реальным, что юноша когда-либо чувствовал. — Мы с тобой из одного стекла, помнишь? — сказал Джон. — И оно не разобьется. И когда вдали, за Розовой дымкой, показались сияющие башни Конфетенбурга, Лололошка шел уже не как гость в чужой сказке, а как человек, нашедший свой дом и свою любовь в самом сердце чуда, с рукой Джона, крепко сжимающей его руку — якорь между двумя мирами. Вскоре их встретила кавалькада. Это были придворные, но какие! Дамы из марципана в нежных платьях, кавалеры из пряничного теста в шоколадных камзолах, и все они кланялись своему принцу и с любопытством смотрели на Лололошку. — Они… они съедобные? — не удержался юноша. Принц усмехнулся, и это преобразило его смуглое лицо: — Только для невоспитанных мышей, мой друг. Для нас же они — верные подданные. Они сели в карету, сделанную из позолоченного ореха, запряженную двумя резвыми серебристыми оленями, и помчались вперед. Путь лежал через Розовую рощу, где на деревьях вместо листьев росли душистые розовые лепестки, и через Миндально-изюмные ворота они въехали в сам Конфетенбург. Город был сказочно прекрасен. Дома были построены из кексов с цукатной черепицей, фонтаны били лимонадом и сиропом, а мостовые сверкали, будто посыпанные сахарной пудрой. На главной площади их уже ждала прекрасная дама в платье из воздушного белого зефира, увенчанная диадемой из фиалкового сахара. Это была фея Драже, правительница этих волшебных земель. — Добро пожаловать, освободитель! — сказала она Лололошке, и голос ее звучал, как перезвон хрустальных бокалов. — Наконец-то проклятие, тяготевшее над нашим принцем, сломлено! И тогда, в тронном зале из прозрачного сахарного стекла, за угощением из цукатов и горячего шоколада, принц, которого звали теперь не Щелкунчиком, а Джон Дейви Харрис, рассказал свою историю. Рассказал так, как поведал однажды крестный Дроссельмейер маленькому Лололошке. — Давным-давно, — начал принц, и в его глазах с оранжевыми искорками вспыхнула старая боль, — в моем королевстве случилась беда. Королева мышей, жестокая Маусерлинк, из мести за своего сына, попавшего в мышеловку, наслала порчу на мою сестру, юную принцессу. Ее лицо стало уродливым, а тело — деревянным. Никто не мог разгадать загадку, как вернуть ей прежний облик. Тогда мой отец, король, пообещал ее руку и трон тому, кто ее расколдует. И он рассказал, как придворный часовщик и звездочет нашел способ: нужно было найти волшебный орех Кракатук, такой твердый, что его могла разгрызть только челюсть юноши, ни разу не брившегося и обутого в сапог, который затем должен был, не глядя, отступить на семь шагов назад и подать орех принцессе. — Я вызвался, — тихо сказал Джон. — Нашел орех, разгрыз его моими крепкими, тогда еще обычными, зубами… и подал ядро принцессе. Чудо свершилось — она снова стала прекрасной. Но в тот миг, когда я отступал, злая Маусерлинк бросилась мне под ноги… Я наступил на нее и споткнулся. Проклятие, снятое с принцессы, обрушилось на меня. Моя челюсть стала огромной и деревянной, а облик — уродливой куклой. Принцесса же, увидев меня, в ужасе отвернулась. Звездочет сказал, что проклятие падет лишь тогда, когда меня полюбит прекрасное сердце, невзирая на безобразную оболочку, и когда я одержу победу над семиглавым сыном Маусерлинк — Мышиным Королем. Ты, Лололошка, выполнил оба условия. Лололошка слушал, и его сердце переполнялось то состраданием, то восхищением. Он смотрел на прекрасного принца, так похожего на него, и видел теперь не просто игрушку или случайного спасителя, а родственную душу, прошедшую через страдание. Праздник в Конфетенбурге длился много дней. Был устроен великолепный бал, где танцевали Шоколад, Кофе и Чай, а пастушки Марципановые разыгрывали сладкие пасторали. Лололошка был счастлив, но его сердце щемила тихая грусть. Он чувствовал, что это волшебство не может длиться вечно. С каждым днем в Конфетенбурге Лололошка погружался в свою новую реальность все глубже, и вместе с восхищением волшебным миром росло в его сердце иное, более личное и трепетное чувство. Взгляд его все чаще искал в толпе марципановых подданных знакомый силуэт в полированном мундире, а сердце замирало, когда Джон улыбался ему своим новым, уже не деревянным, а живым и теплым смехом. Лололошка ловил себя на том, что замечает малейшие детали: как солнце играет в карих глазах Джона, превращая золотые искорки в целое сияние; как тот чуть морщит лоб, вспоминая что-то; как его пальцы, ловкие и сильные, поправляют пряжку на плаще. Это было не просто восхищение героем или симпатия к другу. Это было сладкое и мучительное чувство, которое сжимало горло, когда Джон, рассказывая о механике небесных светил в обсерватории из леденцового стекла, стоял так близко, что Лололошка чувствовал тепло его плеча. Однажды вечером, гуляя по террасе из белого шоколада, откуда открывался вид на мерцающие леденцовые поля, Лололошка не выдержал. — Джон, — начал он, глядя на свои руки, а не на принца. — Ты для меня… ты стал самым важным человеком. Я не думал, что можно так… так чувствовать. Я люблю тебя. Он произнес это тихо, но ясно, и мир вокруг будто затаил дыхание. Джон обернулся к нему, и в его глазах вспыхнула яркая, солнечная нежность. Он положил руку на плечо Лололошке — крепко, по-дружески. — И я люблю тебя, мой верный друг, — сказал он искренне, и его голос звучал как медный колокольчик, чистый и звонкий. — Твоя дружба, твое чистое сердце — это дар, который я буду беречь вечно. Ты полюбил меня, когда я был уродливой куклой, и эта любовь спасла меня. Такой верности и преданности я не встречал ни в одном королевстве. Лололошка почувствовал, как что-то болезненно сжалось у него внутри. Он понял. Он понял с ужасающей ясностью. Джон услышал его слова, но сердцем воспринял их иначе. Он говорил о любви-благодарности, любви-преданности, о высокой и светлой дружбе. Он не видел в голубых глазах Лололошки той трепетной, земной и одновременно возвышенной страсти, того обожания, которое заставляет сердце биться чаще. Для Джона он был ангелом-спасителем, самым дорогим существом, но существом из иного измерения чувств. — Да, — прошептал Лололошка, глядя вдаль, чтобы Джон не увидел внезапной влаги на его ресницах. — Я тоже так рад нашей дружбе. Чтобы отвлечь его, а может, чтобы показать все чудеса своего мира, Джон стал его гидом еще старательнее. Он водил его на диковинные представления. Однажды он привел его в Ротонду Хрустальных Снов, где давали балет елочных игрушек. Сцена была сделана из зеркального льда, а танцовщики и танцовщицы — тончайшие фарфоровые и стеклянные куклы в костюмах из серебряного дождя и цветной фольги. Они кружились в немом, изящном танце под музыку, которую наигрывал маленький оркестр из ветра и звона колокольчиков. Это было невероятно красиво и... хрупко. Каждое движение дышало холодной, отстраненной грацией. Лололошка, с его любовью к тишине и прекрасному, должен был быть очарован. Но он смотрел не на сцену. Он смотрел на профиль Джона, освещенный голубоватым светом от ледяных подмостков. Видел, как тот, завороженный танцем, слегка улыбается уголками губ. И эта улыбка, адресованная не ему, а бездушным фарфоровым фигуркам, причиняла ему почти физическую боль. Он хотел быть тем, что заставляет Джона так улыбаться. Не благодарностью, не памятью о подвиге, а простым, живым счастьем. — Прекрасно, не правда ли? — тихо спросил Джон, не отводя взгляда от сцены. — Они такие же хрупкие и вечные, как сон. Как наше с тобой знакомство. «Наше знакомство для тебя — сон, — подумал Лололошка с горечью. — А для меня оно стало единственной реальностью». — Да, прекрасно, — механически ответил он. Когда представление закончилось, Джон, вдохновленный, повел его в мастерскую, где жили Куклы-Часовщики, показывая сложные механизмы, приводящие их в движение. Он говорил с энтузиазмом, его глаза горели. Лололошка ловил каждое слово, но в его душе росло тихое отчаяние. Он был рядом с тем, кого любил больше всего на свете, но между ними выросла невидимая стена из благодарности и рыцарской преданности. Он был помещен на пьедестал «друга и спасителя», и сойти с него, не разрушив всего, казалось невозможным. По ночам, в отведенных ему покоях из воздушного безе, Лололошка смотрел в окно на сахарные звезды и думал о том, что его любовь, такая яркая и жгучая для него самого, для предмета его обожания осталась просто еще одной чудесной, но не до конца понятной деталью в сказке об избавлении. Он любил Джона всей душой, а Джон любил в нем свое спасение. И эта разбивающая сердце асимметрия чувств была самой горькой магией во всем сладком Конфетенбурге. Он боялся, что если попытается объяснить снова, яснее, то потеряет даже эту теплую, дружескую близость, этот взгляд, полный безоблачной привязанности. И потому молчал, пряча свою любовь глубоко внутри, за улыбкой восхищенного гостя, в то время как его душа металась в позолоченной клетке гостеприимства и благодарности. Мысль об уходе созрела в нем внезапно и окончательно, как трещина на фарфоре. Эта сладкая тюрьма благодарности, эти взгляды, полные дружеской нежности, но не той, которой он жаждал, стали невыносимы. Он не мог больше быть просто «верным другом», гостем в сказке, которая для другого уже подходила к концу. Они стояли в Саду Застывших Фонтанов, где струи лимонада замерли в причудливых завитках. Джон только что показал ему механизм, приводящий в движение сверкающих сахарных фей, и снова говорил о чудесах механики, о долге перед королевством, который теперь, после освобождения, ложился на его плечи. В его словах слышалась предстоящая прощание, благородная и неизбежная. — Джон, мне пора, — вдруг сказал Лололошка, и голос его прозвучал странно чужим и плоским. Джон обернулся, его выразительные карие глаза расширились от непонимания и легкой тревоги. — Пора? Но праздник еще… Конфетенбург еще столько может тебе показать! Фея Драже хотела… — Мне пора ДОМОЙ, Джон, — перебил его Лололошка, и в его обычно тихом голосе зазвучала сталь, которую он сам в себе не знал. В нем вдруг проснулась та самая решимость, что заставила когда-то швырнуть башмак в Мышиного Короля. Он видел, как лицо принца омрачилось искренним огорчением. Джон сделал шаг к нему, протянул руку, чтобы остановить, успокоить, как друга, как брата… И в этот миг Лололошка сорвался с места. Он не пошел, он побежал. Не прочь от Джона, а прямо на него. Изящество его движений сменилось отчаянным порывом. Он влетел в объятия ошеломленного принца, обхватил его смуглые щеки ладонями — так бережно, как когда-то держал деревянную головку Щелкунчика, и так решительно, как не держал ничего в жизни. И прежде чем Джон успел опомниться, прежде чем в его глазах успело вспыхнуть что-то, кроме полного изумления, Лололошка притянул его лицо к своему и поцеловал. Это был не дружеский поцелуй. Это был поцелуй, в который он вложил всю невысказанную нежность, всю боль неразделенности, весь огонь своего спокойного, но пылкого сердца. Это был прощание, притворявшееся притязанием, и признание, маскирующееся под отчаянный поступок. Он чувствовал под губами теплую, живую кожу, а не дерево, чувствовал легкий, сбившийся ритм дыхания Джона. Длилось это всего мгновение. Лололошка отпрянул, увидев в широко раскрытых глазах принца сначала шок, затем вихрь непонимания, и — сердце его екнуло — что-то похожее на зарождающийся испуг. Не отвращение. Никогда не отвращение. Но отстранение. Граница, которую он только что перешел с невиданной дерзостью. — Прости, — выдохнул Лололошка, и его голос дрогнул. — Я не могу иначе. Прости. Не дожидаясь ответа, которого боялся больше всего на свете, он резко развернулся и бросился прочь из Сада, через арку из крендельного теста, туда, где начиналась тропинка, ведущая к Леденцовому лесу и, как он смутно надеялся, обратно в свою спальню. За спиной он услышал оклик, полный смятения: «Лололошка! Стой! Объясни!» Но он уже не мог останавливаться. Мир вокруг начал расплываться, терять четкость, как бывает на границе сна. Сладостные ароматы выветрились, уступив место запаху воска и хвои. Золотая конфета-луна погасла. Он бежал, не разбирая пути, чувствуя, как под ногами хрустит уже не сахарная пудра, а ворс ковра, а вместо ветвей леденцов его задевают иголки огромной ели. Он проснулся. Резко, с ощущением падения, дернувшись всем телом. Щека лежала на прохладном паркете гостиной, а в лицо ему светила бледная зимняя луна, пробивавшаяся сквозь морозные узоры на окне. Он лежал под елкой, крепко сжимая в руке… деревянного Щелкунчика. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Во рту пересохло. Он медленно поднялся, опираясь на локоть, оглядывая знакомую, тихую, пустую комнату. Сверкающие гирлянды были просто мишурой. Конфетенбург, балет елочных игрушек, фея Драже.. Джон.. Все это было сном. Невероятно ярким, подробным, волшебным сном. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки видения, и вдруг замер. На его губах, ясно и отчетливо, оставался вкус. Не сладкий, не похожий на марципан или леденец. Это был другой, чуждый ему вкус — легкая горчинка дикого миндаля, смешанная с теплым, едва уловимым оттенком… полированного дерева, смазанного медовым воском? И что-то еще, что-то глубокое и теплое, как старое вино или специи с далеких островов. Вкус, которого он никогда не знал. Вкус другого. Сердце его бешено застучало снова. Он поднес палец к губам, потом посмотрел на деревянную куклу в своей руке. Лицо Щелкунчика с его нарисованной доброй улыбкой казалось теперь не просто милым, а хранящим бездну тайны. Глаза из стеклянных бусин смотрели прямо на него, и в их глубине, в отблеске лунного света, ему почудился не добродушный блеск, а отзвук карих глаз с золотыми искорками — растерянных, удивленных, застигнутых врасплох. «Не всякая внешность открывает свою тайну с первого взгляда», — вспомнились ему слова крестного Дроссельмейера. Лололошка медленно поднялся, все еще чувствуя сладость и боль сна в каждой клеточке тела, а на губах — призрачный, но совершенно реальный вкус того поцелуя. Он подошел к окну, за которым начинался новый рождественский день. Снег тихо падал на спящий город. Мир был прежним. И все же, он изменился навсегда. Он не отпустил Щелкунчика. Прижимая его к груди, туда, где стучало взволнованное сердце, Лололошка смотрел в зимнюю ночь и знал, что граница между сном и явью тоньше, чем ледяной узор на стекле. И что где-то там, в стране вечных сладостей и чудес, принц по имени Джон, быть может, тоже в эту минуту касался своих губ, пытаясь понять смутное эхо, прилетевшее из мира, где часы только что пробили полночь, а тени на миг ожили, чтобы рассказать самую настоящую сказку. Сказку, в которой остался не просто друг, а часть его собственной, еще не разгаданной души. И пока в доме все спали, Лололошка стоял у окна, держа в руках ключ к тайне — деревянного солдатика, на губах которого, казалось, застыл не только орех, но и призрак иного, волшебного вкуса — вкуса другого мира и любви, которая, возможно, была не совсем сном.