Омела

Рождественские смены прокляты. Это известно каждому врачу, кто проработал хотя бы год и пережил наяву этот ад. Студентам еще предстояло усвоить этот жизненно важный урок, а пока они в предвкушении поездок к родным и шумных вечеринок шутили и дурачились, распивая кофе в комнате отдыха в ожидании начала смены. У их старших коллег настроение было прямо противоположное: Дана на своем посту тихо молилась перед табло; уходя, доктор Эббот ободряюще похлопал по плечу пришедшего ему на смену Робби; заведующий был как никогда угрюм, сосредоточен и немногословен, во время утреннего собрания желая работникам отделения дожить до конца смены в здравом уме. — Всё же не может быть так плохо? — с вопросительной усмешкой посмотрела Сантос на остальных. — Это же Рождество. Что может случиться? Ей никто не ответил. Первый час еще дарил надежду, что все будет как обычно – то есть как обычно кошмарно и суетно. Осколки от елочных игрушек в самых разных частях тела (от кистей до глаз), падения с лестниц и ожоги разбавляли привычные приступы, отравления и травмы конечностей. Второй час заставил насторожиться. Поток людей с типичными «рождественскими» травмами усиливался, сгущая очередь обычных пострадавших как полосатая карамельная трость – молоко. Тогда поступил первый ребенок – мальчика восьми лет укусил сбежавший из террариума паук его старшего брата. Третий час ясно показал, что смена будет долгой. Радостные горожане начали открывать подарки. Это можно было понять по поступающим пациентам. Например, очень добрые родители подарили своей десятилетней дочери пони, но лошадка испугалась и лягнула девочку в живот. Или на ногу любителю боулинга упал шар, который ему преподнесли любящие дети. Или друзья решили подарить приятелю настоящую змею в коробке. Почему-то животное решило, что рука – это жертва и обвило ее так сильно, что ждать службу по отлову экзотических животных на месте не было времени. В палате змею с несчастного сняли, и она, радостная, выскользнула в коридор, пугая работников и пациентов – крики были слышны даже в приемном. Ловить ее и удерживать до приезда специалистов пришлось, конечно же, Уитакеру. К несчастью, это была не крыса, которой можно одним движением сломать шею, а, как подсказал гугл, королевский питон. К счастью, накинутое одеяло дезориентировало беглеца, а для надежности студент придавил его руками к полу, не давая уползти из импровизированной сети. Никто из других медработников не рисковал приблизиться к нему. — Справишься? — удостоверился заведующий, поправляя стетоскоп и пробегая в первую травму, из которой слышались крики. Уитакер закивал, дергая ногой, которую питон так и норовился обвить, просачиваясь под края одеяла. — Молодец, так держать! — уже у дверей прокричал ему Робби. А что еще ему оставалось? К несчастью или к счастью, лежать пришлось всего четверть часа. Это можно было назвать своего рода отдыхом – а отдохнуть, если честно, уже очень хотелось. Четвертый час открыл портал в настоящий ад. Двое стариков из хосписа умерли, не дождавшись приезда родных. У еще одного не было шансов дожить до конца Рождества. Остальные пока держались и ждали анализов. И это было только начало. Отделение чувствовало сгущающиеся под потолком тучи. Старшие ординаторы носились по отделению безостановочно, сосредоточенные на тех, кому можно было помочь. Студенты и интерны носились за ними, чтобы не останавливаться. Остановка значила одиночество. Одиночество значило тишину и возможность услышать собственные мысли. Их слышать опасно. Робби пил третий кофе и подолгу задерживался на посту, где вероятности остаться наедине с собой практически не было. Да и мигающие гирлянды на искусственных еловых ветках отвлекали. Пятый час принес третью смерть. Дочь-студентка, приехавшая в гости на праздники, нашла своего сорокалетнего отца на кухонном полу его квартиры. Последствия перенесенного инсульта и травмы головы были необратимы и привели к летальному исходу. Измотанные больше обычного студенты отстали от своих старших коллег и каждые десять минут тормозили у доски, боясь увидеть в строчках ответ на вопрос, что с этим днем не так, и надеясь, что жесть на этом закончится. Мел впадала в тревогу быстрее обычного: ее все чаще можно было увидеть уткнувшейся в экран телефона, на котором успокаивающе плескались волны. Джавади не вылезала из приемного – справляться с сортировкой и легкими травмами для ее психики было значительно легче. Сантос наоборот искала чего поинтереснее, бросая вызов сохранности своего рассудка, и подстрекала своего верного Гекльберри последовать ее примеру. Пожалуй, Уитакер чуть ли не единственный еще оставался в здравом уме, несмотря на все инциденты, которые успели с ним произойти: облит кровью (дважды) и укушен трехлетним ребенком. О да, он был настоящим магнитом для инцидентов и буйных пациентов, не позавидуешь. Робби заметил, как он, проходя мимо, прихрамывал, держась за поясницу. — Ты в порядке? — с улыбкой он посмотрел ему вслед, опершись локтем о стойку и сжимая пальцами шею. — Да-а-а, в полном, — скривился тот, показав большой палец вверх, и заковылял дальше по коридору в сторону, хотелось верить, комнаты отдыха. К счастью, в отличие от большинства студентов и ординаторов ему лишний раз напоминать о передышках не требовалось. В постоянно стрессовой ситуации за довольно короткий срок работы в больнице Уитакер научился сбавлять обороты и вовремя выходить из игры уже не из страха повторить ошибки, а банально из соображений собственной безопасности, как если бы пациенты были овцами, которых предстояло загнать домой. Это здравомыслие, пусть вынужденное, смиренность и прозорливость не всегда приходили на помощь, ибо жизнь была полна сюрпризов. Сегодня был как раз такой день, но ему еще предстояло это понять. Наблюдать за приключениями этого «счастливчика» было увлекательным занятием. Это разбавляло серость и мрачность врачебной жизни. И не только для заведующего. Медперсонал даже тайком делал на него ставки, предполагая, что может произойти сегодня и какой день будет для него последним в отделении неотложной помощи. Смена неспешно и катастрофично двигалась к экватору. Уставшие работники грезили о скором отдыхе. Многие, выйдя из дверей больницы, отправятся по домам, чтобы провести рождественское время с семьей или друзьями. А кого-то ждала привычная уже тишина. Уитакер застрял перед табло, выбирая следующего пациента, прикидывая, кто из них потенциально может боднуть его в грудь. Или откинуть копыта в его отсутствие. На его лице отражалась смесь нерешительности и беспокойства. — У тебя здесь… — крикнул доктор Робби с другой стороны стойки и показал пальцем на свою голову. — Что? — не понял тот и замер с блокнотом в руках. Заведующий подошел ближе и вытащил из его волос листочек салата. — А, это, — Уитакер наблюдал, как он перегнулся через стол и выкинул его в ведро, — спасибо. — Что на этот раз? — Бездомный в костюме Санты бросил в меня сэндвич, — тихо усмехнулся он. — Это второй за сегодня, у меня есть шансы занять первое место, как думаете? В начале каждой рождественской смены Перла и Принцесс устраивали конкурс, кто залатает больше всего Санта Клаусов, о чем втихаря утром молодому поколению и было сообщено. — Может быть,— заведующий задумчиво почесал подбородок, пожав плечами. — А какой был рекорд? — Лучше спроси у Даны, но мне кажется, может, двадцать три. — Двадцать три разодетых старика? — выпучил студент и без того круглые глаза. — Вы же шутите? Робби покачал головой и, привычно положив ладонь на его плечо и похлопав по нему, указал на табло, рекомендуя взять пациентку из десятой палаты с переломом. Она точно не сможет оттоптать ему ноги. Зато ее четырехлетняя дочка, приехавшая вместе с отцом, сможет облить его соусом к макаронам – случайно, конечно. Шестой час внушил надежду, что этот кошмар может закончиться. В домах горожан все подарки были открыты, все завтраки съедены, все огоньки зажжены. И вновь Уитакер флегматично смотрел на табло, оттирая пятно с живота салфеткой – менять форму он откровенно заебался. — Эй, Гекльберри! — Сантос сильнее обычного стукнула его кулаком в плечо, — ты пойдешь с нами после смены пить пиво? До самого утра! — Мы же работаем завтра, нет? Этого она не услышала, или не хотела слышать. Те, кому некуда было идти в эту ночь, собирались отмечать Рождество в парке напротив больницы и потом, вероятно, двинуться дальше – в трип по барам. Чтобы не остаться в одиночестве, одиночки сбивались в кучу. — Да, Матео сказал, что будет весело, — улыбнулась Виктория, раскачиваясь на пятках. — Ты тоже пойдешь? Ты разве католичка? — Что? Это же просто праздник. К ним подошла Мел: — Что обсуждаете? — Планы на вечер, что еще. Все – даже саркастичная Сантос – выглядели изнуренными. Им как никогда требовалось верить, что этот ад не вечен и что вечером их ждет настоящий отдых с пивом, бенгальскими огнями и снегом. Им нужна была эта вера. — Ты будешь с сестрой, Мел? — спросила ее Виктория. — Да, — улыбнулась та и начала невнятно бормотать: — у нее вечером концерт, мы договорились, что я приду на него, а потом мы поедем домой. Это так здорово… — Бросаешь коллектив? — прищурилась Сантос, доставая из кармана хирургички пластырь и наклеивая его на порез от скальпеля на пальце. — У тебя есть еще? — наклонился к ней Уитакер, — у меня закончились, — ему как никому другому они нужны были почти постоянно. — Да забей, — посмеялась та над виноватым лицом Мел, собирающейся начать оправдываться, и пригрозила коллеге пластырем: — А ты учти, что если не пойдешь, я заберу твои ключи и закрою тебя утром в квартире, понял? Конечно, она шутила. Хотелось в это верить. Глядя на них, стоящая неподалеку у своего поста Дана посмеялась, передавая в руки заведующего планшет: — Гляди-ка, эта молодежь что-то замышляет. — Да ну? — не отрываясь от него, деланно удивился тот. — А у вас есть планы на вечер, доктор Робби? — просто, как на духу, спросил его Уитакер. Тот поднял голову: — Что, прости? — и, хмуро глядя на него, передал планшет громко хмыкнувшей медсестре. — В смысле… — Даже не пытайтесь, — мягко и утешительно улыбнулась она замершим студентам. — Этот медведь завалится в свою берлогу и не вылезет оттуда до следующей смены. — Это я медведь? — он вновь повернулся к Дане. — Доктор Коллинз обещала пойти тоже, — самодовольно улыбнулась Сантос, облокотившись о стойку. Робби хмыкнул: — Веселитесь, — и, махнув рукой, быстрым шагом направился в палату к одному из «живых мертвецов», к которому приехала семья. Седьмой час, словно насмехаясь, забрал надежду и принес смерть ребенка. Мальчик пяти лет подавился печеньем, сидя перед телевизором. Когда родители спохватились и нашли его, он был уже без сознания. Всевозможные действия, предпринимаемые врачами и безупречная в своей отчаянной решительности реанимация, проводимая Уитакером, не дали результата. Смерть ребенка подкашивала все отделение разом, как косильщик стройные колоски травы. Смерть ребенка в Рождество крала сам смысл этого праздника. Робби смотрел, как санитары увозят каталку с крохотным телом, накрытым простыней, к лифту, как за ним идут обнявшись родители, и не мог поверить, что это происходит с ним. Привычная духота с каждым вдохом опустошала легкие, и светлые стены отделения с мигающей гирляндой сужались до одной точки. Минута молчания в палате дала сил взаймы, и Робби смог сказать что-то привычно ободряющее, предупреждающее всяческое проявление отчаяния. Уитакер привычно стоял рядом, недвижно смотря перед собой, и тяжело дышал, еще не придя в себя после активных реанимационных действий или шока от всей этой ситуации. Или и от того, и от другого одновременно. Объявление о пострадавшем в аварии с повозкой Санта Клауса, который прибудет через десять минут, привычно выгнало всех из палаты, чтобы уборщица могла подготовить ее к следующему пациенту. Оставалось только молиться, что ее новые гости выживут. В коридоре Перла подошла к Уитакеру и передала, что результаты компьютерной томографии готовы. Студент смиренно открыл страничку с заключением. — Это пациентка с переломом из десятой, — сказал он очевидное и глубоко вздохнул, собираясь с силами. Так как причиной перелома было падение на льду, он решил перестраховаться и заказал томографию (с позволения доктора Мохан). Робби остановился рядом с ним, опершись одной рукой о стол: — Иди в комнату отдыха, я сам скажу ей. — Но… — Ты сделал все, что мог, — положив ладони ему на плечи и посмотрев в глаза, выдохнул он, — и тебе нужен отдых. Тот упрямо поджал губы и выпрямился: — Но это же мой пациент, так? Так-то это было, конечно, так. Но не слишком ли много всего для одного студента? Рвение нырнуть в пекло было разрушительной привычкой других. — Ты уверен? — у него даже испарина на лбу еще не просохла. — Да, я в порядке. — Тогда пошли. Говорить будешь ты, а я побуду рядом, ладно? Уитакер кивнул, и вдвоем они направились в десятую палату, где им предстояло сообщить молодой матери о наличии образования в головном мозге, которая, вероятно, привело к обмороку и падению. Подпирая стену позади студента, заведующий остался, чтобы понаблюдать, как тот будет действовать. Он остался, чтобы разделить этот момент, чтобы тот не оказался с пациентом в такой ситуации один на один. Это было тяжело не только в начале пути. Сам он ненавидел сообщать родным о смерти их близкого, сообщать о неизбежности проигрыша, сообщать, что они сделали все, что могли, и на этом все. Это было самой тяжелой для него частью работы. Уитакер же справлялся неплохо, особенно для того, у кого четверть часа назад на руках умер ребенок. Может быть, дело было в ответственности перед заведующим, но вероятнее всего, просто потому что он мог. За недолгое время работы в трусливости или бахвальстве перед начальством он уличен не был. — Молодец, — когда они вновь оказались в коридоре, полном людей, Робби похлопал его по плечу и слегка сжал, ободряя, — отдохни и возвращайся к работе, хорошо? Не став спорить, тот кивнул и с опущенной головой свернул за угол. Восьмой час вновь показал, что человеческий ресурс иссякаем. Это касалось в первую очередь самого заведующего, присутствие которого требовалось в каждом уголке его отделения одновременно. В качестве брейка на ринге он попросил Принцесс заказать на всех рождественские пироги, как бы напоминая им – и себе – о том, чью руку в конце поднимет рефери. И потихоньку измученные работники стекались в зону отдыха и покоя, где их не тронут, где их не найдут, где они смогут выдохнуть, посмеяться над чьей-нибудь глупой шуткой, позвенеть бубенчиком, висящим на шкафчике, и поворчать о том, что кто-то додумался приклеить на скотч к стене у стола веточку омелы. Скорее всего, это был мистер Диас, вешающий всем новеньким студенткам лапшу на уши о том, что он не встречается с коллегами. Встречаться с коллегами был, конечно, моветон. Отношения на работе – особенно в большинстве своем стрессового характера – вряд ли могли привести к чему-то хорошему. Робби никогда не лез в личные дела подопечных и не знал, какого это. Просто с недавних пор это касалось и его самого. Заведующий остался в комнате отдыха один, он был один впервые за – он посмотрел на наручные часы – восемь часов и тридцать восемь минут. Джавади и Маккей ушли, прихватив в салфетках кусочки пирога и распихав их по карманам. Он налил кофе в стакан, закрыл его крышкой, сел за стол, опершись затылком о стену, и, потирая лицо ладонями, прикрыл уставшие глаза. Дверь открылась и хлопнула. По полу раздались шаркающие шаги. Уитакер не переставал прихрамывать уже полчаса. Он налил себе кофе и собрался уйти, чтобы не мешать отдыху Робби, но остановился, развернувшись к нему. Тот чувствовал его взгляд и хотел уже привычно отмахнуться от вопросов о самочувствии – излюбленных в его отделении. Вместо этого он увидел, как тот смотрел не в его лицо, а чуть выше, поджав губы и пытаясь сдержать улыбку. — Вам идет, — тихо сказал он и, подойдя к столу, поставил на него кружку – она была красного цвета, с черной глубокой трещиной вдоль ручки и до противоположного края. Прежде чем тот успел что-то сделать, Робби поднял голову и услышал, как что-то пластиково-бумажное соскользнуло вниз и упало. На полу лежала веточка омелы. Уитакер наклонился, поднял ее и расправил уже помутневший скотч – он уже не в первый раз отклеивался от шершавой стены. Встав ближе, он потянулся вверх и попытался вернуть омелу на место, но у него не получилось – та потеряла всякую способность держаться. Задрав голову, заведующий наблюдал за его искренними и отважными стараниями: тот все пыхтел и пыхтел, сжимая зубы и краснея. А омела все выскальзывала и падала из его пальцев. — Может, хватит? — выдохнул Робби, сочувствуя его безуспешным попыткам упорядочить если не мир, то хотя бы эту комнату. — Нет, я… сейчас… — прохрипел тот, — у вас есть скотч? Вздохнув тяжелее обычного, заведующий встал со стула, и Уитакер замер, прикрыв глаза и придавив омелу ладонью над своей головой, ожидая, что его как обычно попросят прекратить. Часто это единственное, что он мог сделать. И это убивало его. Опустив плечи, он тяжело дышал, постепенно примиряясь с неизбежностью своего провала. — Ты не сможешь исправить это, — Робби привалился плечом к стене, внимательно смотря в его лицо со следами недавней крови. Тот, не двигаясь, открыл глаза и посмотрел на него. В них уже не было смирения, решимости и спокойствия, с которым он шел на работу, с которым бросался делать реанимации, с которым сообщал молодой женщине о тяжелом диагнозе. Эта смена доломала и его. Так быть не должно. — Это ужасно, — прошептал он, пытаясь найти ответ в лице наставника. — Да, так и есть. — Всегда будет так? — Нет, сегодня же Рождество. Уитакер опустил руку с зажатой в кисти омелой, устало застонал, крепко зажмурившись и приложившись лбом о стену, пытаясь привести себя в чувство. — Сегодня ебучее, блядь, Рождество, — промычал он в такт ударам. — Простите, — и виновато глянул на заведующего.  — Ничего, — он и понятия не имел, как следует правильно ободрять заплутавших людей. Обычно его напутствующих речей и редких четких ободрений по существу во время смены было достаточно. Он мог бы и сейчас ограничиться этим, но не мог. А ничего другого ему не оставалось, ведь так? В задумчивости студент мял в пальцах скотч на веточке омелы – бумажные ягоды, пластиковые лепестки – и случайно оторвал его совсем. Цветку теперь совершенно не на чем было держаться. — Я просто не могу понять… — нерешительно начал он. — Даже не пытайся. — Ну да, — пустота в его голосе говорила о том, что «поддержка» не сработала. В сомнениях Робби положил ладонь на его плечо и провел вниз и вверх – медленно, осторожно, чувствуя, как под его рукой двигаются лопатки и ребра, со страхом ожидая, как его остановят. Уитакер принял это – он, скомкав скотч и положив его в карман штанов, повернул к нему голову, вновь глядя в глаза. Тому потребовалось очень много сил, чтобы не отвести и не опустить взгляд. Он не знал ответа на вопрос, который застрял в них – почему все происходит именно так и именно с ними. В них не было отчаяния или страха, только странная решимость и готовность искать ответы. Ох уж эта молодость! когда есть силы не сомневаться и не бояться. — И что нам делать? — будто все еще не веря, едва слышно спросил Уитакер. — Ты сам знаешь ответ – то, что можем, — ответил тот, сильнее сжав его плечо, — и ты можешь идти домой, — и напомнил как заведующий, но студент замотал головой, сглотнул, набрал воздуха в грудь и так и не смог ничего не сказать, отвернувшись. — Эй, посмотри на меня, — переместив ладонь ему на шею, он заставил его повернуться обратно, — ты не обязан быть тут. — Нет, я должен, — в покрасневших глазах загорелась уверенность. — Почему? Уитакер невесело усмехнулся, опустив взгляд: — Думаю, вы понимаете, — и тихо, как откровение, сказал: — И у меня есть пластырь. — Что? — Я ношу их с собой на всякий случай, ну вы знаете, мне не везет, — и достал из кармана один, неловко прицепил его к веточке омелы и приклеил ее к стене над их головами. Он осторожно взял свою треснувшую кружку и вышел в коридор. Омела продержалась еще три часа и пятнадцать минут. Девятый час все сильнее и сильнее утягивал отделение неотложной помощи в самое адское пекло, прямо на последний круг. В церкви неподалеку прямо во время службы случился пожар, поступило семь пострадавших: отравление дымом, ожоги, давка. Разобравшись со всеми и кинув перчатки в урну, заведующий оперся на стойку под табло, медленно выдыхая. Этот день был однозначно проклят. Для Робби Рождество давно перестало быть светлым праздником, дарующим счастье и надежду. И дело было даже не в том, что ему по вероисповеданию положено отмечать Хануку. Даты и конфессии были не важны. Чем шире и важнее был праздник (будь то 4-ое июля, Хэллоуин, Пасха или Новый год) тем тяжелее становилась работа, тем сильнее сгущались тучи в неотложке. На это были и объективные причины: больше массовых мероприятий – больше травмоопасных ситуаций. И только попробуйте сказать, будто это Господь испытывает их – в следующее мгновение в вас полетит скальпель номер десять. Дело было не в судьбе. Просто они сами выбрали такую жизнь. Но не все. Мимо с пакетом повязок пробежал Уитакер. Сняв очки, зажмурившись и надавив пальцами на глаза, заведующий обратился к Дане: — Надо отправить студентов домой. — Думаешь? — она внимательно посмотрела на него. — Да, хватит с них на сегодня. — Хорошо, я передам. Это должно было стать верным решением, решением справедливого руководителя, он боролся с главврачом и он поборется за психическое состояние своей смены: они ведь даже не врачи и не должны проводить рождественский вечер среди физрастворов и больничных коек. Они должны завершить работу и свалить поскорее, пока этот праздник не сломал их окончательно, такое поручение и было дано старшей медсестре. Десятый час ничего не обещал и ничего не требовал. Он был логическим продолжением предыдущего – умер один из пострадавших в церкви. Через прозрачную дверь палаты заведующий заметил, как мимо прошмыгнула Мел. Выглянув наружу, он увидел, как в сторону северного коридора мчал и другой студент. — Эй, Уитакер! — окликнул его Робби. Тот прибавил шагу, даже не обернувшись. А вот это уже наглость. Мало того, что игнорируются указания начальника, так еще и он сам. — Почему еще здесь? — нагнав его, он намеренно сильно хлопнул его ладонью по плечу, заставляя остановиться. — Я работаю. — Я сказал вам идти по домам. — Мне некуда идти, — тот с вызовом посмотрел в его глаза, — ясно? — и сдулся так же быстро, пытаясь отступить на шаг. — А Кинг почему здесь? — этого ему сделать не дали. — Потому что не хочет бросать нас, — пожал он плечами и вымученно улыбнулся, — можно я уже пойду? Пришлось его отпустить, и заведующий, подозревая заговор, оглянулся: Сантос и Джавади тоже были здесь. Заметив его взгляд, студентки тут же разбежались, как мыши при виде кота – врассыпную. Раз так, придется действовать иначе – будто ему больше заняться нечем, как следить за спятившими студентами. Одиннадцатый час – предпоследний шаг, шаг на выдохе, когда перед глазами уже маячит черно-белая в шашечку полоса финиша. Тогда на глазах марафонцев прямо поперек дороги падает дерево – в четвертой палате остановилось сердце у утреннего старика. Как и было предсказано, он не дожил до конца Рождества. Студенты и интерны не участвовали в его реанимации: Дана отправила всех четверых к Маккей в триаж, там больше суеты, но меньше так называемой жести. За пятой в этот день поездкой в один конец Робби наблюдал, стоя у табло и сложив руки на груди, чувствуя на себе взгляд собравшихся здесь и Мохан, и Коллинз, и Принцесс, последняя смотрела иначе, не настороженно сочувствующе, а будто что-то задумав. Она медленно подкралась к нему и, поднявшись на цыпочках, прошептала: — Вы же знаете ресторан за углом? — Та-а-ак. — Вы сами отправили меня за пирогами, а у них рождественское меню сегодня, — кажется, он догадывался, что она хотела сказать, — и праздничная барная карта. Вы понимаете, о чем я? Заведующий усмехнулся и кивнул – да, он верно понял, к чему клонила эта затейница. — Хорошо, — согласился он, — но строго после смены! и ночную не тронь, им еще работать. Лицо девушки счастливо засияло, она захлопала в ладоши и побежала докладывать Перле о своих успехах. Ее настроение, отличающееся от траура большинства работников, было не защитной реакцией или черствостью, просто она понимала, что за этими кирпичными стенами еще была жизнь, и, как и он, хотела напомнить об этом другим. За рекордные четверть часа среди сотрудников, желающих задержаться после смены, прошелся слушок о том, что ждать их будет не привычное пиво, а кое-что особенное. Двенадцатый час стал настоящим чудом, подарив отделению второе дыхание. То ли все так воодушевились возможностью выпить, то ли искренне радовались скорому разрушению этого ада. Потихоньку подтягивалась ночная смена, несильно посвежевшая, но по крайней мере довольная тем, что ей удалось провести день с родными. В коридорах и в холле все чаще и громче слышался смех. Допивая, хотелось верить, последний за этот день кофе, Робби заполнял карты, изредка отрываясь от компьютера и поверх очков следя за окружающими – особенно за тем, чтобы слишком активные под конец студенты не шатались по отделению зазря и не зависали у табло, желательно проводя большую часть времени в комнате отдыха. Внутри и не спешили вернуться к работе – там оживленно обсуждали смену, не заговариваясь впрочем о том, что она закончилась, боясь накликать беду и какие-нибудь неожиданные происшествия, и шутили про сюрприз от Принцесс. Уитакер стоял, прислонившись спиной к стене, и цедил остывший уже кофе, нервно сжимая в руке кружку и царапая ногтем трещину. — О, это же мой пластырь, — Сантос указала на стену позади него. — А это омела, да? — хохотнула Мел. — Ее Матео повесил? — догадалась Виктория. — А откуда у него мой пластырь? — Скотч оторвался, и я ее переклеил, — Уитакер улыбнулся и отхлебнул свой кофе. — Да ты романтик, Гекльберри, — подмигнула ему Сантос. — Зачем ты ее повесил? Хочешь пососаться? — и призывно поиграла бровями. — Что?! — искренне возмутился он. — Нет! — и попытался оправдаться, стараясь не думать и при этом вспоминая, при каких обстоятельствах вешал ее. — Да я шучу, расслабься, — та смерила его жалостливым взглядом. Конечно, она шутила. Было ясно, как белый день, что она никоим образом не рассматривала его для тех самых дел, ради которых в Рождество парочки стекаются под ветки омелы и ради которых вешают их над дверями своих домов. Он определенно не был романтиком. Точно нет. По одному студенты покидали комнату отдыха и почти сразу попадали в поле зрения заведующего, как Цербер бдящего на своем посту. Вот зачем-то Мел заговорила с Лэнгдоном – вряд ли, конечно, они смеялись над чем-то медицинским, скорее всего, болтали о подарках и елках – Робби все равно не сводил с нее глаз. Девушка, заметив его, улыбнулась, махнула рукой и, неловко переступая с ноги на ногу, поспешила вернуться к работе в другой части больницы. — Ты их пугаешь, — серьезно заметил ординатор, повернувшись к нему и искрестив руки на груди. — Не преувеличивай. Повеселевшие Джавади на пару с Сантос, вынырнувшие в коридор и напоровшиеся на Робби, дружно засеменили вслед за Мел. — Это я преувеличиваю? — поправляя волосы, ухмыльнулся Лэнгдон. — Неприятно это говорить, но я согласна с Френки, — Дана опустила очки на кончик носа, присоединяясь к коллективному обвинению. — Ты как-то сильно жесток с ними сегодня. — День такой, — никак иначе это объяснить было нельзя. И никто не мог поспорить с этим. День и впрямь был изматывающий. И его требовалось проводить достойно, поэтому все вернулись к своим обязанностям. Уитакер объявился последним. Он, самоуверенно не смотря по сторонам, бледнее обычного подкрался к посту, спросил что-то у Даны и ушел в палату. Слишком подозрительно. — Из десятой разве не выписали пациентку с переломом? — задумчиво глядя ему в спину, спросил Робби у медсестры. — Выписали два часа назад, она пустая. А вот это тем более подозрительно. Заведующий тихо зашел следом за студентом и увидел, как тот, согнув одну ногу в колене и подложив под себя, полубоком сидел на кровати, разложив что-то на ней и включив одной рукой видео на ютубе. Вторую, зажатую в кулак, он прижимал к плечу. Выйдя дальше из-за ширмы, Робби увидел на его коже и хирургичке багровые пятна. — Пожалуйста, скажи мне, что это не твоя кровь, — как можно спокойнее выдохнул он. Не услышав его приближения, Уитакер подпрыгнул, рассыпаясь шипящими ругательствами, и не с первой попытки нажал на паузу на экране телефона. Обернувшись, он ничего не ответил, а только тихонечко придвинул столик с наспех скинутыми на него инструментами. Очень красноречиво. — Господи, давай показывай, что у тебя, — Робби хотел подойти ближе. — Нет, прошу, не надо! — но тот остановил его и попытался говорить уверенно и твердо. — Я в порядке! Я сам зашью! — звучало не очень убедительно. Нет, этот студент рано или поздно сведет его в могилу – себя он зашивать собрался, они что, в полевом госпитале? Почему нельзя было по-нормальному обратиться к коллегам. Та же Джавади или Сантос с радостью бы заштопали его. Мужчина устало протер лицо обеими руками и уставился на него, оценивая его и свои возможности и силы. На открытом экране с разводом крови остановилось видео с инструкцией по наложению швов. То есть он в самом деле решил на собственной шкуре проходить практику. Ну нет, этого никак нельзя было допустить. Прикрыв ширму, Робби придвинул стул к кровати: — Сам так сам, — и как можно невозмутимее надел очки и перчатки. — Что вы?.. — Я помогу, — слегка крутанувшись, он сел напротив него, почти упираясь коленями в кровать, и прямо посмотрел в его глаза, — один ты до ночи будешь швы накладывать, а палат у нас мало. Разумеется, дело было не в палатах. Разумеется, заведующий должен был позвать кого-нибудь из ординаторов или студентов и передать работу им. Но он не хотел. Он знал, что не мог этого сделать. Разумной части сознания он объяснял свой поступок тем, что это исключительно в образовательных целях. — Комментируй, — кивнул он, — что видишь и что делаешь, — он осторожно коснулся его руки у кисти и локтя, прося ее разогнуть. Уитакер шумно втянул носом воздух, сжав зубы. — Болит? Тот нервно покачал головой: — Нет… нет, ушиба нет, — и перевернул руку, открывая рану, после промывания в раковине переставшую сильно кровоточить. — Точно справишься? — Да-да, сейчас, — он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и, облизнув губы, стал неспешно проговаривать всё, начиная от характера пореза, глубины и длины, следуя к манипуляциям с антисептиком и обезболом, отвлекаясь от своих тревожных мыслей и будто приходя в себя. — Анестезия работает, боли нет, можно шить, — и нерешительно посмотрел в лицо Робби, — и… каким швом? — Непрерывным, — тот вставил иглу в иглодержатель, продел нить, очень быстро и четко – руки-то помнили – и передал его пострадавшему, — я скажу, как, — а сам взял пинцет. У него были опасения, что Уитакер не справится: все-таки одной рукой работать непросто из-за отсутствия слаженности. После первых пробных стежков дело пошло быстрее, и комментарии наставника больше не требовались. Ему только и нужно было принимать иглу и помогать с краями раны, только и нужно было держать его все еще сжатую в кулак кисть, которую тот опер на согнутую в колене ногу (весьма своеобразная подставка, конечно), и в мыслях гадать, как так вообще получилось. Уитакера нельзя было назвать чрезмерно неуклюжим, или неловким, или нерасторопным, скорее вправду невезучим. Ранее повреждения подобного характера за ним не наблюдались. — Это лучше, чем на видео, — успокоившись, усмехнулся тот, протыкая иглой свою кожу. — Еще бы, — можно было бы пошутить насчет возраста и испорченности молодежи, но это такой же моветон, как влюбляться в коллегу, — всё дело в практике, а там… Закончить – к счастью – он не успел. Дверь в палату открылась, ширма дернулась, и внутрь залетела взбудораженная Сантос: — Доктор Робби! — позвала она, но, увидев открывшуюся перед ней картину, громко выругалась. — Я… ну, не буду мешать… — она, даже тщательно всматриваясь в них, не могла понять, что вообще здесь происходит. — В чем дело? — Робби на мгновение отвлекся от раны, бросив на интерна раздраженный взгляд через стекла очков. До нее стало доходить, что происходившее здесь не настолько неприлично, как ей показалось сперва, и можно наконец посмотреть внимательнее. — А что вы делаете? — она заметила свежий шов на руке коллеги и воскликнула: — Охренеть! — Практика наложения швов, так сказать… — он перевел взгляд на Уитакера, — на живце. — Ну спасибо, — усмехнулся тот, затягивая последние стежки. — А можно мне? — попыталась влезть Сантос, но ее быстро осадили. — Нет, — отрезал заведующий, забрал у Уитакера иглодержатель и сам быстро завязал узлы. — Ты что-то хотела? — Да нет, ничего, — покачиваясь с пятки на носок, она отступила к двери, самодовольно ухмыляясь, — найду Лэнгдона или еще кого-нибудь, — и, закрыв ширму, вышла из палаты. Будто ее тут и не было. Снова они остались одни. И завершающие манипуляции сопровождались молчанием. Шок от понимания, что вообще произошло и чья кровь была на руках Робби, проходил, и место холодного и уверенного профессионализма голову заполняла тревога, трещинами затемняющая края этого мира. Как она могла оставить его так надолго? Как она могла забыть, что у этого человека осталось совсем чуть-чуть сил? — Как ощущения? — пытаясь разогнать мрак, спросил он. Сейчас нельзя было бежать. — Нормально, никогда бы не подумал, что буду сам себя зашивать, — от неуверенности в голосе Уитакера не осталось и следа. — То ли еще будет, — сняв очки, Робби сжал зубы и протер висок тыльной стороной ладони. — Я про… больше никаких травм? — А! Нет… нет, больше ничего. — А это? — и он кивнул на все еще скрюченную кисть, которую все еще держал в своей руке. Как врач он подумал, что тот таким образом зажимал рану и останавливал кровь. А значит, нужно было ее тоже обработать, и Робби постарался мягко надавить на костяшки, чтобы разогнуть его пальцы. Ему не нужно было прикладывать много усилий и насильно разжимать их – они поддались сами, легко и медленно. На ладони лежала смятая и чуть влажная веточка омелы из комнаты отдыха, изрядно пострадавшая за этот день. Пластырь от нее почти отклеился. Больше никаких порезов. Порез был всего один. — Недолго она продержалась, да? — прохрипел Уитакер, все сильнее и сильнее горбясь, будто пытаясь сжаться, утаить что-то. — Во всяком случае дольше, чем на скотче, — тот плавно перехватил его ладонь. — Ничего не хочешь мне сказать? Через перчатки чувствовалось тепло. — Спасибо, — на выдохе парень подался вперед и уткнулся лбом в его плечо, закрывая глаза и ныряя в эти темные воды, не надеясь больше выплыть. Робби дернулся от неожиданности, и тот воспринял это как сопротивление и собирался уже подняться, когда его за шею притянули обратно. — Все нормально, Дэннис, — тепло разлилось и над ухом. — Все нормально. И они закрыли глаза. Это была минута примирения и принятия, минута отказа от борьбы, минута безопасности. В мире, который по кирпичикам разносил ураган и который придавливали тяжелые тучи. Здесь были только они. Только дыхание. Только рука в руке и смятые листья омелы. Здесь больше ничего другого быть не могло. Майклу не нужна была его жалость, как Дэннису не нужно было его потакание. Нужны были только они. — Я разбил кружку, поскользнулся и упал, — в голосе Уитакера угадывалась улыбка. И никаких сомнений. — Не повезло. — Кто знает, — вздохнув, он поднялся и сел ровно, — зато научился накладывать швы. И никаких страхов. И только спокойный чуть смешливый взгляд. — Еще бы. — Учился у лучших. И никаких тревог. И только морщинки у глаз. Робби покачал головой, усмехаясь: — Ты точно головой не ударился? — Я абсолютно в своем уме, — улыбнулся тот в ответ. — Похвально. — Спасибо. — В следующий раз… — он отпустил наконец – или к сожалению – его руку. — Буду аккуратнее, я знаю. — Уж постарайся, — Робби хлопнул его по колену, вставая со стула, и открыл ширму. — И заполни отчет сам, будь добр. — Конечно, — Уитакер приподнялся с койки, обернувшись, — кстати, Принцесс сказала… — Я ничего не знаю, — тот отмахнулся и, не обернувшись, вышел из палаты, не переставая впрочем улыбаться. Кто бы мог подумать! Бросив перчатки в урну и обработав руки, заведующий подошел к посту, оглядываясь по сторонам и оценивая общее состояние коридора. Трещин вокруг не было. Мир не сжимался. Он стоял как никогда твердо. Ну а если говорить объективно, десять минут в конце смены отделение без него выстояло. А у поста, перекинув рюкзак через плечо, уже стоял доктор Эббот, сплетничая с Даной. — А вот и наш герой, — ухмыльнулся он заведующему, пожимая ему руку. — Ты как? — уже серьезнее спросил он. — Сегодня… Уже все знает. И даже ясно как белый день, от кого. — Я в порядке, — пробурчал тот этим двум заговорщикам и сел за компьютер, завершая работу, от которой его оторвали. Из десятой палаты, приглаживая повязку на руке, выскользнул Уитакер и, улыбнувшись главной медсестре, направился в сторону северного коридора. — Доконали студенты? — наклонился Джек к стойке. — Один студент, — поправила его Дана и сделала вид, что разъяснения давать не готова. Двенадцать часов пролетели как Санта Клаус на своих санях по небу – стремительно и тягостно, врезаясь в столбы электропередач и падая на крыши. Смена кончилась, в своей речи заведующий благодарил сотрудников за хорошую работу и хвалил за стойкость, собираясь уже отправить всех на заслуженный отдых, как хлопнули входные двери, и в коридор гордо вплыла Принцесс, неся в руках несколько термосов. Ее встретили бурными овациями. — Всё, выметайтесь, — махнув рукой, Робби не смог сдержать смеха, — и не мешайте работать другим. Поворчав, Эббот закатил глаза, возвращаясь к табло. Первыми смылись Лэнгдон и Дана – поскорее к семьям. Следом за ними Маккей – к сыну. Принцесс, спрятав термосы под стойкой на время, тайком подводила итоги ставок на Уитакера: его перевязанная рука не осталась не учтенной и озолотила Донни на целых пять долларов. Перла подводила итоги традиционного конкурса, кто больше всего заштопает Санта Клаусов – победила Джавади со счетом шесть штук, на втором месте был Уитакер. Завершая дела и передавая пациентов, дневная смена плавно перетекала на улицу. Сам заведующий вышел одним из последних, доставая наушники, чтобы снова нырнуть в шум. Он остановился, наблюдая за сливающейся у лавочек толпой. Напротив больницы на аллее в заснеженном парке около десятка работников остались, чтобы распить принесенный Принцесс праздничный глинтвейн из бумажных стаканчиков. На лицах расцветали улыбки, вино разливалось вместе с облегченными вздохами, что этот день наконец позади. В воздух поднимался пар и согревал руки. — Доктор Робби! Пойдемте к нам! — замахала ему Мел, чуть ли не прыгая от радости. Остальные поддержали ее наивный порыв криками и аплодисментами, и поднятыми вверх стаканчиками, и случайно пролитым на снег вином. Уитакер, затаив дыхание, выглянул из-за спины Сантос, смотря, как смущенный мужчина возвращает наушники в кейс и как Джесси вручает ему стакан. Река голосов, смеха и непринужденной болтовни о чудесах прошедшей смены заполняла пространство дорожки между четырьмя лавочками, где собрались уже не столько сотрудники больницы, сколько обычные люди. — Как мы не поубивали никого, вот это настоящее чудо, — посмеялся Матео, — я думал, прибью того чувака, помните? которому пальцы оторвало. — Чудо, что та парочка не погрызлась, — ухмыльнулась ему Коллинз, — и как они терпят друг друга тридцать лет? Донни, доставая из кармана пачку бенгальских свечей, передавал их коллегам: — Любовь зла. Гирляндой вспыхивали искры, они шипели и сыпались на снег, освещая лица. Робби попытался отвертеться от этого ритуала, но Донни был непреклонен. — Вот в нашего Гекльберри грех не влюбиться, да? — и Сантос повисла на нем, перекинув через плечи руку с горящим огоньком. — Способный, стрессоустойчивый, разве что невезучий слегка. Это был ее третий стакан за десять минут, она уверенно и твердо шла к тому, чтобы вернуться домой к утру. — По-твоему это так происходит? — ловко вынырнул тот из ее объятий и, наткнувшись глазами на Робби, не заметил, как и в его руке тоже оказался бенгальский огонь. — Ой не набивай себе цену, Уитакер. — Нет, я не об этом… — вновь посмотрев на подругу, он хотел, конечно, объяснить, что всё не так просто, но его перебила Мел. — О, я знаю! — взбодрилась она, привлекая к себе внимание, — с точки зрения нейробиологии, влюбленность является реакцией на стимул, который оценивается как важный такими структурами головного мозга, как миндалина и гипоталамус. Ключевую роль играют гормоны: уровень дофамина повышается, а в префронтальной коре… — Нет, — прервал ее Уитакер, — гиппокамп, а не гипоталамус, — и заметил, как Робби, подняв брови, кивнул, посмеявшись. Всё-таки это был принципиально важный момент. В тишине, застрявшей между всеми лишь на мгновение, Сантос громко хмыкнула: — Похоже, тебе хватит, — и приобняла Мел за плечи. Сконфузившись, та закивала и позволила Тринити выпить свой глинтвейн. Стакан с глухим звуком упал в урну позади них. Больше к этой теме они не возвращались. И слава Богу, подумали Робби и Уитакер, Матео и Виктория: было бы слишком неловко говорить о подобном в присутствии друг друга. После первого неожиданно опустевшего стакана Мел уехала к сестре, и следом за ней ряды стали постепенно редеть, обнажая серые лица тех, кто предпочитал отмалчиваться, народ растекался, как растаявший снег весной, обнажая сырую землю. Становилось все больше пространства и все меньше спин, за которыми можно спрятаться от разговоров. Самира подошла ближе к тому, кто скрыться не сумел: — Как ты умудрился упасть? — и сочувствующе погладила Уитакера по плечу. — Просто, — пожав плечами, он отступил от нее и Сантос на шаг, — случайно поскользнулся в комнате отдыха. — Ну ты и лох, Гекльберри, — посмеялась та, залпом допивая свой глинтвейн. Матео повернулся к нему, прищурившись: — А ты случайно не видел, куда омела делась? Уитакер активно закачал головой, поднося стаканчик ко рту. — Наверное, выкинул кто-то. — Эй, Дон Жуан, зачем она тебе? — Принцесс пихнула его локтем в живот. — А то ты не понимаешь. — Да я-то понимаю. Виктория, стараясь не дышать, потихоньку отступила назад, почти врезавшись спиной в Робби: — Ой, простите, — и, быстро улыбнувшись ему, плюхнулась на скамейку, уткнувшись носом в шарф. Еще немного, совсем чуть-чуть, не желая отпускать этот день, Робби понаблюдал за тем, как все веселятся – как танцуют Донни и Джесси, как Мохан спорит с Сантос, а Матео пытается доказать неизвестно кому, что он ничего плохого не хотел сделать – и, попрощавшись, бросил свой пустой стакан в урну. По его скромному мнению, настоящим рождественским чудом был тот факт, что после всего, что они пережили за этот долгий трудный день, им еще хотелось быть счастливыми и живыми. Сам он пока не понимал, хотелось ли ему того же. Чем дальше Робби отходил, тем тише становились голоса позади него, тем громче были голоса внутри. Надеть наушники он не успел – краем уха уловил, как возмущается Сантос, и услышал неспешно приближающиеся шаги. Они преследовали его еще долго и нагнали у поворота. — Вы не против? — Уитакер посмотрел на него, нервно сжимая лямки рюкзака. Он не выглядел запыхавшимся – он специально подождал, пока они отойдут от остальных достаточно далеко. Это было опять же не подозрительно, это было очень красноречиво. Робби опешил, сбавив ход. — Да, это как-то… — заметив его замешательство, тот извинился и попытался свернуть, но его остановили – совсем не привычно приобняв за плечо. Заведующий отделением и студент остались в стенах больницы. Наставник и подопечный остались за ширмами палат. Начальник и подчиненный остались разгребать бумажки и решать судьбы других. Среди желтых огней, мимо украшенных витрин, через морозный воздух шли два человека. На их лицах плясали желтые огни гирлянд, а на плечи падал снег, смягчая этот жестокий мир. Уитакер не знал, почему он так жесток с ними. Сейчас об этом думать не хотелось. Сейчас ему хотелось идти по этой улице с этим мужчиной, слышать, как хрустит свежий снег, и дышать – дышать холодным воздухом, в котором нет запаха спирта, крови и смерти. — И все-таки, что же случилось в ординаторской, — быстро взглянув на него, задумчиво протянул Робби, не собираясь убирать руки с его плеча. — Я же уже сказал… — Ни за что не поверю, чтобы ты просто поскользнулся. На ровном месте? Тот тяжело вздохнул: — Ну да, короче, это из-за этой омелы, — немного сбавил шаг, — глупо, да? — и взволнованно поднял на него глаза. — Нисколько.  Мужчина посмотрел на него в ответ. И на щеках другого разлился румянец – то ли от холода, то ли от алкоголя (один стакан), то ли от смущения. — Она отклеилась, — сглотнул Уитакер, — я полез клеить ее обратно, а у меня кружка в руках была и так уже треснувшая, она упала, разбилась, ну я и упал на осколки. В этом я не соврал. — И какой вывод? — М-м-м, выкинуть нахер все треснувшие кружки? — глядя на его профиль, прищурился он. Робби посмеялся: — Хорошо, — очень мягко и тихо. Они остановились. Его рука скользнула по гладкой ткани куртки к другому плечу, его щека коснулась виска. Это объятье не было необходимостью, они понимали это – оно было желанием. Дэннис повернул голову сильнее, плавно положил ладонь на его шею, большим пальцем задев щетину, и приблизился к его губам, сухим и теплым. — Вот так сразу? — прошептали они. — И ты даже не спросишь разрешения? А что еще им оставалось? Если прямо сейчас мир дрожал, не зная, падать ему в бездну или гореть в этом ярком от фонарей снеге. — Нет. Ну и, — Уитакер достал из кармана штанов ту самую веточку омелы, настрадавшуюся за смену, как и они сами, — имею право. Моветоном на Рождество было не воспользоваться этим случаем. И он все равно ждал, медлил, глотая чужое дыхание с запахом вина и пряностей, пьянея от близости. Его могли оттолкнуть в грудь, осадить, образумить. Его могли послать. Его могли не хотеть. Но его хотели – рука Робби накрыла его ладонь с омелой. С облегчением закрыв глаза, Уитакер глубоко вздохнул и поцеловал его. От сердца к горлу поднялся жар, выжимая весь воздух из легких – ему ответили, сперва нерешительно и слабо, затем все настойчивее и увереннее. На пальцы на затылке ответили сжатой на плече ладонью, на порыв ветра, колыхнувший гирлянды, ответили более сильным объятьем, соглашаясь не бороться с этим. Это не то, что требовалось исправить. Здесь не с чем было справляться. — Всегда будешь ее с собой таскать? — отстранившись от него, шутливо спросил Робби. — Если придется, — пряча омелу обратно в карман, тот пожал плечами: — Так что, есть планы на вечер? — и кивнул в сторону набережной. Этот день был однозначно проклят, ночь – однозначно благословлена. И рождественским чудом было то, как двое мужчин, уставших и молчаливых, еще долго блуждали по блестящему вечернему городу в сторону дома.