Тишина каюты

Раннее утро на борту Черепа – огромного, ощетинившегося орудиями корабля, что бороздил пустоту между мирами, оставляя за собой лишь пепел и страх. Металлический скрип обшивки, гул реакторов и запах озона были привычной симфонией для его команды. Геннадий стоял на своем посту в рубке наблюдения, возвышаясь над консолью с датчиками, словно неуклюжий столб. Его рост всегда был проблемой: он постоянно сутулился, чтобы не задевать низкие перекладины дверей и чтобы хоть немного казаться меньше, не таким бросающимся в глаза. В данный момент он пытался сосредоточиться на мерцающих индикаторах дальнего сканера, но его мысли путались, а руки слегка дрожали. Он знал, что Гляделкинс, их командир, сегодня был особенно не в духе. Рядом, словно выкованный из того же металла, что и сам корабль, стоял Бэрри. Его фигура была приземистой и крепкой, взгляд – острым и непроницаемым, словно лезвие. Он был полной противоположностью Геннадия: ни единой лишней эмоции, ни одного необдуманного движения. Но даже сквозь эту непроницаемую маску Бэрри чувствовал нарастающее напряжение Гены, почти осязал его. Четыре года брака научили его читать своего мальчика по малейшим признакам. — Дозор Геннадий! — Громкий, раскатистый тенор командира Гляделкинса пронзил рубку, заставив воздух вибрировать. Командир, с лицом, похожим на вырубленный из гранита кулак, стоял за спиной Геннадия. —Что это за данные? Ты мне докладываешь о слабом аномальном излучении в Секторе Гамма-72 последние три часа! Это так выглядит твоя «стабильность»? Или ты спишь на посту, пока мы летим сквозь вражеские территории? — рявкнул Гляделкинс, резким движением чуть-ли не кидая в лицо Гены какие-то листы, абы тот посмотрел — Н-нет, командир! Я… я просто… перепроверял данные. Они… они кажутся… нестабильными. — Геннадий вздрогнул, его длинная шея втянулась в плечи. — Нестабильными?! — Рев Гляделкинса был так громок, что Геннадий интенсивно отшатнулся от консоли. — Ты что, совсем идиот? Или ты просто трус, который боится доложить о потенциальной угрозе, пока она не прилетит нам в лицо?! У тебя есть ровно одна минута, чтобы доложить мне точные данные, или я прикажу отправить тебя на ручную чистку корпуса корабля без скафандра! Последняя угроза, хоть и была скорее для вызывания страха, чем реальной, по крайней мере, пока, пронзила Геннадия насквозь. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Его глазное яблоко, обычно широко открытое и наивное, начало предательски блестеть. На его белой глазнице выступили красные венки, а нижняя века задрожала. Бэрри, стоявший чуть сзади, напрягся. Его зрачок сузился, а кулаки непроизвольно стиснулись. Он хотел бы ответить командиру, поставить его на место, но знал, что это лишь усугубит ситуацию для них обоих. Вместо этого он лишь чуть заметно шагнул вперед, заняв положение, которое, казалось, лишь прикрывало Геннадия. Тонкие струйки слез уже начали стекать по веке Генки, оставляя мокрые дорожки на нём. Он пытался сдержаться, сжимал кулаки, но тщетно. Обида, страх и собственная беспомощность прорвались наружу, и Геннадий, содрогаясь всем телом, начал тихо всхлипывать. Он уткнулся лицом в ладони, пытаясь скрыть свою слабость, но его высокая фигура выдавала его с головой. — Броже, какой жалкое зрелище! Бэрри, уведи эту…плаксу с поста. И чтобы он не смел появляться здесь, пока не научится контролировать свои эмоции! — командир Гляделкинс лишь презрительно фыркнул после окончания своей тирады Бэрри не ответил. Его голос был бы слишком резким, напряженным. Да и он бы не сдержался и назвал командира истеричкой. Он просто сделал шаг к Гену, аккуратно, но твердо взял его за локоть. Чрезмерно высокий Дозор всхлипнул, его рука потянулась к Бэрри, как к спасательному кругу. — Пойдем, Ген, — пророкотал Бэрри, его голос был низким, почти неслышным, но полным скрытой силы и нежности, предназначенной только для Генадия. Он крепко сжал его локоть и повел прочь из рубки, подальше от осуждающих взглядов и пронзительного гула корабля. Они прошли по нескольким металлическим коридорам, прежде чем Бэрри толкнул дверь в их небольшую, общую каюту. Внутри было тихо, приглушенно. Едва слышное жужжание вентиляции казалось колыбельной после шума рубки. Как только дверь закрылась, Геннадий рухнул на койку, утыкаясь лицом в подушку, и зарыдал уже в голос – громко, безостановочно, сотрясаясь всем своим огромным телом, словно ребенок, потерявший единственную игрушку. Его всхлипы были рваными, полными обиды и унижения, а из-под подушки доносились приглушенные, но отчетливые звуки его горя. Он бил кулаками по матрасу, словно пытаясь выбить из себя всю эту боль и страх. Бэрри опустился рядом с ним, на краешек койки, и не сразу заговорил. Он просто сел, его взгляд, обычно такой резкий и пронзительный, сейчас смягчился, став почти печальным. Он чувствовал каждую дрожь своего возлюбленного, каждый его всхлип отдавался эхом в его собственном крепком теле. Четыре года рядом с этой дылдой, четыре года, когда он был для него и опорой, и защитой, и единственным, кто видел его настоящего. Медленно, с осторожностью, словно боясь спугнуть, Бэрри протянул руку и начал гладить Геннадия по длинной, тонкой спине. Его движения были ровными, успокаивающими. Вниз, вверх, по позвоночнику, по лопаткам. Под ладонью ощущалась тонкая ткань униформы и напряженные мышцы. — Ну, хватит, Ген,– наконец пробормотал Бэрри, его голос был низким, глубоким, словно успокаивающий гул реактора. В нем не было ни упрека, ни раздражения, только мягкость и безграничное терпение. — Ну чего ты так? Знаешь же, эта коротышка всегда ищет, на ком сорваться. Не бери в голову. Ты же не виноват. Геннадий поднял голову от подушки, его лицо было красным и опухшим, по щекам текли нескончаемые ручьи слез, нос шмыгал. Он выглядел таким несчастным, таким потерянным, что у Бэрри сжалось сердце. —Я… я бесполезный, Бэрри, – выдавил Геннадий сквозь рыдания, слова обрывались. — Он прав. Я не могу сосредоточиться. Я всегда все порчу. Почему ты… почему ты терпишь меня? Бэрри осторожно обхватил его широкие плечи, притягивая к себе. Геннадий, хоть и был намного выше, свернулся в его объятиях, уткнувшись мокрым глазом в грудь Бэрри. Бэрри обнял его крепко, ощущая, как его собственная водолазка быстро намокает от горячих слез. — Перестань так говорить, – голос Бэрри был теперь более твердым, но все еще мягким. Он поглаживал Генадия по веке, чувствуя влажную кожу под пальцами. — Ты не бесполезный. И он не прав. Он просто… агрессивная истеричка, которая не видит дальше своего носа. Ты другой. Ты видишь то, что он не видит. И чувствуешь. Это не твоя слабость, солнце. Это… это твоя особенность. Это то, что делает тебя тобой. Бэрри слегка отстранился, чтобы посмотреть Гене в глаза. Его собственный взгляд был полон той самой, необъяснимой любви, которую он испытывал к этому большому, ранимому человеку. — И я терплю тебя, потому что люблю, – спокойно произнес Бэрри, вытирая большим пальцем слезы с нижней веки его возлюбленного. Он чуть улыбнулся, его обычно суровые губы смягчились. — Люблю тебя, мой ты маленький. Таким, какой ты есть. Со всеми твоими слезами и страхами. Ты – МОЯ домашняя катастрофа. И никто не смеет тебя обижать. Генка всхлипнул в последний раз, затем его рыдания стихли, сменившись лишь глубокими, прерывистыми вдохами. Он сильнее прижался к Бэрри, вдыхая знакомый, успокаивающий запах металла и какой-то едва уловимой, теплой пряности, присущей только Бэрри. В этих объятиях, посреди стального корабля, летящего сквозь бездну, Гена чувствовал себя в безопасности. Единственным местом, где он мог быть собой, был рядом с Бэрри. И пока Бэрри был рядом, он мог справиться со всем. Со всем, кроме криков Гляделкинса. Но даже тогда, Бэрри был там, чтобы собрать его по кусочкам.