Золотой павлин

      Ребенком он искренне доверял своей матери. Она была для него маяком в его недолгой детской жизни, эталоном правильного взрослого. Он старался быть таким же трудолюбивым, как она. Он пытался читать много книг и смотреть познавательные передачи, чтобы найти какой-нибудь факт, который смог бы удивить его маму. Маленький Гейл всегда равнялся только на лучших. Если писать или читать стихи, то как Уолт Уитмен, если бежать марафон, то только со скоростью Карла Льюиса.       Если быть честным, то как Ишвари Гейл.       Мама никогда не лгала ему, она просто не могла. Так считал в юношестве Аджай, не задумываясь и не сомневаясь в этом факте. Это просто была истина. Как вещи, в которые ты веришь, даже не зная, откуда эта уверенность в тебе вообще появилась. Может, сложилась из всей правды, которую мама ему говорила. Может, она так искусно воспитала своего ребенка, чтобы в любви и ласке у него не возникало причин увидеть в ней что-то негативное.       Так что могло ли что-то пойти по-другому? Разве мог он не поверить ей, когда она сказала:       — Твой соулмейт мертв.       Более того, та минута отпечаталась в памяти Аджая на удивление четко. Он мог достоверно вспомнить, чем пах воздух, как долго длилась пауза, прежде чем его мама вновь заговорила своим полным горечи голосом. Даже солнечный зайчик, за секунду промелькнувший через всю кухню, впитался в мозг, как едкий красный краситель. Застрял так, что не вымыть.       Аджай ей поверил. Он заклеил свою метку темным непроницаемым пластырем. Чтобы продолжать менять его еще в течение двенадцати лет и пытаться больше не вспоминать этот разговор.       

***

      На церемонии прощания собирается немного людей. Их семья никогда не отличалась общительностью и дружбой с соседями. Они почти не ходили на праздники и не ели поджаренные булочки на субботнем барбекю в веселой шумной компании. По сути своей, Гейлы всегда были одни друг у друга.       Были припечатывает всей своей тяжестью. Аджай понимает происходящее, только когда простенький гроб закрывают с тихим весомым стуком. Деревянная крышка навсегда отделяет бледное лицо Ишвари от всего мира, от глаз ее сына. Это знание отдается острой болью в груди. Внутри Аджая творится что-то страшное, там смешивается вместе мутная горечь и черная тоска с кусками рассыпчатого темного отчаяния. И он просто стоит посреди зала без движения, застыв в неудобном и совершенно новом костюме. Мельком думает о том, не выбросить ли его сразу по возвращении домой, ведь надевать его Аджай больше не собирается. В ткань, кажется, навсегда впитался запах любимых благовоний мамы, ассоциирующихся теперь только с ее уходом. Зря я решил зажечь их на церемонии прощания, ругает сам себя Гейл.        Когда Аджай находит в себе силы, чтобы отвернуться от гроба, его взгляд размыт от непролитых слез. Его воспитали так, чтобы он не плакал, ведь это слабость, которую нельзя показывать ни на людях, ни в одиночестве. Сейчас становится особенно обидно за этот факт. Как бы он ни старался, но излить свою боль хоть во что-то нормальное у него не получается. Не получается это описать даже на словах малому количеству знакомых ему лиц, облачить в прощальной речи с достаточным количеством пауз. Поэтому Аджай только кивает на очередную порцию сочувствия и позволяет своей боли свернуться в районе скорбящего сердца в форме круглой черной пустоты. Ничего большего сделать с ней не выходит.       Он безмолвно прощается с приглашенными, со своей мамой и эфемерным силуэтом своего соулмейта. Где-то в его кармане лежит последнее напоминание об этих двух женщинах. Но на что ему теперь эта брошь? Лишь воспоминание об Ишвари и человеке, которого он в действительности никогда не знал. Только мама могла рассказать ему, как выглядела его родственная душа, с какой интонацией говорила и о чем думала. Без нее Аджаю остается только ворошить те крохи информации, которые он сумел от нее получить, о такой одновременно близкой и далекой девушке из страны под названием Кират.       Он потерял слишком много всего за один месяц своей жизни.              Дом детства встречает Аджая тишиной и пустотой. На дворе глубокий вечер, а он выпивает несколько стаканов чего-то крепкого и принимается ходить по темным комнатам. Как будто в полусне убирая разбросанные повсюду вещи. Где-то еще стоят чашки с разводами от кофе, в некоторых углах скомкалась женская одежда, никогда еще не принимавшая подобный нелицеприятный вид. Ишвари умудрялась поддерживать порядок в доме всегда. Ей не мешали ни смены двенадцатичасовые смены с дошкольником на руках, ни две работы с уже подросшим ребенком, устраивающим в своем учебном заведении драки. Не сломила ее и авария, едва не лишившая сына жизни, даже неприятный уход в армию с грандиозным скандалом, казалось, не оставил на ней следа. Она была стойкой как скала.       Только болезнь смогла победить эту удивительную женщину.       Аджай хотел бы знать, когда именно это произошло. Но он не жил с мамой уже много лет к моменту ее физической слабости. Гейл до сих пор не мог поверить, что она сказала о своем состоянии лишь в последние недели жизни. Неужели ей совсем не нужна была помощь со всем этим хаосом? Не только окружающим ее каждый день, но и наверняка находящимся внутри нее, грызущим болью и знанием о скорой смерти.       Мы были близки. Ведь правда были?       В конце концов, устав прокручивать эту мысль внутри своей нетрезвой головы несколько суток подряд, он открывает дверь ее комнаты. Спальня-кабинет встречает Аджая тишиной и полутьмой из-за закрытых штор, не пропускающих внутрь свет. Шаг внутрь, и в легкие сразу же устремляются запах благовоний и острая нотка маминых духов. Они всегда казались Аджаю слишком цепкими, проникающими во все близлежащие поверхности. Оставляющие след Ишвари в чужих жизнях на неопределенное количество времени. Ее собственная комната, должно быть, будет пахнуть этим экзотичным ароматом еще как минимум вечность.       В отличие от всего остального дома, комната Ишвари выглядит относительно чистой. Аджай проходится по ней, неуверенность сквозит в каждом его жесте и движении. Он не знает, что теперь делать с этой комнатой и всем домом в целом. С одной стороны, ему хочется оставить все на своих местах, словно мама просто вышла в магазин или на работу, с другой же, это было бы просто самообманом. Она вышла, но она не вернется уже никогда. Поэтому ей больше не нужны ткани для шитья, сложенные у ее кровати, не нужен и манекен, верно стоящий рядом со столом. Куски выкройки, приколотые к его белой груди, никогда уже не станут полноценной одеждой.        Аджай качает головой и отворачивается от этой раздирающей его душу картины. Он делает шаг назад, желая уйти, и задевает бедром угол стола. Гейл тут же тихо матерится, хватаясь за поврежденную кожу. Тем временем с края потревоженной мебели начинают сыпаться бумаги, книги и другие вещи, каким-то чудом державшиеся там до этого в вертикальном состоянии.       — Да твою же, — вздыхает Аджай и быстро наклоняется, чтобы собрать все с пола. Вот его дилемма с неизменностью местоположения маминых вещей и была решена. В его руках оказывается несколько эскизов для будущих нарядов, которые он бегло осматривает. Навык рисования ему по генетике точно не передался. Аджай осторожно возвращает листы на стол, туда же кладет книгу с рецептами Непала, а вот записная книжка Ишвари задерживается у него чуть дольше. Он осторожно поглаживает выбитый на обложке рисунок. Горы. Мама могла разговаривать о них часами. Расписывать всю прелесть занесенных снегом пиков, окружавших ее все детство. Гейл всегда представлял Кират каким-то возвышенным местом. Некий дикий кусок природы, куда случайно занесло людей, сраженных его красотами. Закаты, по словам мамы, там были ярче апельсиновой кожуры, блюда жарче огня, а виды лучше любой достопримечательности США. Тоска по дому всегда преследовала ее. Если так подумать, то Америка, наверное, так и не смогла стать для нее чем-то большим, чем просто приют.       Хотел бы Аджай увидеть все, о чем так проникновенно рассказывала его мать.       Он раскрыл ежедневник на случайной странице, тут же натыкаясь на ровные столбцы бытовых задач. Все, как всегда, идеально. Сантиметр к сантиметру по ровной линии, проведенной по одной из минималистичных черных линеек. Аджай со слабой улыбкой перелистывает несколько листов записной книжки. Четкие, отрывистые слова мелькают перед глазами, как элементы одной идеальной картины под названием Ишвари Гейл. Ее дни, недели, целая жизнь, зашифрованная на простой бумаге.       Он продолжает просматривать блокнот, просто наслаждаясь знакомым почерком. Пока каллиграфические линии не рушатся где-то в середине ежедневника. Запись полугодовой давности начинается с его имени. И скачет по строчкам, словно не может определиться, где же ей будет лучше.       Аджай пока только пытается понять, собрать обрывки информации в одно цельное, еще не подозревая, что это изменит всю его реальность.        «Аджай, сын мой…», — начинала Ишвари, скрупулезно подбирая слова. Она исписала пять листов, то и дело зачеркивая целые фразы таким темным слоем ручки, что нельзя было разглядеть, что было написано под ним. В итоге из всего количества текста получилось всего пару строк: «Мне столько нужно было тебе рассказать. Но мое время на исходе. Поэтому, прошу, верни меня к Лакшмане. Эта поездка будет намного красноречивее, чем я. Там ты найдешь то, что даст тебе дышать. Помни, я люблю тебя и всегда буду с тобой. Мама».       Последняя воля, которую Аджай так и не увидел. Он с непониманием листает страницы дальше, но на них продолжает виться ряд ежедневной рутины, словно всего, что Гейл только что прочитал, и вовсе не существовало.       — Что за черт? — спрашивает он себя, возвращаясь к словам мамы. Как он ни пытался вспомнить, что такое Лакшмана, у него не получалось. Что-то из Кирата, если вчитаться в различимые зачеркнутые строчки.       Находится в Кирате рядом с       А с чем конкретно, уже было не узнать, как ни крути блокнот. Вместо дальнейшего текста было одно сплошное пятно чернил. Он задумчиво постучал пальцами по обложке ежедневника. Аджай не понимал, что все это значило, но ему точно нужно было это узнать.              Прошу, прости меня за       

***

      Человек напротив внимательно смотрит ему в глаза. Гейл на мгновение верит, что пограничник знает, зачем он на самом деле приехал в Индию. Мужчина прищуривается. Приподнимает паспорт, сравнивая лицо Аджая с его неудачной фотографией.       — Хорошего отдыха, — все же говорит тот и с дежурной улыбкой пропускает его дальше. Аджай быстро проходит подрагивающими руками, пряча документы подальше в карман. Он до сих пор не верил, что ему все же согласились дать визу в эту страну. Неужели в консульстве думали, что после предупреждения об опасности Кирата и отказа во въезде в него, Аджай не попытается пробраться через границу самостоятельно? Тогда поиск нелегальных перевозчиков стоило сделать чуть сложнее.       У него есть всего день в отеле, чтобы отказаться от своей затеи. Но вместо размышлений об опасностях чужого мира он идет на неухоженную лесную тропу из путеводителя для туристов и поднимается на заросший холм. Когда Аджай добирается до смотровой площадки, перед ним действительно открывается вид, «от которого перехватывает дыхание». Но Гейл пришел сюда не ради красоты.       Он сильнее кутается в куртку, пытаясь спастись от назойливых насекомых. Но глаз от голубоватых гор не отводит. Голос Ишвари упорно описывает красоту лесов на каменных склонах, ласкает оборотами кусачий ветер и хруст снега на вершинах белых пиков. Аджай медленно прищуривается, вглядываясь в размытые силуэты горизонта. Где-то в той стороне, куда устремлен его взгляд, прячется его родина. Там находится Кират. Место, где он родился, но совсем не имел о нем своих воспоминаний, только смутные образы, состоящие из чужого смеха и яркости золотого блеска.       Но завтра они обретут четкость.       

***

      Он на удивление хорошо вписывается в немногочисленную компанию автобуса. Может, кожа у него чуть более бледная из-за проживания в не самом солнечном регионе Америки, но в остальном… Гейл бросает короткие взгляды на собравшихся людей. Такие же черные волосы и глаза, как у него, строение лица и похожий рост. Аджай иногда забывал, что родился не в США.       — Быстро, — поторопил водитель автобуса на чистом тибетском, в очередной раз заставляя парня на секунду выпасть из реальности. Этот язык он слышал только от мамы. Но со временем даже он утратил свои первозданные черты, затеревшись английским звучанием. Сейчас же это резкое наречие напоминало ему уже почти забытый говор Ишвари.       Раньше Гейл не задумывался о том, а насколько тяжело на самом деле выбраться из Кирата, если даже в такой большой стране, как США, он не встречал ее бывших жителей, кроме них самих. Так как же он сможет сбежать из этой страны, когда найдет Лакшману?       Груз принятого решения на мгновение надавил на его плечи всей своей силой. Но Аджай глубже вцепился в лямку своего рюкзака и быстро скользнул в машину вслед за всеми. Он чувствовал на себе внимательные взгляды людей. Они осматривали его, прощупывали с интересом и некой враждебностью, подозревая, должно быть, в возможной подлости. Конечно, он слышал, как водитель жаловался, что часть эмигрантов или иммигрантов, как знать, отсеялась после новости о том, что с ними поедет американец. Возможно, будь он типичным белым, то выглядел бы для окружающих менее подозрительным, чем сейчас. Аджай знал, что на него смотрят и видят своего соотечественника, а потом приглядываются и замечают его потерянный вид, незнакомую одежду и подозрительное молчание во всеобщем шуме.       Он садится в самом конце автобуса, в наиболее тихом и чистом углу. Гейл определенно ощущает эту атмосферу отчужденности, образовавшуюся вокруг него. Находиться в центре внимания он просто ненавидел. Особенно если оно сопровождалось шепотом на тибетском, который всегда давался ему слишком тяжело.       Машина резко тронулась. Раздались недовольные голоса людей, едва не слетевших с сидений. Аджай все так же не произнес ни звука, только скрестил руки на груди, хмуро уперевшись взглядом в окно. Его раздирали сомнения и вопросы. Он не знал, откуда стоит начать поиски, ведь у него совершенно не было информации даже о том, в какой части Кирата раньше жила его семья.       Сидение рядом чуть скрипнуло, отвлекая Гейла от безрадостных мыслей. Мужчина солидных лет уверенно подался к нему, явно готовясь вступить в диалог. В нем не было заметно страха перед загадочным парнем или желанием его изучить. В его глазах читалось только скупое не удивление даже, а ожидание чего-то определенного, он как будто был абсолютно уверен в том, кто был перед ним. Это было особенно странным на фоне остального предвзятого отношения.       От мужчины пахло горькими специями и солидной порцией свежего пороха. Это насторожило Аджая как бывшего военного, но он все же с любопытством посмотрел на незнакомца, предоставляя ему возможность первым взять слово.       — Едешь зачем в Кират? — спросил мужчина на ломаном английском. Аджай склонил голову к плечу, он не ожидал такого отвлеченного вопроса. Неужели интуиция солдата подвела? У него вырвался несдержанный вздох, стоило только вновь задуматься о цели своего путешествия. Обратной дороги у Аджая больше не было. А это значило, что он должен понять, как найти эту загадочную Лакшману. Для этого стоило использовать любую возможность. Особенно общения с местными жителями, не косившимися на него с подозрительным или пренебрежительным прищуром. Поэтому он сначала неуверенно, но все же начал рассказывать правду. О жизни в Америке, смерти матери и ее последних словах.       Дарпан, казалось, был готов услышать историю Аджая. Он слишком быстро находил слова сочувствия в нужных моментах, так правильно покачивая головой или кивая. Но странность его поведения быстро отошла на второй план, стоило мужчине с кроткой улыбкой признаться, что он знал Ишвари. Парень не мог поверить своей удаче.       — Она была умная женщина, красивая, — хоть слова мужчины и не были какими-то особенными, но Гейлу было приятно знать, что он и вправду может встретить людей, которые смогут рассказать ему что-то о матери. О ее молодости и, может, даже об остальных потерянных родственниках.       Однако его попутчик все же не мог сказать ничего о Лакшмане, как и другие их соседи, с которыми Дарпан вызвался поговорить.       — Возможно, это храм? — задумчиво предположил мужчина. — Ишвари имела высокий титул в нашей религии, пока не выбрала его.       Аджай только отстраненно кивнул, списывая странность фразы на очередное неправильное произношение слов. У его мамы было собственное место в местной церкви. Первое открытие, знаменующее знакомство парня с историей своей семьи. В который раз он понимает, что не знает совершенно ничего о своей родословной.       Острое желание найти ответы сдавило его горло. Аджай был так близок ко всем тайнам, тщательно хранимым его мамой.              Он задумчиво смотрел на урну с прахом, когда они пересекли границу с Индией. Казалось, Гейл до сих пор не мог поверить, читая выбитые на ней буквы, что он смог решиться на весь этот путь, приведший его к этой точке.       Она все так же была в его руках, когда начал набирать обороты конфликт между водителем автобуса и пограничниками Кирата. Увидев, что все перерастает в вооруженное столкновение, Аджай успел только иррационально удивиться. Да, он знал, в какую страну едет, но он не думал, что сразу окажется втянут в подобное. Знаменитое везение Гейлов.       С этого момента Аджай действовал машинально, пока тело следовало заученным в армии рефлексам, он судорожно пытался понять, как выбраться из сложившейся ситуации. Дарпан помогал ему, неожиданно четко направлял, спасая от пуль, но так неудачно вытолкнул из автобуса прямо под ноги суетящихся солдат. Язык военных казался парню еще более отрывистым и непонятным. Но он благоразумно не переспрашивал их приказы, послушно и без лишних движений скрестив руки за головой. Вокруг все шумело, спорили люди, оглушительно ревел вертолет, поднимая лопастями в воздух грязь.       Аджай на мгновение зажмурился. Глаза застилал песок, но он все равно старался не упускать ничего из виду. Вся обстановка казалась сюрреалистичной и чертовски паршивой. И все же Аджай, почти уткнутый лицом в землю, просчитывал варианты по своему освобождению. Лучше было погибнуть от пули, пытаясь добыть оружие, чем пытаться доказать во время ожидаемого «допроса», что он приехал из США не за тайнами страны, а просто развеять прах. Да кто ему вообще поверит?       А потом из вертолета ступил он, и все стихло. Гейл, следящий за солдатами, рефлекторно напрягся вместе с ними. Пограничники быстро лишились всей своей уверенности, боясь произнести хоть слово в слух. Их реакция совсем его не радовала, и вскоре он понял, чем она была вызвана.       Гейл проследил за красной каплей крови, скользнувшей по гладковыбритой щеке. Смотря на человека, убившего кого-то обычной механической ручкой, Аджай подумал только…       — Я всегда узнаю эти глаза —       Что? Он совершенно потерянно рассматривает эпатажного незнакомца напротив себя, едва ли понимая, что за чертовщина сейчас происходит. Он подчиняется, когда его поднимают, и автоматически хватает протянутую ручку, решив, что в крайнем случае ею можно будет прервать свои страдания. О пытках в стране беззакония он был наслышан. В консульстве не скупились на описания того, что с ним могут сделать в случае того, если Аджай решится на поездку в Кират. «Бывший член вооруженных сил, — покачала тогда головой девушка на собеседовании по получению визы. — Вас разорвут на части». Вряд ли теперь власти Америки согласятся выкупать жизнь глупого и отчаянного туриста.       Собственное лицо в экране чужого мобильника кажется совершенно чужим. Едва ли Аджай может вспомнить, когда в последний раз был таким бледным и шокированным. Очень скоро его лишают возможности видеть что-либо вообще.       В мешке не осуществляется циркуляция воздуха, и время от времени Аджаю кажется, что он задохнется. Поэтому Гейл шевелит связанными за спиной руками, болью удерживая себя в сознании. Стресс и паника захлестывают его волнами, которых он пытается избежать, прислушиваясь к коротким обрывкам фраз. Вертолет перебивает почти все звуки, но он отчетливо слышит имя мамы и свое собственное. Он никак не может понять, откуда они все это знали, его паспорт, как и все остальные, был втоптан в грязь.       — Мы это исправим, —       Что? Раздается в его голове вновь, пока уже знакомый мужчина, Пэйган Мин, настоящий король, прикладывает денежные купюры к своему лицу. Он красуется, а потом откидывает деньги со своим изображением за ненадобностью, словно они и вовсе не имеют никакого веса. Кират — бедная страна, разве нет?       Аджаю с трудом верилось, что его мама могла иметь что-то общее с ним. С человеком, чей карман пропитывала кровь от испачканной ручки. С мужчиной в ярком костюме, использующим вилку совершенно не по прямому назначению. Правильная Ишвари, раскладывающая одежду по цветам и забирающая почту только по вторникам и... он. Это было просто невозможно представить хоть десять, хоть двадцать лет назад.       — Подожди меня здесь, рекомендую попробовать рангун. Я скоро вернусь.       Гейл продолжает смотреть в сторону, где скрылся мужчина с напряжением, перерастающим в удивление. Его так наивно оставляют одного. Он с трудом верит в свою удачу, даже выигрыш в лотерее не показался бы ему сейчас настолько поразительным.       Я в полной жопе, признает про себя Аджай и быстро забирает урну с прахом Ишвари. Он прижимает ее к себе на мгновение, приказывая себе начинать мыслить если не рационально, то хотя бы быстро. За неимением отобранного рюкзака, урна находит себе место за пазухой куртки, не давая парню впасть в оцепенение холодом своего бока.       Первым делом Аджай берет со стола деньги в надежде подкупить кого-нибудь при случае, если вдруг ему удастся выбраться живым. Потом он огибает коридор, где скрылся Пэйган Мин, по длинной дуге, бесшумно двигаясь в сторону лестницы. К сожалению, именно оттуда и раздаются пугающие крики. Гейл не сомневается в том, кто оказался в упомянутом «темном местечке».       Аджай все пытался осознать полученную информацию, расставить ее по своим местам. Король целой страны и неожиданное прошлое Ишвари, террористы… Дарпан. Откуда все вообще знали, кто он такой? Не просто так случайный попутчик написал кому-то его имя. Все выглядело так, будто его ждал не только Пэйган Мин.       Гейл спускался по лестнице, контролируя каждый свой шаг. Крики становились громче, уже заглушая даже внутренний голос Аджая, не давая ему окончательно понять все происходящее. Но вскоре это отошло на второй план. Когда сама картина работы хозяина этого места открылась его глазам. Вот они, те самые обещанные пытки, прямо перед ним, на расстоянии пары метров.       У Гейла мороз по коже бежал от безразличного голоса Пола, пытающегося выведать чужие тайны. Мужчина был расслаблен и спокоен, он явно знал, что делает. Попасть к этому человеку казалось незавидной судьбой, ведь такие, как он, умели до последнего сохранять чужую жизнь, беззастенчиво уродуя оболочку, в которой она находилась.       Аджай разного насмотрелся на службе, и сейчас ему было искренне жаль Дарпана, он показался ему приятным человеком. Но Гейл не мог сделать ничего, чтобы ему помочь, у него не было и шанса против вооруженных солдат. Аджай никогда не был глупцом или героем, поэтому он помедлил, но все же отвернулся от ужасного вида и двинулся к ярко-красной двери в надежде, что она поможет ему сбежать. Быть вторым подопытным Пола ему совершенно не хотелось. Очевидно, что живым из рук мужчины так просто не уйти.       Было очень сложно оставлять другого человека в подобном безвыходном положении. И все же твердость железа урны напоминала; он приехал сюда не за глупой смертью от удара током.       Аджай схватился за ручку двери, которая, как ему казалось, вела на улицу, но она неожиданно резко дернулась с другой стороны.              А потом все пошло совсем, совсем не так.       

***

      Взрослый Аджай поверил Золотому пути, потому что так было проще. Это удобно вписывалось в его картину мира, объясняя, почему Ишвари уехала из родной страны вместе со своим сыном.       Еще до его рождения развязалась жестокая гражданская война, которую подначивал названый король, силой захвативший трон. Его мать и отец противостояли власти Пэйгана, вместе стоя во главе Золотого пути. Они объединили людей, ради одной только цели. Победить Мина. Но потом Мохан погиб, и Ишвари пришлось бежать, чтобы защитить своего ребенка.       Следовательно, Пэйган — это главный злодей данной истории, от которого нужно избавиться для хорошего финала. А как иначе? Тиран, нависающий над родиной его матери. Мужчина, благодаря которому по Кирату гуляет бедность, наркотики и вооруженные бандиты, что не гнушаются стрелять в простых мирных жителей.       Хоть Аджай и выглядел как уроженец этой страны, но он был воспитан и вскормлен Соединенными Штатами. На фильмах, где есть хорошие и плохие парни, на истории, где их сторона всегда была правой. В мире, где самая большая проблема — это конфликт правых и левых в преддверии очередных выборов с бесконечным количеством листовок, оскорблений и дурацкой рекламы. Может, он и не ходил в церковь по воскресеньям и большую часть недели питался непривычной для всех вокруг пищей, приправленной безумным количеством специй. Но он был американцем и считал себя таковым. А это значило, что все вокруг Гейла делилось просто. На черное и белое.       На кирацкий Золотой и Алый.       Он выбрал сторону, сияющую не блеском монет, а металлом непоколебимой надежды. Вера в будущее и свобода — это то, что он унаследовал от своего отца. Аджай — сын героя. Так все вокруг него говорят. Мохан для жителей Банапура был легендой, обросшей множеством слухов и даже преданий. Бывало, в чужих рассказах он в одиночку громил армии солдат, в них он обязательно был преданным товарищем и другом, бесстрашным человеком, бросающимся в огонь для спасения своей семьи.       Золотой путь скармливал ребенку, не знавшему отца, самые отборные и фантастические сказки. И Аджай им верил. С радостью поглощал историю за историей и просил больше подробностей, слов, описаний. Он всегда хотел узнать о своем отце, ведь мать не лгала ему о космонавтах и моряках, она просто ничего не говорила о Мохане. Она поворачивалась к нему на миг при очередном вопросе, а потом возвращалась к готовке, бросив короткое:       — Я не хочу вспоминать о нем.       Так просто и одновременно бесконечно непостижимо для одного маленького ребенка. Он был создан из двух людей, но на самом деле почти ничего о них не знал. Младший Гейл просто привык, что есть темы, на которые нет смысла говорить. К ним относилось прошлое мамы, бабушки, дедушки, отца. Он ничего не знал о том, как появился на свет, и не мог составить семейное дерево для домашнего задания по истории. Аджай не знал смысла своего имени и сильно злился, когда мама переходила на свой родной язык, ругая его. Словно он мог понять каждое ее слово и осознать свою вину.       Но он не мог. На самом деле ему всегда было сложно мыслить, как Ишвари. Она была честной в своих словах, но при этом скрытной в молчании. Все их прошлое до переезда она перечеркнула, словно его и не было, еще до того, как Аджай смог что-то осознать. Сделала это, мотивировав тем, что…       — Это новая страница нашей жизни, теперь можно не вспоминать ушедшее, — но Аджаю и нечего было помнить.       И тут он вдруг попал в мир, где все только и делали, что судачили о Гейлах. О том, насколько важными личностями они были. Никто не скупился на разговоры о создателях сопротивления, для народа Кирата семья Аджая была понятна, была проста. Это сама Тарун Матара и Мохан Гейл, два оплота честности и героизма, две надежды на будущее. Больше всего люди Золотого пути восхваляли его отца. Они могли делать это часами, без перерыва на сон или еду. Это было восхитительно. Настолько, что, в конце концов, Аджай поверил, что он был частью всего этого. Частью чего-то большого, важного и доброго.       Пускай кровь смывалась с одежды тяжело, и лезвия ножей тупились с завидной регулярностью. Стоило Сабалу улыбнуться и поприветствовать его:       — Вот он, сын Мохана, наш герой.       И его мозг забивался этим словом получше песни из навязчивой рекламы. Как будто в его вдруг опустевшей жизни появился новый смысл вставать по утрам и куда-то двигаться. Игра в доблестного рыцаря затянула получше полей наркоты, сожженных им еще вечность назад. Он всегда видел в себе эту потребность быть кем-то особенным для других, но тут она засветилась особенно ярко прямо у него под ребрами.       Ему просто необходимо было быть важным.       Это, похоже, было лишь следствием неосознанной тоски Гейла по своей утерянной половинке. Ему казалось, что он буквально нуждался в том, чтобы увидеть свою метку на чужой коже. Что он жил ради этого, ел, пил и дышал. Вот только Аджай также знал, что он никогда не сможет ее встретить. Это каждый раз отзывалось в нем колючей тоской. Но восхищение, сродни поклонению в глазах новобранцев Золотого пути, на секунду заставляли Гейла забыть о своей неполноценности. Здесь его не спрашивали о его метке родственной души, не звали на свидания, кокетливо обнажая ключицу с изображением синей ящерицы. Никому не было дела до того, когда же он перестанет часами бродить в одиночестве, лелея свою потерю с трагичным выражением лица. В Кирате Аджай Гейл уже был для людей целым.       Он мог отдать все свои силы на защиту этих людей. Мог опять зарядить ружье и притвориться, что это то, для чего он был рожден. Его цель в жизни, которую он смог познать и без наставлений родственной души, без покоя рядом с ней и безусловной любви созданного для него человека.       Был ли Кират просто заменой? Чем-то, во что Аджай впервые захотел вложить всего себя, пока усталость не подкосит ноги, и он не свалится где-то в лесу, уставший от миссий, боли в ранах и недосыпа. У него появился смысл. Ведь это все было так логично. Для этого он здесь, для этого мама хотела отправить его сюда. Ты найдешь то, что даст тебе дышать. Это было оно.       — Она прекрасно знала, что случится, когда ты приедешь сюда. Сын Мохана Гейла вернулся на родину, истерзанную войной. Ишвари была умной женщиной. То, что ты здесь и помогаешь нам — не случайность.       Верно. Это не случайность. Слова Амиты нашли дорогу в его сердце, попытавшись занять собой дыру, оставленную смертью мамы. Каждый раз, вспоминая ее голос, ласковую улыбку и фигуру, вечерами склоненную над швейной машинкой, он утешал себя тем, что делает то, что желали бы его родители. Конечно, Ишвари хотела бы свободы для своей страны. А он хотел усмирить бурю внутри себя.              Все были в выигрыше.       

***

      Наверное, она была из Золотого пути, думает Аджай, глядя на свою метку, едва отмытую от въедливой краски. Сколько лет прошло, а она выглядит так же, как и в первый день своего появления. Павлин, как всегда, кажется очень четким, слепяще ярким даже в приглушенном свете убежища.       Гейлу казалось очевидным, что кто-то из приближенных Мохана и Ишвари в итоге оказался его соулмейтом. Как бы еще мама смогла бы настолько сблизиться с другой девушкой, раз та даже подарила ей брошь в виде своей метки. В Кирате это было знаком большого уважения и чувства глубокой привязанности. А что свяжет людей сильнее борьбы против тирании?       Аджай прикрывает глаза, приложив руку к телу птицы. Ему повезло, что на арене Шанат его тело так удачно разрисовали красными узорами. Хоть убирать их и было тяжело, краска не поддавалась, пачкая собой кожу и все вокруг, но он был рад. Никто не увидел его метку, скрытую под щедрым красным слоем непонятного рисунка. И все же, он поморщился, кто-то ее коснулся. Спустя столько лет сокрытия павлина от чужих глаз, Аджай стал слишком ревностно относиться к этой части своего тела.       Он кончиками пальцев очерчивает спину птицы, словно стирая чужие невидимые прикосновения с ее перьев. Гейл помнит, как она появилась на его грудной мышце, заняла свое место, чуть заходя в зону ключицы. Словно всегда там была, просто скрывалась от глаз. Пряталась, чтобы в один момент навсегда изменить его жизнь и подарить надежду на встречу с ней.       В тот день, когда у него появилась метка, Аджай был неимоверно счастлив. Потому что его мама точно знала, кто был тем человеком, его человеком. Еще будучи ребенком, он нашел среди вещей Ишвари ту брошь. И запомнил ее так четко, наверное, потому что мама почти не носила на себе украшений. А это была настоящая драгоценность из чуть поблекшего золота в виде силуэта павлина с красными камнями в его перьях. Они ярко сияли изнутри алыми искрами, чаруя его детский взгляд.       Спустя несколько лет он нашел это воспоминание внутри себя, с радостным волнением глядя на свежую метку на своем плече. Она удивительно четко повторяла очертания броши, точнее наоборот. Брошь была сделана по такой же метке. С изящным изгибом шеи и маленькой заостренной головой. С любовно отлитыми жилками на каждом пере пышного хвоста. Ее цвет, правда, был куда ярче обычного затертого металла, напоминая собой расплавленное золото, навеки впечатанное в его кожу.       Иногда люди ищут родственную душу половину своей жизни. А Аджаю нужно было просто спросить у собственной мамы, кто. Девушка? Парень? Как этот человек выглядел, заходил ли он когда-нибудь к ним, знал ли его Аджай. Ему было одновременно страшно и невозможно волнительно узнать ответы на свои вопросы.       Гейл тогда едва дождался Ишвари с работы. А потом накинулся с улыбкой и скомканными объяснениями. Но лицо ее казалось потерянным и бледным, а не веселым, каким должно было быть. Она не была рада, в ней проглядывались совершенно другие эмоции. Смущение, растерянность, напряжение. Она знакомо поджимала губы и отводила взгляд, чтобы потом обнять себя руками и сказать:       — Твой соулмейт мертв, — его сердце было разбито без шума. Он уже не улыбался, но продолжал слушать Ишвари. Аджай был слишком умным ребенком, чтобы не понять, что это значило. Никаких шансов. — Это… была хорошая девушка.       Он поверил. Навсегда запомнил тот день. Запах от новых благовоний, влажные глаза мамы и треск своих сломанных надежд. В четырнадцать лет ему нужно было думать, как жить дальше. Кроме деления мира на черное и белое, США привили ему особое отношение к соулмейтам. Для большинства таких же молодых американцев нахождение своей родственной души было целью жизни. С экранов телевизоров, с реклам и журналов говорилось, что никто не поймет тебя лучше, никто не полюбит тебя сильнее твоей настоящей пары. Никто не будет ближе соулмейта. Не важно, какая роль будет у этого человека, в ней он будет самым лучшим. Родитель, друг, любовник. Жизнь с ним – это непрерывный поток единения. Это что-то очень похожее на смысл всего твоего существования.       Но у Гейла не будет шанса испытать все чувства, о которых взахлеб рассказывали в интервью звезды. Человек, который никогда бы не предал, который понимал бы его с полуслова спустя пару часов знакомства, был мертв уже много лет.       Аджай долгое время учился жить с мыслью, что он будет одним из тех, кому не повезло. Чтобы изгнать из себя эту боль, Гейл выработал свои привычки. Он стал держаться подальше от информации о парах, от праздников и фестивалей для поиска соулмейтов, научился говорить «мне некого искать» уже без разочарования и горечи. Это просто факт. Разве есть ему повод печалиться о том, кто умер, когда он был совсем ребенком?       Иногда, будучи подростком, он придумывал наивные истории, как встречается с ней в прошлом, или, что мама ошиблась и она выжила. Намного старше его, но все еще его половинка. Мама говорила, она была черноволосой, а воображение упорно рисовало блонд. Ишвари после часов уговоров сдавалась и описывала маленькую, хрупкую фигуру, а у него не получалось придумать ничего меньшее своего роста, не выходило худых запястий и маленьких ладоней. Никакого кроткого характера и спокойного голоса. Только странный, незнакомый акцент без единого намека на робкое звучание.       В итоге даже собственные мечты Аджая его разочаровали. Он с головой окунулся в реальный мир, запрещая тешить себя подобными иллюзиями. Ничего из этого не имело смысла.       Ничего не имело его вообще.       Рутина по сокрытию своей метки прочно вошла в жизнь. Пластыри для таких, как он, продавались в больших упаковках по сто штук разных размеров и цветов. Аджай предпочитал черные. Этот цвет никогда не давал забыть о потере, его было сложно скрыть под белой футболкой или рубашкой. Но только он надежно скрывал под собой расплавленное золото, которое словно светилось изнутри, ловя малейшие лучи солнца.       Аджай не мог не любоваться этим, когда менял очередной липкий квадрат. Павлин всегда приветливо отблескивал ему под искусственным светом ванной. Каждый раз парень благодарил себя, что по подростковой глупости не оставил поверх метки татуировку. Сейчас представить себя без знакомых линий аккуратной спины и распушенного хвоста он не мог. Как возможно убрать что-то настолько сакральное с кожи? Испачкать темным. Достаточно траура, который он носил на сердце, чтобы марать им еще и свое тело.       Даже сейчас знакомое легкое свечение, отражающееся в грязноватом зеркале убежища, успокаивает разыгравшиеся после арены нервы. Он медлит мгновение, прежде чем закрыть очищенную метку одеждой. В Кирате он уже не прятал ее, понимая, что медицинские принадлежности находятся в дефиците. Сложно отдавать дань уважения мертвому человеку, когда сам по нескольку раз за день можешь лишиться жизни. Да не так уж и часто он раздевался, чтобы опасаться случайных свидетелей. Сегодняшний день был неприятным и вынужденным исключением.       Нур не умела заводить союзников, ведь простой разговор явно расположил бы Аджая лучше сражения против вооруженных солдат и животных под крики бушующей толпы. К чему ему еще один статус? Победитель Шанат, герой, сын Мохана. Это становится немного… слишком.              — Обещаю, такого больше не повторится, — связался с ним Пэйган по рации, стоило только Аджаю достаточно отойти от арены. — Нур, видимо, слишком сильно хотела с тобой познакомиться, не обессудь, — со смешком рассудил мужчина. А потом оборвал себя и шепнул как-то излишне доверительно, не обращая внимания на отсутствие ответа. — Я все равно ставил на тебя, всегда буду, честное слово! Но все же лучше больше там не развлекайся, вдруг какой зверь с бешенством попадется. Врачей у нас не так уж и много, — он хмыкнул. — На самом деле, кажется, одного ты совсем недавно пристрелил.       

***

      Аджай пытался верить себе.       Он говорил, что поступает правильно. Что Ишвари и отец хотели бы видеть его частью Золотого пути. Однако он все равно не мог не ужасаться растущему числу трупов на своем личном счету.       «В кого ты превратился?» — спрашивал Гейл себя в очередную ночь, просыпаясь от неясного треска веток в лесу. Потом он поворачивался на бок и упирался щекой в острые сучья и сухие листья. «Так надо, так правильно», — повторял он вновь и вновь.       Самым простым казалось наделить зло лицом. Аджаю было слишком просто поверить в виновность Пэйгана Мина, в необходимость его убить. Их первая встреча оставила на Гейле неизгладимый след, заставляя из раза в раз вспоминать это неудачное воссоединение семьи. Он не видел глаз тех, кого убивал. Просто перед внутренним взором рисовал фигуру в ярком дорогом костюме. Весьма просто вспоминал несимметричную прическу и изгиб ухмылки, переплетенные пальцы и насмешливый взгляд. Вообразить короля оказалось очень просто, несмотря на весьма короткий и единственный их разговор лицом к лицу.       Следующий такой раз закончится смертью для Пэйгана. Это обещание, которое Аджай дал своим родителям и всему Золотому пути.       Которое Мин каждый раз с небывалым упорством пытался пошатнуть спокойствием в своем голосе.       — Я бы не причинил тебе вреда. И уж точно не использовал тебя как безвкусное оружие, — хмыкал Пэйган в рацию после захвата нового аванпоста. Гейл сжимал ее почти до хруста и ничего ему не отвечал. У него, как и всегда, не было никаких слов, только стрела в предплечье и горстка бездыханных тел прямо за спиной.       Аджай, конечно, королю не верил. Он понимал, кем был. Сыном бывшей любовницы Пэйгана, сбежавшей от него в США, и его врага, ппоклявшегося своими руками принести лжекоролю смерть. Едва ли нерациональные добрые чувства смогли бы продержаться в Мине достаточно долго, чтобы стерпеть все это. Пускай он действительно когда-то его и… нянчил. Боже. Разве этого было достаточно, чтобы простить Гейла за все его прегрешения?       Да и не ищет он никакого прощения.       — Черт, — тихо стонет Аджай и с силой вжимает ладони в свои глаза. Но ночь упорно продолжает шептать ему на ухо чужеродные сомнения и заманивать на альтернативные дороги. Она рисует звездами новые варианты, предлагает уйти с пути насилия и перестать вычищать коричневое железо из-под ногтей. У темноты каждый раз почти получается убедить Аджая отступить. Он однажды даже уверенно подносит рацию ко рту и шепчет, что готов сдаться. Но его палец так и не зажимает кнопку связи, поэтому никто на признание парня так и не отвечает.       А потом всегда наступает утро.       Вместе с рассветом тяжелые мысли отступают, рассеиваются туманом в задумчивом взгляде младшего Гейла. Сомнение прячется до следующей ночи, только в изломе бровей, выдавая миру свое присутствие. Нет, оно не умирает с солнцем. Оно укрывается от света, но продолжает жить, с каждым днем все сильнее сопротивляясь упорным уверениям парня о правильности своего выбора. Это то, ради чего он прибыл в Кират, медленно произносит Аджай по слогам и встает. Пересчитывает свой арсенал, проверяет остроту ножей и идет выполнять очередное поручение.       Вкус битвы заглушает собою все, оставляя только острую сосредоточенность и стремление к выживанию. Целый день Аджай не задумывается о крови на своей одежде, о сомнительных вещах, которыми он занимается. Опыт в армии помогает ему отдаляться от собственных переживаний, полностью сосредотачиваясь на четком задании.              Этот цикл, казалось, будет бесконечным. Он сам упорно продолжал его.       

***

             Гейл похищает Пола. Руки до сих пор дрожат от напряжения, а на плече ощущается вес чужого тела. Ему не жаль этого человека. Он крал и пытал местных жителей. Но по какому-то дурацкому стечению обстоятельств Де Плер казался хорошим отцом и мужем. Аджай не мог отделаться от мысли о том, что маленькая Эшли никогда не узнает, куда же пропал ее заботливый папа. Что с улыбкой приносил смерть в их дом, даря ребенку вещи убитых им людей.       Кират меняет всех. Жестокость расцветает тут пышным цветом, своим едким запахом убеждая, что это нормально. Быть убийцей. Быть насильником. Брать в жены ребенка и бесконечно оправдывать себя верой, тяжелым временем, военной обстановкой или даже скверным характером.       Аджай перелистывает страницы дневника Ишвари, заполненные ровным почерком. Он не понимает, как маме удалось оставить все позади и начать жизнь сначала в другой, совершенно мирной, стране. Его самого война пропитала до самых костей.       Взгляд пробегает по буквам. Строчки повседневных задач привычно вьются друг за другом: «Переделать выкройку, сделать Сель роти, позвонить по…».       — Мы могли это предотвратить, отдай ты другой приказ!       — Сбежать и оставить наши данные Мину?! — кричит Амита ему в ответ.       Этим утром Пэйган казнил шпионов Золотого пути, с переменным успехом передающих информацию о королевских делах. Не было никаких искусных мучений, просто пуля в голову и предложение сдаться без боя или же потерять еще больше людей. Король был чертовски сильно зол. Они все это понимали, увеличение атак на отбитые аванпосты и усиление отрядов гнева было лишь вопросом времени.       — Я отвечу кровью на кровь, — вещает королевское радио, прерывая спор лидеров Пути.       Сабал и Амита замолкают. Возможно, думают о том, о каком именно человеке так беспокоится Пэйган. Интересно. Ведут ли они свой счет убитых также, как и Аджай? Вспоминают ли они случайно найденные в чужих карманах семейные фотографии?       Едва ли им есть дело до того, кто находится по другую сторону минного поля.       Они уже тише обмениваются несколькими фразами. Сабал отрывисто цыкает, но все же покоряется впервые за много недель. Они находят тот редкий момент согласия друг с другом и отрывают Аджая от созерцания текста.       — Сын Мохана, — зовет его знакомый голос, и Гейл медленно, без желания поднимает глаза.       Золотой путь ответит смертью за смерть. Это закономерный круговорот насилия Кирата. Аджай молча, без возражений, зарядит красные патроны в дробовик, задавшись в очередной раз вопросом.       Стоило ли ему читать мамин ежедневник в тот самый первый раз.       Никто так и не смог ему сказать, что такое Лакшмана. Зато ему с радостью говорили, ради чего он был рожден.       Освободить Кират.              Но от чего?       

***

      Он почти умирает раз за разом. Стрелы упорно вонзаются в мышцы, и ему приходится вытаскивать их на бегу. Лишь чудо спасает его метку в период особо опасных миссий. Иногда Аджай не идет в прямое столкновение только из-за страха повредить ее. Он даже носит бронежилет. Это сильно сковывает движения, убавляет ловкость и гибкость тела, но Гейл все равно упрямо фиксирует его ремни на своих боках.       Однако страх все равно сияет в нем ярким солнечным лучом. Он не понимает почему. Да, метка — это ценность для него, но не может из-за этого так резко перехватывать дыхание от каждого нового шага в сторону королевского чертога. Аджай никак не мог найти причину своего внутреннего напряжения. С каждым днем его эмоции становились все более резкими и обостренными. Ему постоянно хотелось куда-то бежать, устремляться навстречу новым аванпостам, отрядам и боям. И в то же время каждый раз выходить против Пэйгана становится все тяжелее. Ведь голос короля настойчивым мотивом звучал из рации так часто, что вскоре начал преследовать Аджая даже во снах. В них он не изменял себе в любви к роскоши, неизменно встречая Гейла в искусно обставленных комнатах, за очередным столом, заставленным большим количеством неизвестных блюд. Мин то распахивал руки в приглашающем жесте, то со слабой улыбкой посвящал его в тонкости управления их страной.       — Ты будешь принцем Кирата, — говорил не настоящий Пэйган, еще долгие минуты не отпуская разум Аджая даже после пробуждения.       Он очень быстро поставил на себе крест. Где-то после пятой подобной беседы с излишне деликатным Мином. Неожиданное, но довольно навязчивое помешательство на короле стало для Гейла очевидным. И все же он списывал всю свою тревогу и странные сны на закономерное желание закончить все быстрее, свергнуть Пэйгана и зажить мирной жизнью где-то в родной Америке.       Он искренне в это верил.              Кажется.

***

      Но его вера начинает шататься. Ощутимо и с нажимом проходясь по клетке ребер.       Бхадра всегда смотрит на него с потаенной надеждой. А мужчины вокруг только и делают, что шепчутся, какая из нее выйдет хорошая жена. Ей сколько лет вообще было? Всего одиннадцать или тринадцать? Этот ребенок чуть не сгорел в огне, но уже был надеждой для людей. Таким же знаком от богов, как и появление сына Мохана спустя много лет беспрерывной борьбы. Аджай не мог не стискивать зубы от злости и собственного бессилия. Его слово все еще тонуло в общем рокоте, и лидеры Пути отмахивались от его мнения, не касающегося дел войны. Со скрытым пренебрежением пытаясь донести до него, что вне поля боя никто слушать его слов не будет. Все продолжали гнуть свою линию. Никто не желал изменить свой взгляд хоть на что-нибудь, пойти на встречу противодействующей стороне.       А ведь ему казалось, он может что-то изменить в лучшую сторону.       Но ничего на самом деле не менялось.       Что будет, если Сабал единолично встанет во главе Золотого пути? Он не отрицал, что может взять девочку в жены. А если не он, то другой.       И его маме, когда она была лишь ребенком, подобрали мужа. Теперь он понимал особенную нежность Ишвари к детям и патологическое нежелание полагаться на кого-то, кроме себя. «У тебя должен быть только ты», — так любила она говорить в моменты его слабости. Как оказалось, следы Кирата были в жизни Аджая еще до его прибытия и присоединения к повстанцам.       А что же Амита? Она видит в Бхадре то ли оружие, то ли угрозу. Гейл слышал их тихие перешептывания около тренировочных площадок. Амита обещала отправить ее в настоящий бой. С луком против солдат. Даже у охотников было больше козырей в рукаве, вроде острых зубов диких животных и огня. Или на это и был расчет? На то, что Бхадра не вернется и не встанет у нее на пути.       Все это казалось безумно глупым, таким мелочным. Но Аджай упорно продолжал повторять про себя, это то, что хотели его родители. Свергнуть Пэйгана Мина и обрести свободу. Этого они смогут достигнуть только под предводительством Сабала или Амиты.       Он верил, верил, верил.       Но что они будут делать с Киратом дальше? Станут ли они свободными от демонов прошлого, от своего воспитания, от своих травм.       — Аджай, подумай… — вздыхал устало Пэйган по рации в очередной раз. А Гейл разрывался, не зная, на какое из трех атакованных убежищ броситься сначала. — Не слишком ли ты заигрался? Ведь я не хочу, чтобы эти игры тебя сломали.              Он не верил, не верил, не верил.       

***

      Мин отвернулся, оставляя его наедине с военным и «живописным видом» позади спины.       Аджай думал о том, почему не смог ничего сделать. Он будет честным перед собой, ему ведь совершенно не нужно оружие, чтобы быть убийцей. Смог бы он свернуть Пэйгану шею? Успел бы сбросить его со скалы, прежде чем получил бы пулю в затылок?       Да.       Тогда почему он…       Гейл прокручивает эту мысль в своей голове на протяжении недели, когда сознание в редкие моменты вяло и нехотя к нему возвращается. Один его день кажется ему отрывистой вечностью. В которой он смотрит на свои руки и пытается понять, почему. Он отнял жизнь у десятка людей, может, сотни. Один человек для него — это не проблема. Неужели он испугался, что его пристрелят? Едва ли в нем вообще осталось хоть доля страха и тяги к чему-то, кроме дыры во лбу короля. Но все же он упустил свой шанс. Нарушил свое обещание.       — Я должен был его убить.       Ненастоящий Пэйган рядом с ним покашливает и продолжает свой рассказ:       — Ты меня слушаешь? Да не важно. Суть в том, что потом они написали на моих плакатах Гейпан Мин. Гейпан, мать его! За что я им плачу?!       Это невыносимо. Аджай уже не понимает, когда он спит, когда бодрствует. Что лишь плод его накачанного наркотиками воображения. Люди, звери, демоны — всех их так сложно с уверенностью отнести к галлюцинациям. Они выглядят так правдиво, разговаривают так четко. Мех животных кажется мягким, а рычание ракшасов пробирает до самого нутра. Тяжело не вестись на их провокации. Не прыгать в пропасть, стоит только темноте начать заверять его в возможности отрастить крылья.       Все дело в проклятой воде!       Не так сложно было догадаться, куда именно добавляют вещества, разрушающие его сознание. Куда сложнее было избегать воды, каждый день почти умирая от жажды. Гейл старался пить реже, но солдаты, должно быть, просто подмешивали ему большие дозы этой отравы, раскрыв его отчаянный план. Потому что стоило только влаге попасть на язык, как Аджай уже начинал слышать то, чего не было. Кого тут не могло быть, но не потому, что парень его убил, а потому что он ушел. Живой.       С каждым глотком Аджай терял себя. Грани окружающего мира быстро стирались, пол и потолок менялись местами, ярко-розовые стены раскачивались из стороны в сторону, а Мин, слишком реалистичный, продолжал говорить ему что-то странное.       — Ты знал, что в Китае павлин символизирует высокий ранг чиновника?       — Да что с тобой не так, — шипит сквозь зубы Аджай, не зная даже, к кому обращается. К своей ли расшатанной психике или этой навязчивой улыбчивой галлюцинации.       Потом Юма неизменно врывается в его уставший и накачанный разум, производя настоящий фурор. Она так крепко впивается в него, что Аджай боится, как бы от него не осталась одна пустая оболочка. Юма мечтательно говорит о Шангри-Ла. О его матери, о нем самом.       — Надо было убить тебя в детстве, — кричит она, когда Аджай пытается отмахнуться, поймать ее исчезающий в черном тумане силуэт. Придушить бы ее голыми руками, раз уж он не смог этого сделать с Пэйганом.       — Пошла ты! — только и отзывается Гейл в ответ женщине, крепко прикусывая свой язык. Он упрямо молчит, никогда не говорит чего-то большего, чем оскорбления, как бы сильно над ним ни измывались, как много бы веществ ни подмешивали в воду и еду.       Внутри него зарождается почти безумие. Но и оно не может побороть врожденное упрямство и приобретенную стойкость. Аджай тешит себя тем, что Юма хоть сколько-нибудь чувствует разочарование от своих методов. Несмотря на ее старания перетряхнуть его голову, оставив там один только ветер с гор, он не сдается. Продолжает упорно, в проблески здравомыслия, собирать свою личность по кусочкам.       Аджай держится.       Иногда он даже находит своеобразное успокоение. Когда его оставляют, наконец, в полном одиночестве. Когда его растерзанное сознание, потерявшее счет дням и годам, рисует на своде его тюрьмы яркую птицу. Павлин, упоминаемый Мином, в одно движение оказывается на полу камеры и укрывает ноги Гейла своим хвостом. Аджай вновь поражается золотым перьям животного, он щурится, смотря на него, даже боится ослепнуть от настойчивых переливов.       А птица только склоняет голову. Издает короткий, даже какой-то насмешливый, звук и, осторожно выверяя каждое движение, укладывается рядом с Гейлом, не теряя при этом своего почти чопорного вида. Она позволяет Аджаю прикрыть болящие глаза, прикоснуться к своему боку и тяжело вздохнуть, прежде чем прошептать уже надоевшим знакомым голосом:       — Тебе надо выбираться. Дверь открыта, Аджай.       Он не сразу понимает, что от него хотят. Заторможенные мысли текут медленным потоком, застревая в водоворотах его потерянности.       — Аджай, вставай! — настойчиво восклицает павлин, и Гейл резко поднимается на ноги, следуя заданному импульсу. На миг все чернеет. Птица исчезает, оставляя после себя легкое свечение и распахнутую решетку камеры.              Крутя в руках мамину брошь, он пытается уложить все произошедшее в голове. Не выходит.              Демоны, ожившая метка, король Кирата, прогуливающийся по маленькому пространству, выдолбленному в скале. Да как он вообще все это сможет осознать? Это безумие, шепчет Аджай в тишине родительского дома, кажется, все еще ощущая этот смертельный холод гор. Свою очередную близость к смерти.       К сожалению, Дургеш не хочет отпускать его так просто. Ведь теперь голос Пэйгана преследует Гейла и наяву, показывая, насколько сильно помутился рассудок Аджая.       — Нужна помощь! На наш отряд напали солдаты!       Мин, проклятый Мин, тут же с иронией отзывается в его голове.       «Вот он бэт-сигнал. И… о да, сын легенды уже бежит всех спасать!».       Он морщится и действительно начинает собираться на выручку. Аджай в последний раз смотрит на брошь, идеально похожую на его метку, и прикалывает ее к внутренней стороне куртки, почти как талисман. Быстро собирает свое оружие, крепко стиснув зубы. Пэйган все еще насмехается над ним чуть выше правого уха.       Стоило скорее избавиться от него и его настоящей версии. Оставить вообще все это: помешательство, сомнения и боль — вместе с прахом матери в Лакшмане. Осталось лишь найти ее.              Разве это так сложно?       

***

      Но даже на севере Кирата никто так и не смог сказать ему, где ее найти.       Амита говорила, что его мама знала, как должен был поступать ее сын. Она намекала ему стать спасением, успешно внушала Аджаю быть продолжением своей матери. Это было бы правильно.       Однако загвоздка в том, что Ишвари в действительности не отправляла его сюда. У нее была ее последняя и настоящая воля, но она перечеркнула ее, навсегда убрав в простой ежедневник. Как бы сильно она ни желала вернуться на свою родину после смерти, жизнь Аджая ей была важней. Может быть, она и хотела свободы Кирату. Но не руками своего сына. Это осознание, мелькающее на периферии, обжигало сильнее огня. Аджай гнал его, упрямо следуя уже намеченному пути, в погоне за эфемерным чувством, стремлением куда-то вглубь севера Кирата. Чем дальше он пробирался по стране, чем ближе к своей цели становился, тем сильнее билось его сердце. Без Пэйгана они обретут покой. Он обретет.              Аджай думал, что его ведет судьба.              Но когда он убил его, Аджай почувствовал… страх?       Всматриваясь в мертвого короля, Гейл пытался понять, почему в нем промелькнуло это скользкое чувство. Никакого ожидаемого освобождения или успокоения, только странная тупая боль за ребрами. Тяжелый клубок напряжения в районе солнечного сплетения, мешающий сделать нормальный вдох, так необходимый после продолжительной погони. Это не было похоже на триумф.       Аджай без спешки убрал свой пистолет в кобуру. Он продолжал неотрывно рассматривать запомнившиеся еще во снах и галлюцинациях черты. Словно это уже бледное лицо должно было прямо сейчас открыть свои глаза и поведать очередную кровожадную шутку. И это казалось куда более правильным. Он уже без труда мог предугадать, что захочет сказать Пэйган, с какой интонацией он произнесет следующее слово, где сделает паузу, когда отведет взгляд. И что ему теперь делать со всеми этими знаниями, Аджай понятия не имел.       Из странного, потерянного состояния его вывело знакомое шипение рации. На его волне уже раздавались радостные поздравления, а Гейл на секунду отчетливо пожалел, что больше не услышит ехидных комментариев уже мертвого Мина. Просто уйди из моей головы, взмолился Гейл. Но смешок на задворках его сознания подсказал, черта с два.       — Ты это сделал, брат, — едва ли сдерживая трепет, говорит Сабал. — Сделал!       Привычного удовольствия от чужой похвалы не было. Только пустая серость наполняла его мысли, когда он окинул взглядом поле маленькой битвы. Аджай сработал чисто. Но он все равно не слышал отзвука своей победы. Он с волевым усилием отвернулся от остывающего тела в розово-красном костюме очередного трупа в его длинном списке. Станет ли Пэйган его концом?       Аджай совсем не понимал, что с ним творится, он медленно брел от места происшествия, с каждым шагом все сильнее желая повернуть назад. Он бесконечно спрашивал себя, что не так. Где обещанный всеми мир, да хотя бы божественный свет, вдруг снизошедший на Аджая, показывающий ему, что все было верно. Все правильно. Он сделал то, что требовалось от сына Мохана. Это была его цель, но достигнув ее, Аджай не стал дышать свободнее, напротив, стоило вновь вспомнить злополучное лицо, как он начинал задыхаться.       — Скучал по мне? —       К своему ужасу, он тут же ответил про себя, да.       Аджай — герой Золотого пути. Так почему он испытывает такое яркое облегчение, слыша знакомые интонации Пэйгана на своей волне? Странное поведение для человека, на плечи которого возложили обязанность по избавлению Кирата от влияния местного тирана. Так не должно быть. И все же Аджай ловит себя на легкой ухмылке, вызванной размышлениями Мина о скоропостижном конце своей лучшей, ты видел его скулы, копии.              Он не верил тому, что с ним происходит.       

***

             Но он просто не мог не поверить своим глазам.       От логотипа телевещания внутри него воцаряется мертвая тишина. Аджай не слышит ничего из того, что говорит Мин, даже не видит его. Он, наконец, понимает. Вся картина произошедшего быстро складывается, кусочки паззла идеально встают по своим местам с легким щелчком. Все сказанные слова, которым он не придавал смысла, прошлое, которое исказили его же собственные догадки и навязчивые образы в голове. Череда слухов расступается перед ним, чтобы выстроиться в четкую линию, наиболее близкую к правде. Все оказывается просто.       Золотой павлин на белом фоне скрывается всего через минуту. Зайди Гейл чуть позже…       Но теперь он знал.       Его мама была любовницей Мина. Об этом многие горожане говорили ему прямо в лицо, не гнушаясь использовать оскорбления. Сам Пэйган со скрытой тоской рассказывал ему о том времени, когда Ишвари была рядом с ним. Именно поэтому, должно быть, он подарил ей ту, очевидно дорогую, брошь в виде своей метки золотого павлина. Может, он сказал что-то излишне романтичное или, скорее, высокопарное, свойственное своей натуре, вроде: «Ты мне, дорогая моя, ближе соулмейта».       Соулмейта, мечтающего снести мне голову.       Потом что-то случилось, может, связанное с Моханом, учитывая нежелание мамы его вспоминать. Сомнительно, что Пэйган действительно был виноват в ее побеге из страны, как думал раньше Аджай. Тогда бы она не хранила его подарок так долго и аккуратно, в деревянной шкатулке, проложенной изнутри красной тканью.       Возможно, был еще неизвестный ему фактор, но, как итог, Ишвари уехала, забрав его с собой. А может, вообще ничего и не было, и она просто решила сбежать? И никогда не возвращаться, даже не так. Никогда не отправлять и его в Кират, не давать Аджаю встретить совершенно живого и целого соулмейта. Дать своему сыну прожить жизнь с верой в то, что его родственная душа мертва. Она так боялась своей страны или ревновала Мина, не хотела, чтобы Аджай погиб? Что, черт возьми, двигало ею в тот момент?!       Как она могла врать ему из раза в раз. Рисовать перед ним несуществующий образ мифической девушки с кротким характером и большими амбициями. Как он мог не слышать отзвуки чужого присутствия, видя во снах мужской силуэт, испытывая странную тягу к китайской культуре. Теперь все кажется до смешного очевидным. Дыхание Гейла, когда они в первый раз встретились глазами, перехватило не от страха, а чего-то более глубокого, связывающего людей испокон веков. И эти навязчивые видения были не намеком даже, а настоящим ответом на главный вопрос его жизни.       Мама знала, что для него все это значит. Она не могла не видеть его зависть к нашедшим родственную душу, не могла игнорировать его тоску и чувство неполноценности. Аджай чувствовал себя сломанным, и это было так очевидно.       Тогда почему?       Дыра в груди разрастается и становится только темнее. Все обрушивается на него разом. От собственных поступков тошно, от маминого выбора горько, это слепое восхищение «героем» теперь пугает до дрожи. Он помнит, как много людей шли за ним в бой, из которого так и не вышли. И все равно его восхваляли, ему пророчили новые победы и освобождение Кирата от какого-то мифического морока королевской жестокости. Но ведь все они, абсолютно все, сами с удовольствием грызлись между собой, как дикие звери.       За что?       Аджай смотрит на Амиту, не разбирая ни одного ее слова. В ушах шумит кровь, заглушая все звуки своим шуршанием. Она ему коротко улыбается. Как и всегда, девушка уверена, что он ринется в бой защищать… что-то. Он делал это все, захлебнувшись таким желанным чувством собственной важности. Каким же идиотом Гейл чувствовал себя перед мифическим лицом судьбы, таким сложным путем приведшим его сюда.       Его охватывает иррациональное желание рассмеяться.       Жизнь Аджая только что дала новую трещину поперек старой, оставленной смертью Ишвари. Всего один кадр разделил все на до и после. Он автоматически кивает Амите и Сабалу, как-то поворачивается к ним спиной и выходит из палатки Золотого пути.       Выходит, чтобы больше никогда не вернуться.              «Она ничего не говорила обо мне?», — нет. Совершенно ничего.       Вкус предательства отчетливо перекатывался на языке.              

***

             Правда не дает ему покоя. Пока Аджай бесцельно перемещается по Кирату, избегая желтых повязок и красной формы, в нем бурлит непередаваемый коктейль эмоций. Он так сильно зол, расстроен и потерян. Напряжение все возрастает в нем, пока во время неудачной охоты не достигает наивысшей точки. Аджай откидывает ружье и выплескивает свои эмоции только так, как умеет — разрушая. Он до боли в руках вонзает кукри в ствол ближайшего дерева, делает это снова и снова, пока лезвие не отлетает, едва не угодив ему в плечо. Почти животное рычание вырывается из горла. Эта едкая злоба переполняет его до краев, и он отчаянно пытается не совершить какую-нибудь необдуманную глупость. Руки вцепляются в землю, и он, возможно, кричит, а может, этот звук разносится эхом только в его голове.       Проходит время. Аджай все так же сидит под израненным им деревом, часами разглядывая голубоватый горизонт. С высоты небольшой горы он видит бесконечные зеленые леса и желтые, почти янтарные, поля. Они волнами ласкают друг друга при очередном набеге ветра. Кират красив. Никогда еще Гейл не созерцал его так внимательно. Не провожал яркое солнце в каждодневном танце по румяному небу, не трогал ласково траву, окружившую его надежным укрытием.       Аджай опустошен. Эмоции уходят, затухают по одному, оставляя после себя ровное дыхание и привычное одиночество. Без чужих слов он снова начинает себя слышать. Вместе со знакомой неполноценностью к нему возвращается и горечь, которую щедро встречает чувство вины, с силой Гейла придушивая.       Он правда верил, что, убивая стольких людей, сможет чего-то добиться? Не только чужие поступки привели его сюда, но и свои. Он сам столкнул себя в яму, собственными руками, заполненную до отказа кровью.       Гейлу правда жаль.       Он стал убийцей до пугающего легко. Словно он всегда был таким человеком, но ведь это было не так. Аджай может быть добрым, он может смеяться из-за глупых анекдотов, напечатанных в газете, и часами не вылезать из прохладной воды. Но здесь он сын Мохана и только.        Аджай не знает, о чем думали его родители, и уже не хочет знать. Он имеет на своей коже метку врага отца и любви своей матери. Человека, у которого он почти самолично отнял кусок его страны. И все же, по странному стечению обстоятельств, они оказались связанными.       Гейл прикрывает глаза, и яркие закатные лучи окрашивают темноту под веками в теплые цвета. Воображение тут же рисует знакомую птицу, расправляющую ослепляющие крылья. Она смотрит на него чуть свысока и поправляет свой желто-красный хвост, освещая тьму вокруг себя золотистым светом. Аджай еще не достоин увидеть ее во всей красе. Не после всех своих глупых поступков.       Одно время он читал о значении своей метки, пытаясь по этим признакам расшифровать чужой характер. Мертвой девушки, как он тогда еще считал.       Павлин — это земной феникс.       Павлин — это любовь и гордость.       Павлин ест ядовитых змей и распушает смело свои красивые перья, показывая их всему миру.       Ничего из этого не подходит Аджаю. Его цвет — это не благородное золото, он не гордится в себе уже совершенно ничем. Он не защитник, а полнейший идиот.       Зато как же их общая метка подходила Пэйгану. Он не мог этого не признать. Даже тут король жадно взял все на себя, и павлин, казалось, вправду олицетворял собой именно Мина, а не их двоих. Властного и богатого, самовлюбленного и не терпящего нарушения своих распорядков. Если ему что-то не нравится, он издает закон, что просто запрещает этому самому существовать в его стране. Будь то Золотой путь, радио с музыкой или даже дурацкие свечи.       А ведь Гейл сам чуть не сгорел, от усталости забыв потушить десятки огней. Даже пару раз участвовал в спасении деревянных домов, умирающих по глупости своих хозяев. Так, может, Пэйган просто не желал, чтобы деревни тонули в огне за неимением пожарных в радиусе ближайших тысячи километров.       Так ли это? Или его взор уже застилает злополучная тяга к соулмейту.       В любом случае, теперь он видит больше. Как будто вдруг с глаз сняли темные очки, и он понял, что мир оказывается цветным. У него всегда было три пути. Все они до отказа наполнены минусами, среди которых есть лишь хиленькие плюсы. Так, а есть ли тогда разница, кого он выберет.       Пэйган против старых традиций и не собирается оставлять девушек с сомнительными правами. Мин иногда даже пытается сделать шаг навстречу чему-то хорошему. А потом приходит Золотой путь с Аджаем Гейлом в главной роли и эту попытку пресекает на корню, обязательно с гранатой и оружием наперевес.       Все это время он был готов убить своего соулмейта… От этого его накрывает волной настоящего ужаса. Стоит только представить, что в Дургеше он все же напал, что в Уткарше был не двойник, и тошнота подступает к горлу, холод сковывает тело, пока Аджай не напоминает себе. Пэйган Мин жив.       Точно. Правда?       Аджай зарывается пальцами в свои волосы, оттягивает пряди. Эти зацикленные мысли не дают ему покоя. Теперь все его навязчивые сны и стремления к королю кажутся очевидными и даже логичными. Не желание его смерти двигало Гейлом, а банальная тяга к родственной душе. Не избегай он всех научных статей, интервью и книг о соулмейтах, может быть, догадался бы чуть раньше.       Переходить к новому больно, признаваться в ошибках страшно.       Аджай знает, что он должен сказать Пэйгану об их связи, так будет правильно. Гейл будет на его стороне, если ему позволят. Искупит все, только бы его приняли. Так должны поступать родственные души, они всегда держатся вместе, следуют этому первородному смыслу, заложенному в них с рождения. Так хочет поступить Аджай.       На сетчатке его глаз, кажется, выжгло лого телеканала, эту птицу, прохладно взирающую на него из снов. Павлин стал его навязчивой идеей, как и его второй хозяин. Он не может не возвращаться мыслями к своему открытию, не может не прикасаться в неверии к своей метке. И повторять про себя: он жив. Этот размытый образ в его голове, наконец, обрел свою личину, избавившись от навязанных мамой описаний. На самом деле это мужчина, у него витиеватая манера речи и патологическая тяга к Гейлу, которую тот теперь тоже может объяснить.       Король настойчиво заманивал его на свою сторону. Должно быть, он тоже чувствовал что-то большее, их еще едва ощутимую связь.       Аджай принимает единственно верное решение. Он обязан сказать Пэйгану. Гейл не может поступить так же, как его мама, и просто смолчать. Даже повторяя это про себя, Аджай до сих пор не мог до конца поверить. Как много лет он жил во лжи, сколько вещей делал из-за нее, сколько надежд терял. Он чувствовал себя неправильным, потухшим. Он не стремился к девушкам или парням. Аджай просто не хотел искать любовь и строить семью с другим траурным человеком. Или, еще хуже, ожидать, что его партнер от него уйдет, стоит только ему найти свою родственную душу.       А еще Гейл не боялся умереть. И сейчас это его пугает. То, как он безрассудно водил, игнорируя штрафы полицейских и все правила дорожного движения, или как просто подался в военные, становясь все более жестким и отдаленным от мира. Аджай часто ввязывался в драки. Он ходил по неблагополучным районам как по дому, пару раз почти оборвав свою жизнь об острие чужого ножа.       Если бы Аджай погиб, он бы не попал в Кират и никогда бы не узнал маминого секрета. Если бы записная книжка Ишвари не упала от его неловкого движения, Гейл не попытался бы найти неизвестное место под названием Лакшмана. Столько если бы, которые случились и привели его сюда. Что это могло быть, если не судьба, сводящая две родственные души вместе?       Он не должен бояться. Это не ошибка, просто не может ею быть. Его соулмейт не девушка, это мужчина, убивающий людей золотой ручкой. И он жив.              Аджай не будет продолжать хранить мамину тайну. Эту настоящую последнюю волю Ишвари он не собирается исполнять.

***

      Пару раз, когда Аджай ломал свои рации в пылу очередной битвы или нелепой случайности, Пэйган ему звонил. Пока Гейл не задался вопросом о собственной IP-безопасности и не отключил свой телефон, для верности извлекая сим-карту из корпуса. И сейчас, впервые за много месяцев, он включает свой мобильный, радуясь, что теперь знает номер Мина. Свою рацию он выкинул, когда Золотой путь только начал пытаться его найти.       Аджай не знает, что сказать. Просто фотографирует свое плечо и делает глубокий вдох. На экране телефона высвечивается его голый торс с ярким пятном в виде знакомой метки. Никогда еще ему не было так страшно посылать кому-то свою фотографию. Пускай в ней и не было никакой пошлости, но это все равно казалось ему чем-то более интимным, чем простой обмен сообщениями. Позволить человеку с таким же рисунком посмотреть на свой, да еще и в первый раз. Он даже не мечтал оказаться в подобной ситуации.       Гейл сжимает телефон, поражаясь уровню своего волнения и крохе предвкушения. У него действительно есть соулмейт! Некоторое время Аджай думает над сообщением, но весь его поток мыслей не так просто уложить в пару строк. Поэтому он выбирает краткость.       «Я не знал», — пишет он правду и отправляет, не добавляя ничего больше. Сердце страшно колотится, а руки бьет дрожь. Он думает о том, как отреагирует Пэйган. Есть ли ему вообще дело до какой-то там связи, когда он уже любил одну женщину, как своего соулмейта. Все же Аджай был еще молод и не потерял того флера очарованности метками и связями, как многие его знакомые, перешедшие третий или четвертый десяток. Взгляд Пэйгана на происходящее мог оказаться довольно прагматичным. Гейл не был уверен, что будет делать в случае незаинтересованности Мина его персоной.       От неожиданной трели звонка Аджай дергается, чуть не выронив телефон. Он замирает на мгновение, прежде чем ответить. Молчит. Это слишком прочно вошло в привычку.       — И все же тебе стоило прочитать мою книгу, — с упреком говорит мужчина. — Там написано и про мою метку, может, времени бы потратили меньше.       Аджай жмурит глаза и откидывается на стену заброшенного дома. Солнце обжигает лицо. Сегодня на удивление хорошая погода, совершенно неподходящая его запутанным чувствам. Он мог бы представить, как Пэйган приказывает рисовать свою метку в качестве украшений домов, как ее распечатывают большим тиражом на плакатах с пропагандистской надписью: «Возлюби короля своего, как соулмейта». Казалось, Мин мог бы показывать своего павлина не только в качестве логотипа телевидения или короткой строчки в своей чертовой книге.       Ведь он мог его не увидеть.       — Это просто какой-то бред, — выдает в итоге Гейл, устало следя за плотным клубком своих противоречивых размышлений. Во всяком случае, Пэйган, кажется, не держит на него зла.       — Это судьба, Аджай, судьба, — с ноткой непонятного веселья заключает Мин. — Я приглашаю тебя во дворец, — в привычной заигрывающей манере добавляет король. — Можешь прийти сам. Могу послать за тобой отряд.       Явное предостережение и почти не скрытая угроза заставляют Аджая ухмыльнуться. Почему-то он уверен, что в этот раз его бы смогли схватить. Не оставили бы в покое, пока бы этого не сделали. Так нужно ли тогда сопротивляться? Гейл увереннее перехватывает телефон, поднося его плотнее к уху.       Выбор без выбора. Что ж, он больше не будет игнорировать знаки судьбы.       — Я приду через пару дней.       — Дней? — явно усмехается Пэйган. — Мы не в Америке, от одной части Кирата до другой не так долго добираться. Особенно тебе.       Аджай хмурится и ниже сползает по стене дома. Он просто еще не был готов к серьезным разговорам, к обвинениям в убийстве солдат и гвардейцев. Аджай не готов понять, что у него и вправду есть соулмейт. Что будет, когда они встретятся, зная правду? Гейл не был уверен, что сможет мыслить достаточно здраво или быстро среагировать в случае опасности.       — Я не спал несколько ночей, — не сказать, что это не было для него делом привычки.       — Поспишь во дворце, в приличных условиях, — отзывается Мин, словно иметь своего почти-убийцу под боком — это нормально. И это подкупает, заставляет Аджая сдаться. Несмотря на опасения и страхи, на возможность попасть в подобие ловушки, ему безумно сильно хочется ощутить связь, о которой он так много слышал. Этот зуд внутри и тяга к определенному человеку кажутся уже невыносимыми.       — Хорошо, — сообщает Гейл. — Буду через тридцать минут.       — Тридцать? Ты серьезно, Аджай? — он чувствует себя ребенком, которого застукали за кражей печенья. Да, он был у стен крепости короля. Почти неделю Гейл бродил рядом, от нервов изучал расписание дозорных, смену патрулей, входы и выходы с меньшим количеством охраны. Он думал просто пробраться во дворец Пэйгана и… что ж, дальше его план обрывался.       — А я считал, что ты мертв, — невпопад говорит Аджай, уставившись на слишком яркий в свете солнца лес.       — Ну что ж, все же я вполне себе жив, — легко отзывается Мин, не понимая, должно быть, настоящего смысла чужих слов. — И я жду тебя. Уже очень слишком много времени.       

***

             Он почти не удивляется гигантской золотой статуе. Не уделяет особого внимания и картине короля, украшающей собой целую стену. Павлин. Зверь идеально ему подходит. Почему-то после открытия правды Аджай начинает видеть все его черты, присущие Пэйгану. Самовлюбленность, иногда возведенная в абсолют, эгоцентризм вместо розовых стекол очков. Все будет, как он того хочет. Закон этого забытого клочка земли.       Его обворожительная улыбка, когда он встречает Гейла в обеденном зале, сквозит довольством, голос с какими-то кошачьими нотками, приглашает за стол. Мин движется спокойно и плавно, наливая что-то Аджаю в стакан. Он уверенно распушил свой хвост, показывая себя во всей своей отточенной временем красе. Он хитро прищурил глаза, скрывая все свои эмоции и мысли в глубине темного зрачка, подальше от чужого любопытства. Все это лишь спектакль. Ширма, а за ней скрытая готовность проглотить ядовитую змею целиком.       Гейл боялся увидеть злость и разочарование своими поступками и в то же время не ожидал ничего, кроме этого. Пэйган был напряжен, но он продолжал уверенно говорить, никак не выражая свое настоящее к нему отношение. Ни единый жест, никакое движение губ не говорило Аджаю о чужом душевном состоянии. Мин вел свою непонятную игру, Аджай не знал правил, поэтому послушно подыгрывал. Вставлял короткие фразы в почти повседневную беседу.       Пока почти специально не затыкает свой рот едой. От стресса воротит, но он все равно жует и проглатывает что-то горчащее на вкус, мечтая иметь хоть долю уверенности своего зверя. Однако его, похоже, серьезно обделили.       Пэйган быстро меняет ход разговора с легкой ухмылкой и движением руки.       — Или ты псих, который все же пришел убить меня?       Гейл шокированно поднимает на него глаза. Одно это предложение могильным холодом опаляет область сердца.       — Тебя? Теперь? — выразительно говорит он, приоткрыв рот. Убить своими руками половинку своей души. Аджай мотает головой и отрывисто повторяет: нет, нет, нет.       Мин не верит. Гейл это понимает, но все равно чувствует иррациональную боль. Горло знакомо перехватывает спазмом, но эмоции, как и всегда, остаются внутри него. Аджай в последний раз качает головой и отводит от короля взгляд. Мама научила его быть честным, пускай теперь это и казалось ему лицемерным, но он не собирался отступать от своей веры в правду.       — Я… все это время думал, что… — Гейл неожиданно для себя сбивается, он не знает, как изложить эту историю. Ему не хочется выставлять Ишвари злодейкой, но все же ее поступок оставался слишком противоречивым. Он навредил не только ему, но и Мину. Аджай хмурится и начинает вновь. — Я нашел твою брошь у мамы, — он сжимает крепко свои руки и тут же разжимает, чтобы вытащить украшение на свет. Гейл кладет золотого павлина на стол, пытаясь игнорировать серебристые бока урны с прахом, стоящей рядом.       Пэйган реагирует на знакомый предмет и встает, подходя ближе. Брошь быстро оказывается между его пальцев. О чем он думает, спрашивает себя Аджай, украдкой рассматривая отрешенное лицо короля. Понимает ли он, что все это время Ишвари хранила эту вещь? Что она действительно что-то для нее значила.       — Потом через время у меня появилась эта метка и… — продолжает Аджай. — Что ж, она сказала, что мой соулмейт мертв, — от осознания произошедшего в груди опять тянет незаживающей раной. Она саднит знакомым разочарованием. — Я поверил, — признается Гейл не без чувства вины. — Поэтому и делал все это… Понимаешь?       Ему нужно сказать, почему он сбегал, не искал, почему не чувствовал связь и из раза в раз выбирал другую, неправильную сторону. Эмоций и мыслей в Аджае слишком много, это сбивает его с толку. Он привык отмалчиваться, держаться подальше от людей и самого себя, он приучил себя не слушать Пэйгана, не верить его словам. А сейчас все устои Гейла рушились, и он не знал, что с этим делать. Как доказать, что он не враг.       Аджай по-настоящему глубоко погружается в свои переживания, поэтому вздрагивает, когда на периферии его зрения что-то движется. Он не заметил, в какой момент Пэйган оказался совсем рядом.       Мужчина опирается на спинку стула, нависая над своим гостем, и внимательно его разглядывает. Аджай не уверен, что чувствует в данный момент: опасение от неизвестности или трепет от присутствия своей родственной души. Он только надеется, что прозвучал достаточно убедительно или хотя бы не лживо. Потому что ему хочется быть услышанным и понятым.       — Дай свою руку, — коротко бросает король, и Гейл без промедления подчиняется. Мужчина сжимает чужое запястье и уверенно дергает на себя. Он вкладывает в ладонь Аджая брошь и сжимает его пальцы на ее гладких краях. Через свою перчатку Аджай едва чувствует тепло чужой кожи, но от одного осознания близости со своим соулмейтом его пробивает легкая дрожь. Пэйган чуть криво улыбается и шепчет «все повторяется», через мгновение принимая свой обычный уверенный вид.       — Раз уж ты больше не хочешь меня убить, как насчет…       Мин не заканчивает свою мысль, но его взгляд ненавязчиво падает на плечо Аджая. Гейл видит, как он почти вцепляется в то место, где должна быть их общая метка. По лицу мужчины сложно сказать, о чем он думает в данный момент. Возможно, просто хочет убедиться, что его не обманывают, возможно, все же не верит, что нашел родственную душу спустя столько лет бессмысленного ожидания.       Пэйган стоит в непривычном молчании, продолжая держать руку Аджая и явно о чем-то размышляя. Гейл хочет прервать затянувшуюся паузу. Он чувствует, что тот не до конца уверен в том, что хочет сделать. Но Аджай, кажется, знает, как склонить Мина на свою сторону. Он тихо предлагает:       — Хочешь на нее посмотреть? — Пэйган сжимает его запястье, выныривая из своих мыслей. Проходит несколько секунд, в которые Аджай почти готов услышать отказ, но в итоге Мин только утвердительно кивает.       — Да, но не тут, — спокойно отзывается мужчина. — Атмосфера не располагает, — Он тянет его, призывая встать, и Аджай послушно поддается. И Мин его не отпускает, он крепко сжимает его руку, увлекая за собой в яркий коридор.              — Мой дворец, — твой дворец. Сам знаешь.

***

      Аджай сидит на кровати как олицетворение слова «виновность». На его руках несвежая кровь, а на ногах все лживые слова, которым он верил. Его путь проложен через острые терновые кусты, в которые его толкнули еще в самом начале, давным-давно.       Может быть, он и не четко видит свое детство, не помнит Мина в роли заботливого «дядюшки». Не знает, тянулся ли он тогда к нему еще своим незамутненным обманом рассудком. Но сейчас ему позволяли восполнить дыру в груди знакомым когда-то дыханием, пугающим еще недавно присутствием. Король проделал путь от его кошмара до ненавистной цели, прошествовал уверенно к одному из миллиона лиц, которые нужно убить, и остановился в точке «необходим, чтобы жить дальше». Если даже родственная душа отринется от него, то что останется от Аджая?       Только гора трупов и наивная доверчивость.       И Пэйган Мин чувствовал его острую необходимость, черное отчаяние и ненависть к самому себе. Он сменил язвительность на благосклонность и укрыл его своим ярким до слепоты крылом. Скрыл от чужих глаз в темной спальне, пестрящей картинами в толстых рамах и искусно расшитыми одеялами. Дым от благовоний, наполнявших воздух, напоминал Аджаю его дом, детство, мать и Бхадру, послушно идущую на какую-то очередную местную церемонию.       Он смыкает веки, сдаваясь своим переживаниям. А тиран и злодей стоит, обнимает его с крепкой уверенностью, почти укачивает в своих руках.       — Ты жив, — повторяет Гейл, до сих пор не веря в свой шанс. Слезы, дурацкие слезы, все же скатываются по щекам, быстро потерявшись в дорогой чистой рубашке. Он прячет свое лицо, не доверяя собственной реакции, смущенный и испуганный подобным неожиданным проявлением чувств.       Пэйган молча треплет его волосы. Позволяет боли найти выход не в кровавых подтеках на молодой коже и безрассудном риске жизнью. Вселенная шепчет Аджаю: ты можешь верить ему. Он впервые слышит ее так отчетливо.       Ему правда кажется в этот момент, что он достоин прощения.       — Я не буду втягивать тебя в эту войну еще раз, — говорит король. Уже так незнакомо ласково, утешая. Он слишком мягок теперь перед этим человеком. Он позволяет Гейлу увидеть себя таким. В ответ на его эмоциональную реакцию, а может, впервые осознав, кого он нашел.       Аджай молчит.       — Если ты хочешь вернуться в Америку... я могу это организовать, — отпускает. Но продолжает скользить ладонями по спине и затылку, жадно зарываясь пальцами в темные пряди. Павлин тщеславен. Он самовлюблен до кончика каждого своего пера. Как же он может отпустить свою часть от себя. Аджай жмурится, сжимает кулаки до боли.       — Эта страна не может тебя сломать так просто, — уже обеспокоенно раздается у его макушки. — Ну же, Аджай, где твой знаменитый боевой дух? — просит Пэйган и тянет его за плечо, желая отстраниться и взглянуть в его глаза. Но Аджай неожиданно хватает его за пиджак, сдавливает впервые в ответных объятиях, долгое мгновение прижимаясь все ближе и ближе. Пока не поднимает голову, проскальзывая подбородком по розовой рубашке.       Он смотрит на своего соулмейта с виной и не озвученной мольбой.       — Я обещаю верить только тебе, — клянется, шепчет, просит он. Улыбка Мина, растянувшая его губы после этих слов, могла бы напугать любого. Она была полна самодовольства и уверенности в своей власти. За ней часто следовал очередной жестокий приказ или чей-то смертельный приговор, но сейчас Гейлу было все равно. Пусть король посадит его за решетку, чтобы держать соулмейта близко, но недостаточно, чтобы себя убить. Только бы его не отпускали. Желательно никогда.       Пэйган склоняется ниже, чуть уходит в бок, усаживаясь вплотную к Аджаю на кровать. Его рука минует левое предплечье Гейла, оглаживает между лопаток и перемещается на правую сторону шеи. Тянет, заставляя Аджая ближе податься к королю.       — Я не буду пудрить твои мозги пустыми историями и обещаниями, как Золотой путь, — негромко говорит мужчина, не прерывая их тесный контакт. — Потому что твое место всегда было и будет рядом со мной.       И отпускает, расслабленно откидываясь назад. Гейл чуть медлит, ощущая на себе изучающий взгляд, но все же разворачивается в сторону мужчины. Пэйган смотрит на него так… жадно, собственнически, неверяще. Аджай впервые задумывается, а надеялся ли Мин вообще в своем возрасте найти, наконец, родственную душу. Судя по его реакции, нет.       Он неуверенно оглядывает Пэйгана, чувствуя скованность, не зная, как реагировать и поступить. Но все же Аджай слишком привык видеть короля в своих снах, чтобы сейчас действительно нервничать. Мин двигался знакомо, его жесты и мимика были досконально заучены Гейлом еще во время пребывания в Дургеше. Это вселяло в него определенную уверенность.       Поэтому он быстро моргает, его глаза все еще печет от незапланированных слез, и хватается за язычок молнии. Аджай говорит себе. Не время отступать.       Куртка легко растягивается до конца, он не может показать метку просто так. Оттянув ворот, дать увидеть ее мельком. Нет. Гейл скидывает верхнюю одежду, снимает кофту и поднимает футболку, отбрасывая и ее в сторону.       Пэйган смотрит молча. Впервые он поскупился на свои излюбленные слова, сохраняя тишину. Однако его лицо говорит само за себя. То, что видит в нем Аджай, перебивает воспоминания о мнимой смерти несуществующей девушки. Это восхищение и алчный отблеск золота в темных глазах, такая же потребность в душевной связи. Говорят, без нее ты пуст, без нее ты потерян. А с ней ты…       — Вот значит как, — произносит сам себе мужчина и подается вперед.       Аджай сжимает губы и выдыхает, когда чужая рука касается его метки. Рефлексы призывают отстраниться, вывернуться из-под неожиданного контакта, но он остается без движения, и, когда первые приобретенные реакции уходят, Аджай чувствует это. Его прошивает странное колкое чувство. Оно нападает, прижимает всем своим весом, вызывая легкое онемение в пальцах. Проходится жаром по ногам и рукам, постепенно расслабляя напряженные мышцы. Оно добирается и до головы, обдавая теплом затылок, и Аджай уже не может думать ни о чем кроме резонанса их связи, почти звенящей в царящем безмолвии.       Гейл впадает в странное состояние. Как под гипнозом, он следит за каждой жаркой волной, охватывающей тело. Оно реагирует на малейшее движение на его метке, тут же отзываясь легкой россыпью мурашек.       Пэйган обводит павлина по его четкому контуру, ласкает аккуратную голову и гибкую спину. Потом переходит ниже к хвосту, минует его, приглаживая все перья, и уводит ладонь в бок. Он достигает места, где сходятся все ребра, слушает, как бьется чужое сердце. Размеренно и ровно. Это вызывает у него легкую, незлобную ухмылку. Костяшками пальцев он чертит путь ниже, прямо посередине живота. Минует пупок. Аджай сглатывает и смотрит на его лицо, обводит своим вниманием лоб, брови и темные ресницы.       — Где он? Где твоя метка? — почему-то шепчет Аджай. Он чувствует себя почти пьяным, слишком разнеженным внутренним покоем.       — Тоже на груди, почти зеркально.       Мин отстраняется и быстро скидывает пиджак. Ему все равно, сколько складок останется на нежной ткани, он видит нетерпение и голод на лице парня, и это подстегивает действовать быстрее. За пару мгновений он расстегивает рубашку, легко обнажая нужное место, и Аджай, наконец, видит. Такого же павлина вблизи ключицы, нескромно сияющего даже в полутьме спальни чуть другим, незнакомым, оттенком, просвечивающим через тонкий слой чужой светлой кожи.       Гейл медленно выдыхает, выпуская из себя весь тот страх и горе, что были с ним все это время. Его соулмейт правда жив, сидит прямо перед ним. Все эти годы Аджай был не прав. Впервые быть обманутым в чем-то так радостно.       Птица почти целиком скрывается в его ладони, словно он прячет ее от мира, защищая в своих пальцах. Вся зависть, которую он испытывал к людям с парами, преобразуется в нем в какую-то нездоровую радость. Ему хочется быть ближе, хочется вновь и вновь удостоверяться в реальности данной ситуации. Видеть свою метку у другого человека все еще странно, он, как будто, все никак не может поверить даже собственным глазам. Гейл почти очарован золотыми элементами, которые он легко оглаживает, копируя недавние действия Мина.       Аджай едва ли замечает, насколько близко приблизился к мужчине. Понимает он это только от чужого выдоха, вызванного его резким движением по телу павлина. Чужое дыхание скользит по щеке, выводя его из задумчивости, и Гейл одергивает себя и сконфуженно отрывает руку от кожи мужчины.       — Прости.       Аджай не знает, в каких отношениях конкретно Мин хочет видеть соулмейта. Он и сам не уверен, как готов себя позиционировать.       А вот Пэйгана, кажется, не мучают сомнения, он прищуривается, становясь похожим на лиса. Потом улыбается излишне театрально и завлекающе. Король не теряет своей претенциозности, даже находясь в полуспущенной рубашке рядом со своим недавним врагом. Впрочем, считал ли он когда-нибудь Аджая таковым?       — Да разве я могу отказать своей родственной душе, — фыркает мужчина и неожиданно крепко хватает его за челюсть, не давая двинуться. — А ты? — он не ждет ответа. Пэйган приближается к его лицу, и их губы соприкасаются, не оставляя двусмысленности в их будущих взаимоотношениях. Мин куда более жадный, чем Аджай. Он ждал его появления большее количество времени, пару десятков лет. Поэтому, держа в своих руках Гейла, он со вкусом ласкает языком его рот, не позволяя отстраниться, обводит его бок, хватает за бедро, притягивая ближе к себе.       Аджай поддается. Ему нравится быть близко к своему соулмейту, прикасаться к нему, иметь на это полное и единоличное право. Его всю жизнь как будто пытались оградить от этого момента и расстоянием, и ложью с вниманием, позволяющим ненадолго забыть о своей дефективности. И все же мир был против, он всеми силами подталкивал Аджая в нужную сторону. Там, где его прижимают спиной к кровати и жадно осматривают, прикусывают крыло общей птицы, вырывая громкий, надтреснутый стон. Метка горит пламенем под влажным языком, и на глаза наворачиваются мелкие слезы уже от неожиданно яркого удовольствия и переизбытка чувств.       Двенадцать лет он шел по жизни в одиночестве. Неосознанно рисовал в своей голове знакомый еще с рождения образ. Чтобы сейчас он мог вот так просто положить руку на лицо своего соулмейта и притянуть его ближе. Еще и еще. Бесконечное количество раз.       — Ты останешься здесь? — и вновь выбор, не скрытое предложение, чтобы прощупать почву чужой решимости. Секундное размышление. Откровенность. — Со мной?       Уверенное, как всегда, лаконичное:       — Конечно.