Без остатка

"Собраться, разобраться,

Убраться к ноябрю.

Наивный пафос братства -

О чем и говорю.

И это тоже средство,

И сладок этот хрип,

Наивный пафос детства,

Чумной телеги скрип.

Собраться, разобраться,

Убраться невзначай.

Наивный пафос братства –

Сказать друзьям: «Прощай»!

Ты видишь, как не гордо

Я жду твоей руки -

И сглатывает горло

Отчаянья комки".

Каникулы тянулись, как липкий тропический день, когда солнце не даёт вздохнуть. Ферма жила своей жизнью: мать стряпала и хлопотала по дому, отец распространял повсюду и ремонтировал где придётся продукцию компании «Смит и Ко, лимитед, сеялки, механические плуги и прочее», дедушка крепил ушные бирки скоту или читал в свободное время книжку «Механизированная уборка сахарного тростника», прогуливаясь у межей со стеком под мышкой, либо сидя в уютном кресле-качалке, а бабочка-эндоксила вдруг вылетала из шкафа, напоминая о бабушкиных историях. Рик днями бегал с по городу с местными мальцами, сбивая камнями банки из-под кенгурового супа, или разъезжал повсюду на велосипеде, но Сэм чувствовал: что-то не так. Его брат-близнец погружался в воспоминания, распевая вовсю гипнотически залихватские песенки, словно некий ярмарочный фокусник пробуждал в нём "другого", иначе говоря, тёмного двойника. «Не забуду никогда, как меня мать любила, И не раз, и не два она мне говорила: «Ох, любимый мой сынок, не дружи с ворами, А то на каторгу пойдёшь бряцать кандалами». А я не крал, не убивал, не делал преступленья, И, собственно, сюда попал по недоразуменью»! – горланил он порой, подыгрывая себе то на банджо, то на укулеле. И ещё эта губная гармоника! Хотя, признаться, выходило довольно занимательно и мелодично. Но иногда это постоянное пение для Сэма казалось просто назойливым. Нечто, не до конца понятое им самим, связывало Сэма с Эриком теснее обычной дружбы или родства, а потому вовсе не зависть рождало это музицированье. Сэм, талантливый в другой, изобразительной области, ещё до получения особых знаний тянувшийся к форме и цвету, от души мог радоваться акустическим успехам брата. Но талант подобен семени, ему нужна подготовленная почва, нужно удобрять место, где он появился, заботиться о надлежащем освещении. Без развития талант гибнет и чахнет, смешивается с сорной травой амбиций и пороков, или вовсе пропадает без пользы, как перепревшее в сыром подвале зерно. Эрику, что и говорить, недоставало трудолюбия, хоть он и видел себя в своих мечтах музыкантом, и это немного огорчало его брата. Отец поначалу ворчал, не понимая увлечений сыновей. Как человек физического труда он с некоторым презрением и недоверием относился к людям искусства. Но благодаря настойчивости матери близнецов уступил их наклонностям. Энни очень стыдилась показного и дремучего невежества мужа, его наплевательского отношения к сфере прекрасного. Но оба пришли к обоюдному согласию, что раз судьба наградила старшего из детей способностями к игре или пению, то негоже было бы пренебрегать этим. Простонародные баллады, джаз, блюз и совсем новые, протестные направления музыки кружили Эрику голову. Семья же решила так: без общей музыкальной культуры, без знания нотной грамоты и развития мелкой моторики для будущей творческой карьеры обойтись совершенно невозможно. Сначала мать побеседовала со школьным учителем пения, затем с регентом печально известного впоследствии хора. Но в хоре уже было по 6 дискантов и альтов, Эрик же, хотя и имел довольно приятный и громкий голос, но склонялся более к инструментальной музыке, а не к вокалу. Саймон Коуэлл был почти ровесником близнецов и с радостью бы уступил своё место в хоре для Эрика, однако не мог принять самостоятельного решения без согласия своей матери, старосты и хормейстера. Но мамаша Эрика и Сэма не успокоилась и не отстала от старшего из них (младшему-то дважды повторять, пеняя на его упрямство, не приходилось). В городе обитала пожилая вдова, неплохо разбиравшаяся в музыке, в доме которой даже находилось пианино. К этой-то вдове и стали водить Эрика даже во время каникул, несмотря на его предпочтение струнных и духовых клавишным инструментам. За окном гоняли мяч при игре в футбол или бежали к морю его сверстники, где потом плескались в тёплых волнах или загорали на прибрежном песке, веселые и беззаботные, — а он сидел, то и дело сутулясь и корчась, в тени комнаты, поглощенный своим маленьким миром. «Спину держи ровно, следи за осанкой, не горбься»! – окликала его вдова, тыча в спину указкой. Пальцы болели от бесконечно сыгранных и повторённых гамм и этюдов Карло Черни. И как-то раз Эрик, не выдержав, незаметно подкинул под крышку пианино небольшую коробочку — старую, потерявшую свой лоск, но для него ценную. Вместо того чтобы мучиться с повторением одних и тех же упражнений, он мечтательно наблюдал, как пальцы сами проскакивают по клавишам, создавая музыку, которая казалась ему дороже всяких уроков. Вдруг строгая наставница заметила, что исполняемая мелодия зазвучала фальшиво и со странным резонансом, повернула голову к мальчику и недовольно заметила, что крышка инструмента поднята. «Зачем ты трогаешь крышку без разрешения? Во-первых, это не рояль, а во-вторых, ты, как любой воспитанный ребёнок, не должен ничего трогать в моём доме по своей воле. Инструмент может расстроиться. Или мне записать услуги настройщика на счёт твоего отца»? «Я расстроюсь раньше пианино», – невесело сострил Эрик, делая паузу и лукаво поглядывая сквозь щель на струны. На лице миссис Свон появилась недовольная гримаса, она поджала губы и нагнулась, что бы посмотреть, куда направлен взор мальчика. Тот, сначала нерешительно, затем более уверено возобновил свой урок. И тут-то чуть было не случился приступ у старушки. Она, наблюдая за его игрой, боковым зрением заметила лежащую внутри корпуса небольшую шкатулочку, крышка которой, как и крышка пианино, была приподнята, и едва не взвизгнула — так внезапно и неожиданно, к неописуемому её ужасу, из глубины инструмента на неё уставился своими блистающими, словно утренняя роса, глазами поднявший голову небольшой уж, словно сама природа остановилась, слушая музыку юного музыканта. В его глазах отражалось удивление и легкая тревога, женщина глядела на него, будто оцепенев. Эрик заметил ее состояние и, чуть покраснев, поспешил вскочить со стула. Внутри разом смешались целая буря ощущений: он чувствовал, что наконец необходимая разрядка произошла. Но в то же время — страшно было сознавать, что эта шалость может вывести его за пределы привычного и безопасного, суля ему ощутимое наказание. Разумеется, дело окончилось скандалом и неприятными объяснениями с родителями. Но своего Эрик достиг, – миссис Свон отказалась от своих занятий с мальчиком. Тем временем Сэм продолжал создавать для себя новые образы в живописи, но его мысль часто возвращалась к брату. Он видел, как Эрик жадно впитывает каждую ноту, как его лицо светится отражением светящихся нитей музыки. И ему казалось, что вся его жизнь — лишь подготовка к тому, чтобы стать не просто наблюдателем, а соучастником этого чарующего мира. Отец всё еще порой кривился, глядя на сыновей и дразня их «белоручками», но в душе понимал, что бороться с течением — безнадёжно. Он видел, как сыновья растут, как раскрываются их таланты. И пусть сам он не был художественно одарённым человеком, душа его, без сомнения, отзывалась на это — потому что он знал: каждый из них идет своим путем, и важно лишь, чтобы этот путь был искренним и светлым. А тревожиться, что он окажется не таким, были все основания – однажды в школе, уже после счастливого спасения, им на уроке рисования дали несколько необычное задание. Тогда в моду входили разного рода психологические тесты, педагогические эксперименты и различные новаторские методики. Необходимо было сделать рисунок семьи. Сэм успешно и творчески, почти профессионально, настолько позволяли ему уже имеющееся в его возрасте навыки, справился с заданием. Получилось что-то вроде картины русского художника Ильи Репина «Не ждали». Идиллическая картина семейного застолья. Мама, оставшийся дома папа, дедушка Артур, несколько в стороне – дядя Кэвин со своей женой и сыном. А за окном, с грустным и печальным выражением лица, словно он чужой на этом празднике, стоит Эрик, угрюмо заглядывающий в комнату. У Эрика же рисунки были обычные, детские, грубые и примитивные. Мальчишеские каракули. И из фигуры Сэма торчало то ли копьё, то ли чёрная палка, пронзавшая его насквозь. Но сам Эрик объяснял, что это клюшка для гольфа. Учитель показывал матери эти рисунки, выражая своё беспокойство. У одного для брата не нашлось места в семейном кругу, а второй будто пронзить его хотел. «Что вы, что вы, – говорила миссис Томпсон, – не преувеличивайте. Мальчики так дружны. Просто Эрик такой непоседливый, всё время носится то во дворе, то ещё где-нибудь. Вот Сэм и запечатлел эту его особенность. А это, – рассматривала она рисунок Эрика, – видимо, просто Сэм играет в гольф и держит клюшку, которая на самом деле за ним, а не проходит через него. Просто детские рисунки». Мать не обратила внимания на опасения этого чертёжника и психолога-любителя, а тот удалился с сомнением, скептически покачивая головой, видимо, оставшись при своём мнении. К острову, где всё началось, братья вернулись воспоминаниями сразу после спасения, но только теперь, на ферме, тени прошлого стали прижиматься плотнее. Перед самым началом школьных занятий Ральф, — тот самый Ровер из их приключений, — засобирался к отплытию из Дарвина. Его отец, британский морской чиновник, исполнив все свои обязанности, для чего он и был назначен и отправлен в эти края своим начальством, наконец-то получил перевод обратно. Стыд за своих товарищей и испытанный страх, боль от утраты друзей и чувство вины, так остро чувствовавшееся первое время, не сломили мальчика. Правда, как шило из мешка, рвалась наружу. Пусть на мгновение он и почувствовал себя трусом и слабаком, но теперь, как он думал, на его стороне была цивилизация, мир «больших», хоть он уже на горьком опыте и познал, чего, в действительности, всё это стоит. И никакая демоническая сила не могла заставить его замолчать. После того, как их, отощавших и грязных, спустя три месяца после падения самолёта подобрали военные моряки, заметившие зажжённый по всему острову Джеком огонь, оказавшись на твёрдой земле, Ральф попытался облегчить душу на этот раз не нечленораздельными рыданиями, а внятным отчётом о пережитых «приключениях», как только для этого представился случай и его об этом спросили. Он говорил и говорил, никого не жалея, не щадя ни себя, ни прочих мальчиков, обо всём подряд: о том, как он нашёл раковину и затрубил в неё, как его выбрали главным, как Джек потом предал его, больше его самого разглагольствуя о правилах, но соблюдая их только тогда, когда ему было выгодно, о поисках зверя, о несчастном Саймоне и его смерти, о том как половина детей постепенно, но неуклонно превратилась в дикарей, как был убит Хрюша… Хотя какой Хрюша? Скверно, что там, на острове, за всеми этими мальчишескими спорами и суетой, никто так по-настоящему и не поинтересовался его судьбой, не узнал его подлинное имя. Но лучше поздно, чем никогда. Из списков летевших тем рейсом, вывешенных в дарвинском порту, Ральф узнал, что звали того смешного чернявого толстячка в очках Питером Вонгом. Питер Вонг! Это имя отдавалось теперь в ушах Ральфа Ровера, как погребальный колокол. И даже счастливая развязка пресловутой истории мальчика со странной багровой отметиной на лице, показавшейся ребятам родимым пятном, ничего не меняла. Ральфу от этого было не легче. Ему, конечно, посочувствовали, его успокоили. И только-то? А дальше? Он не переставал изумляться, почему виновные не понесли заслуженного наказания? Только из-за их возраста? В Австралии в целом ещё сохранялась система британского законодательства. В прежние времена и за меньшие преступления в старой доброй Англии вешали таких сопляков. Тогда почему? То, что видел Саймон на вершине холма и у насаженной на кол свиной головы, ушло вместе с Саймоном, что случилось с ним и Джеком в ту роковую ночь после плясок у костра и было ли это преднамеренным убийством, или же состоянием аффекта, неизвестно. Джек Меридью, несомненно, был подлецом, но в мире, помимо него, существовала и такая хитрая штука, как доказательность вины и презумпция невиновности. Джеку очень повезло, что они вдруг встретили друг друга. Ну, и нельзя было полностью исключать средства, связи, влияние в известных кругах городка его отца, брандмейстера и главного пожарного инспектора. В семье этого бюрократа и взяточника, как его тайком обзывала молва, Джек, чьё полное имя было то ли Джедикаэль, то ли Джезикиель, то есть Юдикаэль или Иезекииль (Ральф даже не хотел уточнять, а прыгающие перед глазами буквы следственных протоколов трудно было разобрать из-за стоявших в них слёз), рос избалованным эгоистом. Поэтому ему так легко и сошло всё с рук, как с водоплавающих птиц – вода. В Дарвине ходила поговорка про эту семейку, что сын, мол, устраивает пожары, а отец потом тушит. Но Роджер, Роджер!.. Почему Роджера не отправили хотя бы в исправительное учреждение для несовершеннолетних? Ответа не было, сомнения казались неразрешимыми, противоречия озадачивали. Говорили, что старший Меридью даже бесцеремонно осведомился у миссис Коуэлл, матери Саймона, какая сумма ей нужна, что бы она не заикалась про убийство сыночка, и протянул ей пачку долларов – вероятно, из тех самых денег, что щедро омыты слезами погорельцев или добыты при помощи подложных заключений о соответствии построек пожарным нормам и подобных же справок о причинах возгорания для получения страховых выплат. И что якобы в гневе своём несчастная мать швырнула эти нечистые деньги прямо в сытое и самодовольное лицо брандмейстера, украшенное холёными подвитыми усами. Прозвучал, так сказать, боевой гимн матери-тигрицы. Но, если всё это и имело какое-нибудь место на самом деле, а не являлось пустыми сплетнями, то, скорее всего, происходило подобное без большого числа свидетелей, а те, что имелись, предпочитали не заявлять, куда следует, а лишь развлекаться праздными разговорами вполголоса, распространяя тихие слухи. Кто-то ещё уважал мистера Меридью, составлял ему компанию в вист или преферанс субботним вечером, а кто-то банально боялся нежелательных последствий для своих жизни, здоровья и деловых предприятий. Что ж, как известно деньги не пахнут, и не только римской клоакой, но и вообще ничем, даже запахом гари. Нет, конечно, Джека с Роджером поставили на учёт в соответствующих службах, обязали приходить отмечаться, где положено. Но ведь это было только фикцией, видимостью справедливости, полупрозрачным прикрытием беззакония! Ни Саймона его маме, ни Питера его тётушке этим было не вернуть, а цена совершённого подростками злодеяния по отношению к этим двоим была несоизмерима. Групповой портрет возвратившихся с острова мальчиков, на котором среди прочих был запечатлён и Ральф, украсил собой одну из полос в единственной оставшейся в городке газетёнке «Новости Северной Территории». По всему выходило, что Ральф, оказывается, как бы герой и даже молодец, вот только радости во всём этом для него самого не было никакой. Яростное, беспомощное негодование охватывало его. Разумеется, Роджера выгородили заодно с Джеком, вероятнее всего, по его просьбе. И пришлось инспектору хлопотать не только за своего отпрыска, но и за вредоносного дружка этого непутёвого сыночка. Джек хорошо понимал, что его власть и он сам – ничто без соответствующего окружения и, хоть и уделял повышенное внимание своей исключительности, мнил себя прямо-таки несравненным, не мог обойтись без тех, на кого проще всего производить это немудрённое впечатление и кто служил бы верным орудием в его руках. Так Александр Македонский нуждался в Гефестионе, русский царь Иван IV Ужасный – в Скуратове-Бельском, Кромвель – в Рейнсборо, а Гитлер – в Геббельсе. Не так страшен чёрт, как страшны его малютки. Жить здесь, в этом душном, пыльном городе, где каждый день он мог столкнуться с Джеком на улице, видеть его самодовольную ухмылку?.. Нет. Это было невыносимо. Он не убегал от страха. Он убегал от мерзости. От осознания, что зло не только не было наказано — оно было оправдано, упаковано в бюрократические формулировки и отпущено на свободу. Приходилось просто переходить на другую сторону улицы, направляясь в школу или домой после занятий, что бы не встречаться даже взглядом с заклятым недругом. И Джек то же при встрече только коротко кивал ему, приветствовал односложными словами и, казалось, имел свои причины его избегать. Сперва он притворялся исправившимся, изменившимся, стремился казаться лучше, чем был на самом деле или, на худой конец, таким, каким был до острова, хотя больше из-за своих островных проделок и не был старостой хора и не числился уже среди местных бойскаутов. Но потом дурной нрав и властолюбие стали вновь брать своё. Хотя Джек был мастером придавать всему низкому, неблаговидному, что скрывалось в его душе, самые возвышенные и изящные формы. Это и привлекало к нему неокрепшие мальчишеские души. По его словам, он ночей не спал, а только думал, как превратить серое и унылое безрадостное существование местных ребятишек – сыновей фермеров, портовых рабочих, мелких торговцев и служащих – в нечто более яркое и занимательное. Джек вечно замышлял что-то новое, и чем он становился старше, тем забавы его становились опаснее, приобретали более зловещий характер. Словно для того, что бы сильно не отрываться от коллектива и быть ближе к «народу», он предпочитал добираться в школу пешком или на велосипеде, частенько отказываясь от услуг шофёра, которые навязывал ему отец, и поездок на служебном автомобиле. Впрочем, к зависти своих ровесников, приближался заветный день, в который он стал бы счастливым обладателем собственного мотоцикла. Добившись от отца обещания его подарить на день рождения через год или два, он с нетерпением ожидал, какое впечатление это произведёт на его не столь обеспеченных приятелей, к которым он проявлял прямо-таки великодушное снисхождение, позволяя дружить с собой – уступать ему свои обеды в столовой, нести за собой тяжёлый школьный рюкзак и так далее. Ральф нередко видел, как тот праздно прогуливался после учёбы вдоль частых изгородей, окружавших выходившие на улицу частные дворы и сады, и постукивал по составлявшим их планкам и перекладинам небольшой металлической палочкой вроде трости, похожей на ту, какой обычно погоняют обруч. Потревоженные цепные псы заливистым лаем выражали своё недовольство, а Джек уже спешил вперёд, размахивая этим импровизированным маршальским жезлом. И вся детвора вокруг, по мановению этого посоха, вертелась волчком, юлила юлой и катилась кубарем, не желая отставать от своего рыжеволосого главаря. Как-то раз дорогу Джеку преградила какая-то настырная заблудившаяся белая коза, и этот юный самодовольный «хозяин жизни», крепко ухватив за рога, с наслаждением отделал ей бока той самой «волшебной палочкой», которую он обычно держал в руках и использовал как барабанную, так что несчастное животное помчалось, громко блея от боли, не разбирая дороги, прочь от мучителя и пробежало так, наверно, не одну милю. Ральф с радостью и без сожаления покинул бы места, где приходилось наблюдать данное зрелище. Привязываться было решительно не к чему. Ради чего и кого можно было оставаться?.. Его друзья? Близнецы, сломавшиеся и замкнувшиеся, малыши, которые ещё не понимали всей глубины произошедшего. Ничто не держало его в Дарвине, кроме памяти о преступлении, которое город предпочёл забыть. Пора было уезжать. В Чатем, в Девонпорт, куда угодно. Туда, где от дождей и туманов стираются не только краски, но и слишком острые углы прошлого. Где можно попытаться забыть. Или хотя бы перестать видеть это каждый день. Поэтому, как только отъезд стал возможен, и сама судьба позвала его прочь от опостылевшего прошлого, оставалось только отдаться её велению, собрать вещи и двинуться в путь за тем из присутствовавших там, кто был ещё дорог ему. То место, которое он мог бы считать своим истинным домом, находилось, разумеется, не здесь, а лежало за морями и океанами и звало его к себе. Когда до заветного дня было совсем чуть-чуть, одноклассники Ральфа и все ученики из школы узнали о предстоящем отъезде, про который некоторым стало известно ещё в последний перед каникулами день занятий, почти сразу после получения отцом телеграммы о готовящемся переназначении. Большинство особо не огорчилось. Да, Ральф считался «мальчиком, который выжил», местной знаменитостью, но не более. Такими обычно любуются издали, их лица украшают доски почёта с обнадёживающей надписью: «Ими гордится школа». И всё-таки в этой дневной городской школе Южного полушария Ральф был чужим, как залетевшая издалека странная птица или редкая бабочка. Поэтому, коли ему предстояло возвратиться в породившую его среду, все и воспринимали это как должное. И только Эрика и Сэма связывало с Ральфом намного большее, чем казалось на первый взгляд. Они были к нему ближе других, но и их перспектива расставания не поразила сперва как гром среди ясного неба. И только постепенно приходило осознание, что в их жизни прошла важная пора, и близнецы оказались на пороге чего-то нового, неизведанного. Будто перед глазами промелькнула, словно поля за окном машины, одинокая важнейшая веха. Автомобиль «Форд», которым владел Кэвин Холланд, шурша «обутыми» в резину колёсами, бодро катился по шоссе в направлении порта. На заднем сиденье, притихшие после недавней оживлённой перепалки, сидели близнецы. Слева от дяди Кэвина, находившегося за рулём, располагалась их мать, Энни. Первым нарушил тягучее молчание Эрик, уткнувшись лбом в горячее стекло: — Жаль, папы нет рядом. Он бывает жутко недоволен всякий раз, когда дядя нас подвозит. — Ну, они оба меж собой не ладят, — пожал плечами Сэм, не отрывая взгляда от мимолётных пастбищ за окном. — Он говорит, что хочет на свои деньги машину купить и никому не быть обязанным. Вроде бы, это и правильно. — И не так уж нужна нам эта машина, правда, дядя Кэвин? — Эрик обернулся к переднему сиденью, на лице — наигранная беззаботность. — Мы ведь всегда можем рассчитывать на тебя? — Не отвлекайте дядю от дороги! — резко обернулась Энни, и в её голосе зазвучала привычная, дежурная строгость. — Он не может одновременно вести машину и болтать с вами. Что это за манера? Она тут же перевела взгляд на брата, и тон её смягчился, стал почти извиняющимся: — Мне кажется, ты их сильно балуешь, Кэвин. Я ведь вижу. Ты позволяешь им больше, чем даже Джимми. Они же не твои дети. Кэвин тяжело вздохнул, крепче сжал руль. — Ты сама прекрасно знаешь, Роза окружила Джима такой опекой, что я там иной раз лишний. Ребёнку, ясное дело, отец нужен. Но если Роза что решит — её не переубедишь. Боюсь, она его совсем испортит. А я… я что могу поделать? — Он горько усмехнулся. — Мне ещё и работать надо. Обеспечивать все эти запросы — и Джима, и Розы. Любовь, она, конечно, слепа… но иногда это становится чересчур. Одни её шляпки! Меняет по три раза на дню, будто она не домохозяйка из Дарвина, а герцогиня какая-то. — Ну, что теперь на это сетовать? — мягко, но с укором промолвила Энни. — Ты прекрасно знал, на ком женишься. А теперь она мать твоего сына. — Да я не жалуюсь, не подумай, — отмахнулся Кэвин. — Это наши с ней дела. Но вот эта её яростная забота… Она так сына опекает, что мне к нему и не подступиться… И всё, что у меня остаётся — я выплёскиваю на племянников. Да и день сегодня особенный. Мальчики провожают товарища. Чем не повод прокатиться с ветерком? Эрик, почувствовав ослабление напряжения, снова встрял в разговор с хитрой ухмылкой: — Дядя Кэвин, а есть же теперь такие кассетные проигрыватели, да? И радиоприёмники, которым розетка не нужна. Можно музыку прямо в машине слушать. Вот это было бы здорово, а? — Да помолчите вы хоть пять минут! — почти взмолился Кэвин, нервно постукивая пальцами по рулю. — Не думаю, что слушать музыку за рулём — хорошая идея. Место проигрывателю дома, в гостиной. Этак ты ещё скажешь, что скоро в машине можно будет по телефону разговаривать. Нет уж, телефонные разговоры — для офиса, а не для дороги. Вечно тебя, Эрик, сильно заносит куда-то вперёд! — А Сэм, напротив, вечно отстаёт, — отозвался его племянник, подмигивая брату. Сэм постарался пропустить обидное замечание мимо ушей и задумался. Даже дядя Кэвин, в общем-то, не был в восторге от своей благоверной. А уж они сами! Для них она неизменно оставалась «чужой тётей», на которую они смотрели исподлобья. Тётей-по-закону, и только. Родителям едва удалось заставить их ради приличия называть её «миссис Холланд», а вот «тётей Розой» так и не получилось. Особенно отталкивала она от себя этой вечной манерой корчить столичную леди и даму из высшего общества Нового Южного Уэльса, как мещанка во дворянстве, кривляться и разыгрывать комедию снобизма перед «провинциалами», постоянно попрекая своего муженька за недостаток необходимого ей лоска и некую, не утраченную до конца под влиянием студенчества и полученного образования, простоватость, хотя он и служил страховщиком в судовладельческом предприятии, не занимался тяжёлым физическим трудом и употреблял в своей речи такие умные слова, как «карго», «суперкарго», «фрахт» и так далее. А уж прочие родственники, казалось, вызывали в ней лишь презрение и пренебрежение. Единственный сын занимал главное место в ее жизни, поэтому он рос один, и с ним носились, берегли его, даже слишком. Жена дяди Кэвина всегда или почти всегда точно знала, что правильно, а что неправильно, и эта уверенность с годами неизбежно породила известную нетерпимость к другим людям, в том числе к мужу. Роза всячески заботилась о маленьком Джиме, хотя это и не выливалось в ласку и тепло. Мать его никогда не обнимала, не сажала к себе на колени в сумеречный час, вообще избегала выражений чувств. Зато она всегда была начеку против возможных опасностей, всегда искала способы и средства сделать его здоровым и крепким. Тётушка Роза, как и многие подобные ей люди, стоило лишь ей почувствовать себя нехорошо, или заметить признаки легкого недомогания у окружающих, сразу принималась искать и тут же отыскивала подозрения на всевозможные, одна другой страшнее, болезни. Как только появлялось какое-нибудь открытие в области медицины, будь то статья в специальном журнале о новоизобретённом методе лечения, или реклама фармацевтического препарата, у неё появлялась жажда испробовать это на своём опыте. Более того, она придерживалась справедливого мнения, что главное в этом деле – прежде всего профилактика. Но стремление к ней, желание оградить всех домашних от любой заразы доходили у неё прямо-таки до крайности. Чистоплотность, возведённая в культ, стала для неё главной добродетелью, словно честность для евангельских индепендентов раннего Нового Времени. И тогда всем вокруг приходилось туго от такой назойливой заботы. Сэм с улыбкой вспоминал, как когда-то, по меркам близнецов, очень давно, несколько лет назад, тётка с их кузеном гостила у них на ферме. Веранда дома Шэдоу. Душный, полуденный зной. Воздух густой и сладкий от запаха манго и влажной земли. На ступеньках сидел Джимми, разглядывая какой-то камешек. Рик и Сэм тогда весело играли в какую-то подвижную игру, и со стороны сада доносились их невероятно громкие смех и крики. Эрик завопил и понесся куда-то, как обычно маня за собой младшего брата. И Сэм, пробегая через цветник, видел сидящую на высоком венском стуле тётю в белом платье, обмахивающуюся от жары большим складным японским веером из деревянных планок и хлопчатой бумаги. Дверь на веранду была открыта, и в прохладном полумраке гостиной проглядывало кресло-качалка, в которой находилась мать, рассматривавшая журнал мод, лежащий у неё на коленях, и чинно беседовала с женой своего брата. Внезапно тётка обернулась к сыну и настоятельно заметила: «Джимми, дорогой, не трогай эту гадость. Там микробы. И отойди от края, скорпионы любят прятаться в тени». Джимми, не отпуская камня, полуобернулся и возразил: «Но мам, смотри, как он блестит»! «Блестит ржавчиной и выделениями всяких жуков. Фу! — брезгливо проворчала тётка. — И пожалуйста, не оборачивайся на этот шум. Дикие крики, прямо как у тех туземцев в документальных фильмах». Это уж непосредственно касалось Сэма с его братом… Джим нехотя оставил камушек и сошёл с веранды в цветник. «Что ты, что ты! – с преувеличенным испугом закричала его мать, — немедленно вернись под навес. Прямые солнечные лучи портят цвет лица и бывают вредны для кожи»!.. Стоило только Рику с Сэмом задеть чем-то её драгоценного ребёночка, который, если правду сказать, сам порой страстно стремился к этому, так сразу тёткой поднимался шум, грозящий близнецам множеством неприятностей. Хорошо, что с тех пор тётя Роза бывала у них всё реже и, большей частью, только с мужем. «Стерильная аристократка со своим фарфоровым щеночком с каминной полки», – со злостью подумал Сэм и тут же укорил себя за подобную мысль. Как-то было совестно кого-то осуждать за такое, ведь все матери хотят одного лишь блага своим детям, хотя каждая и понимает его по-своему. Эрик, внимание которого было поглощено меняющимися видами за окном, тем временем начал потихоньку напевать, будто бы не желая смириться с относительной тишиной в дядиной машине. «Старик МакДональд фермер был. Йа-йа-йо! Он много кошек расплодил. Йа-йа-йо! Мявка здесь и киска там… Йа-йа-йо! Потеряли счёт котам! Йа-йа-йо»! И дальше, куплет за куплетом, в этой песенке описывалось всё беспокойное и далеко не маленькое хозяйство этого старого фермера. Сэм, желая скрасить себе течение времени в поездке, начал незаметно для себя подпевать брату. А тот пел всё громче и громче, так что мать, раза два оборачивалась и недовольно посматривала на них, молча призывая остановиться.  Близнецы на некоторое время замолкли, переглянулись с каменными лицами, а затем снова завели свою однообразную песнь, но теперь в их голосах слышалась едва уловимая, вызывающая усмешка. Сэму это напоминало уроки в начальной школе, когда они вот так же перечисляли животных и их характерные признаки, повторяя за учителем в унисон: «Корова — это домашнее животное с одной головой, двумя рогами, четырьмя ногами и одним хвостом. Она даёт нам молоко, масло, творог и мясо и всегда живёт рядом с нами». Или более того: «Лягушку, животное Болотное, Склизкое, Тиская, Получаем ощущение Отвращения». Как же это давно происходило! Тогда им было, наверно, всего 7 или 8 лет. Что-то мрачное вдруг примешалось к пению Эрика, куплеты вдруг окрасились чёрным юмором и стали напоминать страшилки: «Старик МакДональд фермер был. Йа-йа-йо! Он кого-то схоронил. Йа-йа-йо! Шорох здесь и шелест там… Йа-йа-йо! Кто-то бродит по ночам! Йа-йа-йо»! — «Стой! Ты чего? Это не смешно. Не пугай меня, пожалуйста»! – воскликнул Сэм. Эрик оборвал песню и полушутливо-полусерьёзно упрекнул брата в трусости, за что должен был получить пощёчину, но ловко увернулся и защитился от неуклюжих движений брата, когда тот замахнулся. — «Даже драться не умеешь»! – заявил Эрик, подразнивая его. — «Перестань! Прекрати»! – настаивал Сэм. — «Ну, хорошо, хорошо», – уступил Эрик и замолк на несколько мгновений. Машина подпрыгивала на колдобинах, мотор гудел низким, монотонным басом, заглушая их шепот. Сэм рассеянно смотрел в окно на мелькавшие чахлые деревья, а затем перевёл укоризненный взгляд на брата. — «Ты что это про музыку в машине с дядей болтал? «Кадиллак» мистера Меридью вспомнил, – прошептал он таким тоном, будто вспомнил нечто важное, — которым его сынок Джек перед старшеклассниками похвалялся? Опять не о том, о чём надо думаешь! Ты же сам знаешь, что всё это пустое, и связь с ним — не к добру»? Эрик же, прижавшись к дверце, говорил скороговоркой, чуть слышно, боясь, что его слова пробьются сквозь шум и долетят до передних сидений. — «Если этот… самый Джек… — Эрик чуть запнулся, но не от страха, а от какого-то странного, запретного возбуждения, — …если этот тип и вправду продал душу сам знаешь кому, то ему всё нипочём. Потому его все и боятся до дрожи. А он — никого. С дьяволом, сам знаешь, шутки плохи. Он своего не упустит. Влезь в его дела, — и пропадёшь навсегда». Сэм обернулся, его лицо выражало сомнение, но Эрик не сдавался, его шёпот становился настойчивее, горячее. — «Говорят, Бог хороших награждает, а плохих — карает. Так чёрта с два! Всё шиворот-навыворот! Тот китаёза Хрюша был хорошим — и что? Саймон был хорошим — и что? Поэтому… поэтому лучше держаться той стороны, где сила. Где всё по-настоящему. Уж кто-кто, а Джек — мерзавец, да. Не друг и не товарищ. Но с ним… с ним не соскучишься. Он творит такое…», — голос Эрика сорвался на почти восторженную ноту, и он тут же спохватился, опасливо глянув на спины взрослых. Сэм помолчал, переваривая это. Слова брата падали на подготовленную почву его собственного страха и усталости. — «Не китаёза, а китаец. И его Питером звать. Так только шалопаи и бездельники говорят. Обзываться нехорошо. Он же не виноват, что таким родился… То есть, не таким, как мы…, — сказал он и надолго затих. — Ну а Ральф? — наконец выдавил он. — Мы же ему»... — «Ральф? — Эрик фыркнул, и в этом звуке было уже нечто новое, отчуждённое, почти презрительное. — Твой Ральф всё равно скоро свалит куда подальше, раз такое дело. Вот увидишь. И никак иначе. Так что о нём думать? Мы свою часть уговора выполнили и ничего ему не должны. Ничего». Он откинулся на сиденье, и его взгляд, скользнув по потолку машины, стал отсутствующим, будто он уже не здесь, а там, в джунглях, где правят сильные и где нет места сомнениям. Его взгляд скользил по фасадам, и он шептал себе под нос: «Один… один… два… три… пять…» — будто пытался найти скрытый порядок в мелькающих за окном домах. И простыни, развешанные на верёвках за заборами, и прочее бельё колыхались на влажном ветру, будто призрачные корабельные паруса невидимого флота, плывущего через пригород. А застройка и правда стала плотнее, уже стали появляться дома в 2, а то и в 3 этажа. Всю дорогу они понемногу ёрзали, елозили, шумели и весело болтали, что наконец дядя Кэвин за рулём не выдержал и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметил сдавленным от раздражения голосом: «Эй вы там, за спиной! Я не вижу, что вы там вытворяете, но прошу не баловаться! Даже не пытайтесь отстегнуться и поменяться местами во время движения! Ваш фокус не пройдёт»! Эрик прервал свой странный счёт. Сэм посмотрел на спины дяди Кэвина и матери, потом на брата, и у него похолодело внутри. Они даже не прикасались друг к другу. Машина дяди Кэвина постояла на светофорах, проехала через городской центр и начала неуклонно приближаться к порту. В воздухе запахло солёной морской сыростью. Появились бесконечные глухие стены приземистых складов, покосившиеся заброшенные дачные домики, пустовавшие даже летом и удручавшие взгляд заколоченными окнами и дверьми, со штабелями старой садовой мебели во дворах или на верандах. Что и говорить, это ведь не широко известный приморский курорт, что бы оставаться здесь надолго или проводить в городке весь отпуск. На иных придорожных столбах и сплошных заборах были расклеены пропагандистские плакаты с лозунгами, призывающими вступать в «Армию спасения» или различные «общества трезвости», с приглашениями на их мероприятия. Наконец, автомобиль замер у причала. «Вот и приехали», — объявил дядя, оборачиваясь к ним. Эрик живо отстегнул ремень и, как вихрь, выскочил из салона, увлекая за собой брата. «Мальчики, не так быстро! Не забывайте, как должны вести себя воспитанные дети в общественных местах!» — окликнула их мать. Эрик и Сэм взялись было за руки, но тут же заметили это, и жест показался им детским, глуповатым. Они мгновенно, осознав неловкость, отдёрнули руки и отстранились, словно ошпаренные. «Говорят, фотограф даже будет. Сделает карточку на память», — промолвил Эрик в пространство, но всё-таки подмигнул при этом дяде. «Ну, кто-то из друзей отца Ральфа обязательно притащил камеру, чтобы запечатлеть отъезд. Не пожарный инспектор Меридью, но тоже важная шишка. Военный как-никак, коллеги и сослуживцы приложат все старания, чтобы это запомнилось», — поделился своими соображениями дядя Кэвин. А глаза и ноги мальчиков уже устремились к морю. Перед ними далеко в воду, точно драконий язык, уходили деревянные мостки пирса, которому давно требовался ремонт. Доски почернели и расшатались, а кое-где и вовсе отсутствовали. Далее тянулись бетонные сооружения, к которым швартовались трансокеанские суда. «Сколько кораблей! Попробуй, разбери, на котором из них отчалит Ральф со своим папашей», — подумалось Эрику. Огромные ржавые портовые краны, торчавшие на берегу, выглядели как остовы доисторических чудовищ, или иначе, ужасных ящеров. Косматые тени клубов дыма из пароходных труб, походя на чёрных нетопырей, шмыгали под ногами, пробегая по причальным настилам и палубам дебаркадеров. Отчаянные чайки, будто в ожидании послеполуденного чаепития, носились над волнами с жалобными криками. То ли оплакивали всех, кто погиб в море, то ли распевали свои вечные песни про мёртвых детей. Воздух был густым и горьким — от угольной пыли, машинного масла и запаха гниющей рыбы и едкой смолы, какой конопатят лодки. С океана несло сыростью и каким-то холодком, от которого Сэма передёрнуло, заставив вздрогнуть. «Эрик!» — неуверенно обратился он. «Чего ещё?» — буркнул старший брат. «Вдруг с этим кораблём... Ну, на котором Ральф поплывёт... То же, что и с самолётом будет. И Ральф утонет?» — замявшись, выдавил Сэм. «Вот то же выдумал. Ну, уж нет. Два раза в одну воронку снаряд не падает. Выживет твой Ральф. Не маленький. Домой доберётся». «И почему это Ральф — мой?» — возмутился Сэм. «Ну, хорошо, — согласился Эрик, — наш. Мы же его выбирали. Все... Ну, кроме тех, кто из хора... Кстати, где он?» Вместо ответа Сэм указал рукой на группу людей в отдалении. Несколько человек были одеты в форму — частично австралийской береговой охраны, частично британского военного флота. Немного поодаль, с чемоданами у ног, стоял растерянный и чуть уставший светловолосый подросток. На нём была школьная одежда для тропиков: рубашка с коротким рукавом, аккуратно заправленная в шорты, и галстук. За плечами помещался походный рюкзачок. Он высматривал кого-то в толпе, явно ожидая, когда взрослые закончат свои дела и разговоры. «Ральф! — наперебой закричали близнецы, рванув в его сторону. — Ральф! Мы приехали! Провожать тебя будем»! «Очень рад, что вы здесь», — радостно произнёс Ральф, узнав их, когда они, наконец, приблизились к нему. Каждый из близнецов поздоровался с Ральфом за руку, и тот важно, по-взрослому, представил их своему отцу, на мгновение оторвавшемуся от общения с коллегами и знакомыми. «Знакомься, папа, мои друзья Эрик и Сэм Томпсоны», — чётко и внятно проговорил он. Высокой голубоглазый мужчина, своей фигурой и осанкой напоминавший какого-то древнего воина, чем-то отдалённо похожий на викинга, которому невероятно шла парадная форма капитана второго ранга Британских военно-морских сил, повернул своё открытое приветливое лицо в сторону мальчиков и произнёс: «Очень приятно, Эрик и Сэм. Это очень по-товарищески: явиться сюда и подбодрить своего друга, после всех испытаний, что вы перенесли вместе. Очень правильно. Молодцы, ребята. Ладно, у вас ещё есть время пообщаться, — добавил он, глядя на циферблат наручных часов, — поболтай с ними, сынок, и попрощайся, как следует». Высказав всё, что мог в таком положении, капитан Ровер отошёл в сторону, словно не желая мешать разговору своего сына с приятелями. Когда отец отошёл, Ральф снова повернулся к близнецам. Его поза, только что такая напряженная, немного расслабилась, как у рядового на плацу, перешедшего от команды «Смирно» к команде «Вольно». «Ну, как вы? Всё в порядке?» — спросил он, глядя на них поочерёдно. Прозвучали сбивчивые, быстрые ответы. Потом наступила короткая пауза. Ральф посмотрел на свой чемодан, потом на корабль, ожидавший у причала. «Знаете, — начал он снова, чуть тише, — когда папа нашёл меня... я ему первым делом про вас рассказал. Что вы самые надёжные ребята на свете. Что без вас я бы там... не справился». «Но ты ведь и вправду не справился», — неожиданно заметил Эрик и вставил свою колкую реплику. «Да… В самом деле, — горько признался он, но сразу нашёлся, что сказать дальше, — знаешь, Эрик, и ты, Сэм. Теперь-то я уже знаю вас лучше и не путаю»… Близнецы переглянулись, они были явно польщены проницательностью Ральфа, хотя раньше то, что все их постоянно путали, даже нравилось им, особенно Рику, который иногда обращал это в свою пользу, и забавляло их. «Ральф определённо повзрослел и научился разбираться в людях. Это к лучшему», – подумал один из них. Его брат мог бы с этим не согласиться, однако промолчал. А Ральф тем временем продолжал развивать свою мысль: «Пусть я не справился, но их было много, а нас меньше… И все мы совершаем ошибки. Но, знаете ли, отец говорит: «Если не справился и упал, так поднимись и начни всё заново. Главное — не сдаваться»! Так что держитесь, ребята. Вам будет трудно, я знаю. И мне без вас… тяжело». Последние слова были сказаны очень тихо, но братья отлично их расслышали. «А кому сейчас легко»? — ехидно подумал Эрик, внешне оставаясь невозмутимым. Ральф только что говорил о падении и подъёме, не подозревая, что один из них уже упал окончательно и не собирался подниматься. Он говорил о взаимной поддержке, не зная, что их узы уже разорваны изнутри. Во время наступившей неловкой паузы Эрик нервно постукивал кончиком своего правого сандалета по доскам причала и ковырял им в ближайшей щели между ними. В тесной, не по размеру и возрасту обуви ему было душно и непривычно. Ноге в белом носке становилось противно, и она быстро нагревалась. Он не смотрел Ральфу в лицо, предпочитая рассматривать его ступни, в таких же чистых носочках, как и у него, и в лакированных начищенных туфлях. А ведь ещё недавно они бегали босиком. Эрику казалось, что под рубашкой у него всё слиплось от холодного пота. Ему отчаянно хотелось вернуться уже домой и сбросить всё это, встав под освежающую струю душа. Ральф, несомненно, оглядывал его с братом оценивающим, проникающим в самую душу, взглядом. Точь-в-точь как тогда, когда он трубил в свою раковину, скликая всех на собрания властным звуком рога. А ведь бывало и по-другому. Он вспомнил, как они с Сэмом, в одних только шортах и распахнутых рубашках, но без трусов и маек, раскачивались на белённых створках старых ворот на дедовой ферме, словно на диких лошадях, с гиканьем разыгрывая сцены из Гражданской войны, которые они подсмотрели, когда ходили в кино на очередной вестерн. «Берегись, проклятый дикси! — кричал самозабвенно Эрик, тряся игрушечным пистолетом, — мой кольт всегда наготове». «Нет, это ты, янки, вали домой с моей земли»! — возражал ему Сэм. Дед, пропалывая грядки, только качал головой и ворчал: «В моё время приличный ребёнок и на улицу-то не выходил без шляпы и ботинок, не то что... — он многозначительно ткнул тяпкой в их сторону, — без нижнего белья». Но тогда их свобода и веселье были куда важнее всех этих условностей. «Не слишком ли ты строг к внукам, папа? — заметила тогда их мать, относившая корзину корма в курятник. — Это же было в Девоншире, где гораздо прохладнее, чем здесь. Да и не все же имели несчастье ознакомиться с русской зимой, как ты, из-за чего тебе не жарко даже в мундире. На то и каникулы, пусть наслаждаются. Они же дети, пусть поиграют. Нечего стеснять свободу их движений»… «Ну, я полагаю, — промолвил дедушка Артур, — что это, во всяком случае, негигиенично». И осёкся, так как вдруг вспомнил, что точно так же бы высказалась его невестка, которую он с некоторых пор терпеть не мог за это вот самое. Теперь Рика сковывали не только настойчивый взгляд Ральфа, но и эти неудобный костюм и жмущие сандалеты. Ральф и сам казался неким городским щёголем и франтом, от которого, вне всякой связи с истинным положением дел, для мальчишек вроде Эрика и Сэма прямо-таки разило высокомерием и надменностью, а, в данном случае, ещё и британским духом метрополии. «Томми-помми, хойти-тойти, Хампти-Дампти, Том Красная Куртка», – обычно дразнили они своих сверстников-англичан, детей приезжих чиновников и туристов, всячески задирая их. Вообще, и считавшиеся сельскими ребятишки из пригородов, и городские, промышлявшие на карманные расходы в самом городе чисткой обуви, мойкой машин и прочим в том же роде, не упускали случая «задать как следует», как они выражались, этим новеньким залётным особам и разделаться с ними при помощи кулаков, разумеется, если не было сдерживающих обстоятельств, вроде их родителей или постовых полицейских рядом. Таким Ральф воспринимался многими и в первые дни на острове, Джек возненавидел его в том числе и за это, что бы он ни говорил, и что бы ни делал. Но близнецы со временем заметили в нём и нечто другое: чувство собственного достоинства, например, острую тягу к справедливости. Жалость к товарищу по несчастью смешалась с подобием уважения к старшему и опытному верному спутнику. В воздухе повисла какая-то тень отчуждения. И Ральф почувствовал это — не горечь, а странную, окончательную твердость. Он не был больше мальчиком, но будто вещью. Закалённой, отлитой по образцу. Как тот самый оловянный солдатик из сказки, что он читал в детстве. Тот, что плыл в бумажном кораблике сквозь ливень подземного стока, был проглочен рыбой и в итоге вернулся к своей танцовщице — но уже молчаливым, обожжённым куском металла. Он и был тем солдатиком. Его остров стал не тропическим раем, а адом внутренних сомнений. Его бумажным корабликом — наивная вера в раковину и правила. А его рыбой — холодное, безразличное чрево взрослого мира, что проглотило его сейчас, на этих мостках, под одобрительным взглядом отца. Он был стойким. Но стойкость его была датской, гамлетовской — не в действии, а в бездействии, не в крике, а в молчании. Он завидовал в тот миг тем, кого вспомнил — принцам Педро и Фернандо. Южанам. Там, в Португалии, Бразилии или, к примеру, Италии, мужчины жали друг другу руки, обнимались, плакали открыто. Их чувства были частью погоды, а не нарушением протокола. Его взгляд не отрывался от Эрика и Сэма. Близнецы стояли поодаль, одинаково неловкие, одинаково потерянные. «Розенкранц и Гильденстерн», — пронеслось у него в голове. Вечные спутники принца, посланники, которые никогда не знают полной картины, которых используют в большой игре и в итоге безжалостно отправляют на смерть. Они не были злодеями — они были просто деталями механизма, который перемолол и их. Он подошёл к ним. Не потому, что хотел излить душу, а потому, что это был последний, необходимый ритуал. Как похороны. — Ну, что ж, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, будто из-под слоя олова. — Да, — ответил Эрик. — Вроде бы, — добавил Сэм. — Возьмите это на память обо мне, — проговорил он, извлекая из рюкзачка экземпляр книги А. Рэнсома «Ласточки и амазонки» с дарственной надписью, — когда-то нам нравилось читать про такое. «Читать»? Эрику показалось, что Ральф говорил про какие-то очень далёкие времена. То, что было с ними наяву, что было пережито, нельзя было и сравнивать с какими-то выдуманными приключениями и их описаниями в книжках. Перед отъездом, собирая свои вещи, Ральф пересмотрел свою скудную библиотеку и уже щедро раздарил большую часть своих книг местной ребятне. И эти, вроде «Приключений юного изобретателя Тома Свифта», и всякие познавательные, из серий «О чём-то там для мальчиков» и «Что надо знать мальчику». — «Премного благодарны, — сухо отозвались близнецы хором, раскрыли книгу и в унисон прочли на титульном листе надпись, выполненную старательным, с претензией на каллиграфический, но ещё немного детским почерком: — «Незабвенным друзьям и верным спутникам Эрику и Сэмюелю Томпсонам от Ральфа Ровера»». — Ну, вроде бы и всё, — заметил Ральф, неуверенно пожав плечами. Не зная случившегося ранее с ними, их можно было принять за счастливо вернувшихся на родину после «Кораллового острова» неразлучных героев Р. Балантайна. Рик повертел в руках книгу, не зная, что с ней делать дальше, передал её, небрежно, вверх ногами, Сэму, который бережно зажал её под мышкой. Тем временем отец Ральфа что-то объяснил своим собеседникам, и к мальчикам подошёл мужчина в штатском с фотокамерой в руках. Он расставил их так, что бы за ними расстилалась могучая и бескрайняя гладь моря. Сверкнула вспышка, щелкнул аппарат. Пообещав выслать каждому снимки, как только они будут готовы, фотограф удалился. Близнецы вновь отошли от Ральфа, и переминались с ноги на ногу, будто не решаясь сказать о самом главном. Никто из взрослых уже не смотрел в их сторону. — Нет, ещё не всё, — лукаво напомнил Ральфу Эрик, — ты уж не думай о нас плохо, верно же? Мы же не намеренно»… «Да, — поддержал брата Сэм, — прости нас, Ральф. За костёр и за прочее. Не обижайся ни на что»! — «И не думал, — спокойно ответил самый старший из них троих, — и вы простите меня, ребята… За всё»! — Тебе не за что извиняться перед нами, — промолвил Эрик. Как бы он не относился к Ральфу, ему вдруг стало как-то тяжело расстаться с ним, просто взять и отпустить. Но Сэму было тяжелее, он как-то смолк и нахмурился. — Ну, я ведь был главным, я же должен был. Если бы не всё это… Ну с Джеком… То нас бы всех давно спасли бы»… — Так спасли же всё-таки, — сказал Эрик, — так что о старом рассуждать? Лучше поздно, чем никогда»! — Правда, Ральф, — наконец вступил в разговор после продолжительного молчания Сэм, — всё хорошо, и мы снова вместе»… — Ненадолго, — уточнил Ральф. — Я вам обещаю, к праздникам открыточки присылать буду! Напишу обо всём, как прибуду, как я там устроюсь, — продолжил он, но запал уже иссяк. — Не забывайте старых друзей. Помните, как у мушкетёров? Один за всех и все за одного! Фраза повисла в воздухе горькой насмешкой. «Один за всех». Эрик внутренне усмехнулся, думая о том, кто для него теперь этот «один». Сэм же сжался, поняв весь ужас этой фразы, применённой к ним троим. Эрик продолжал ухмыляться. Что ж, если Ральфу нужно покинуть их и пуститься в путь, так пусть уплывает. Не на горилл же теперь с ним охотиться? В этот момент Ральф почуял это. Не в словах, а глазами. Он увидел, как Сэм вздрогнул от его слов и украдкой, с животным страхом посмотрел на брата. И в глазных яблоках Эрика, удваивавших маленькую, беззащитную фигурку младшего брата, в глазах, лукавыми искорками затаённого бесовского веселья встретивших его собственный взгляд, тот прочёл не братскую теплоту, а холодное, почти начальственное равнодушие. Сэм отвёл глаза от лица брата, глянул на Ральфа, такого серьёзного, почти сурового в эту минуту. Было что-то во всём его облике, что, не смотря на все его неудачи, поднимало всё же его в представлении близнецов на недостижимую высоту. Ральфом хотелось любоваться, трудно было отпустить его вот так. Вроде бы всё было уже сказано, но что-то сжималось в груди Сэма, да и обычная весёлость Эрика несколько будто потускнела, казалось, что нечто осталось невысказанным, главные слова по-прежнему не произнесены. Вдруг Эрик, наконец, вспомнил что-то, решительно дернул головой и осмелился спросить: «Ральф, а Ральф! Как там твой бок? Всё ещё болит»? Ральф смутился. Эрик, вопреки напряжению и той солидности, которую они все трое на себя было напустили, оставался ещё ребёнком. В этом вопросе было столько непосредственного детского любопытства! Но напоминание о былых ранах показалось Ральфу неприятным, неуместным и невежливым. «Да, пустяки, – ответил он, стараясь придать голосу оттенок былой беззаботности, – совсем не болит. Уже всё зажило». «Покажи, покажи», – не унимался Эрик. Сэм, вцепившись до боли в костяшках пальцев в дарённую книгу и плотно сжав пересохшие губы, осуждающе взглянул на брата и вдруг понял, что ему то же неимоверно сильно хочется увидеть своими глазами зримое воплощение бесчестья, нанесённого Ральфу Джеком. Ральф заметно колебался. «Даже не знаю, стоит ли»! – проговорил он сквозь зубы. «Ты что, стесняешься»? – спросил тихонечко Эрик. «Если не хочешь, то не показывай», – уступил Сэм. Наконец он не выдержал. Разрядка наступила внезапно. «Да что мы, в самом деле, викторианские старые леди, что ли»? – звонко воскликнул он и глянул на край причала, где у пришвартованного катера всё ещё стоял его отец и остальные. Он внимательно огляделся вокруг и рукой поманил близнецов за собой, туда, где были нагромождены поставленные друг на друга ящики, бочки, вязки канатов. Мальчики зашли за это препятствие и притаились. Отсюда взрослые уж точно не могли их видеть. Ральф расстегнул рубашку и задрал майку, обнажив худенький живот. Кожа выглядела необычно бледной, загар, полученный прежде на острове, уже сошёл. На правом боку ещё темнел остаток кровоподтёка и безобразный рубец затянувшейся рваной раны от наконечника копья. «Вот, смотрите, – произнес он с несколько преувеличенной смелостью, – довольны? По-моему, здесь не на что смотреть». «Ну, скоро совсем заживёт. Ты не подумай чего-нибудь плохого. Просто мы волнуемся за тебя», – пояснил Эрик. Это прозвучало не слишком убедительно, но Ральф не подал виду и смягчился. Он одернул майку и застегнулся. «Там заживёт, хотя теперь иногда ещё болит, – промолвил он затем, проведя рукой поверх рубашки, разглаживая складки и заправляясь, – но шрам останется. А здесь, внутри, – он коснулся рукой чуть выше, над сердцем, потом дотронулся до лба, будто вытирая испарину, – рана глубже и болит сильней». Опять повисла зловещая тишина. Близнецы удручённо склонили головы, по-своему выражая сочувствие. Все трое глубоко вздохнули. Эрик заговорил, и голос его зазвучал, как жалкое и несвоевременное оправдание: «Мы скучать будем, Ральф. Правда-правда, будем. Мы с братом будем ждать вестей от тебя. Ты это… Уж пиши почаще, ладно»? «Ладно», – коротко ответил Ральф. «Грустно как-то, да ничего не поделаешь. Видишь сам, как всё обернулось и получилось. Даже не знаю, как теперь быть. Ты будешь так далеко. Нет, мы без тебя обойдёмся, конечно. Никогда не забудем. И всё-таки тяжело будет немного без тебя, без твоего голоса, без твоего акцента», – произнёс Сэм вполне искренне. «Эй! Это у вас акцент, а у меня эталон», – шутливо возмутился Ральф. «Конечно, конечно, – согласился Эрик за брата и добавил с восхищением, – ух ты, эталон»! «Слово такое, французское, – зачем-то пояснил Ральф, – образец по-нашему». Он смолк, никак не понимая, почему такая естественная для него речь, оксфордское произношение кажется для некоторых слишком правильным, даже манерным. Так говорили в его семье, в его первой школе, и он не считал это какой-то попыткой казаться лучше, чем есть, изображать то, что он якобы выше прочих по положению. «Что ж, ребята, берегите себя, – посчитал он нужным добавить, – может быть, если появится возможность, я навещу вас на каникулах когда-нибудь. Но сами знаете: путь через океан – это далеко, долго и дорого. Поэтому обещать не буду». Они вышли из-за своего укрытия. Носильщики уже грузили в катер те чемоданы, за которыми Ральф только что присматривал и которые так беспечно оставил. Отец, заметив, позвал его и попросил поторопиться. «Да, папа, я сейчас, – крикнул Ральф и обернулся к друзьям. – Ну вот, мне пора». «Мы будем рады вновь с тобой увидеться», — признался Сэм напоследок. Они не обнялись. Они не заплакали. Они пожали друг другу руки. Три сухих, кратких пожатия. Три щелчка механизма, защёлкивающегося навсегда. — Это было бы честью, — сказал бы он, если бы мог позволить себе такую театральность. Но вместо этого он просто кивнул и отошёл к катеру. Он чувствовал себя датчанином, местами даже немного оловянным. Персонажем сказки Андерсена или трагедии Шекспира. Его путешествие заканчивалось. Он вернулся. Но он знал, что настоящий он — тот, что верил в огонь и раковину, — остался там, в чреве рыбы, в тёмной воде. А этот, на палубе, был просто его точной, печальной, негнущейся копией. Принцем Датским на корабле, увозящем его в вечное заточение в закостеневшем королевстве Эльсинора-Англии. Так и другому, уже французскому, принцу нелегко было расставаться с тем, кого он приручил, возвращаясь назад, к своей розе по имени Вероника. И Ральф точно так же покидал своих друзей, как маленьких лисят, что без него могли бы вскоре стать добычей охотника. И морской путь от Дарвина до Дувра был вполне сопоставим для подростка с космическим путешествием от Земли до астероида Б-612. Ежели бы Ральф был знаком с книжкой Антуана де Сент-Экзюпери… Но после происшествий на острове Ральф вообще мало читал что-либо, разве что в учебных целях, хотя стал более сдержан и задумчив. Рука Эрика скользнула по плечу Сэма и безвольной плетью свесилась вниз. Глаза мальчиков неотрывно следили за катером, мотор которого затарахтел и в чьём рёве потонули и заглохли их собственные крики. «Прощай, Ральф»! — кричали они оба, но громче всего, конечно, Сэм. Ральф поднялся во весь рост на палубе катера, замахал руками и что-то прокричал в ответ, но из-за шума моря, перебранки чаек и работы двигателя не удалось разобрать, что именно. Всё внутри Сэма сжалось и наполнилось какой-то щемящей тоской. Теперь он уже не думал, как воспримут это со стороны, и по-детски, беспомощно, как утопающий за соломинку, вцепился в ладонь брата. Тот грубовато высвободил свою руку из братских пальцев и собрался уже уходить. Сэм продолжал созерцать море, следя за стремительно удаляющимся катером с Ральфом на борту, пока оба они, и Ральф, и катер, не превратились в сплошное чёрное, неразличимое пятно, а после и в точку, почти там, где на горизонте чернела громада лайнера. И тогда оттуда, где море встречалось с небом, раздался, будто стон умирающего, резкий протяжный гудок. Там поднимали якорь, и судно готовилось к отплытию. Сэм обернулся и поплёлся за братом, почти ничего не видя, подступавшие слёзы заслоняли зрение. «Только оркестра не было, — бодро проговорил Эрик, – ну, что ж. Без Ральфа будет веселей, вот увидишь, братец Кролик», — задорно добавил он и поспешил к дядиной машине, беззаботно насвистывая. Для него, как ему казалось, всё складывалось удачно. Только немного беспокоила мысль о том, что совсем скоро волшебная пора каникул закончится и придётся вновь идти в школу и заниматься уроками, чего он из-за своего переменчивого характера не очень любил, острее других детей воспринимая необходимую обязанность. А Сэм казался и вовсе подавленным. Но так всегда бывает, когда расстаёшься, пусть и на время, с каким-то очень близким тебе существом, в том числе и лучшим другом, и кого-то провожаешь. «Сердце бедное свело скорбью и печалью». А Ральф через несколько лет станет совсем чужим для них, взрослым, сделается студентом, которого они будут вспоминать. Иногда. Он показал им иной путь, сверкнув ярким метеором на небосводе их жизни, но ему не хватило сил вести за собой. И вот он снова уносился в свой дивный мир великосветских условностей, хороших манер, привычного этикета и образцового благородства. «Так туда ему и дорога. Оставим его в покое», — думал Эрик с легким раздражением, возвращаясь домой. Как говорится: «Мы мечтали о морях и кораллах, Мы поесть стремились суп черепаший. Друг шагнул на корабль, а кораблик Оказался из газеты вчерашней. Только в клетках говорят попугаи, А в лесу они язык забывают. И не выросла ещё та ромашка, На которой мы себе погадаем. То палит, словно в огненной сфере, То весь день вечный дождь моросящий, А порой линяют разные звери, Не линяет только солнечный зайчик»…